Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга «Развитие в психоанализе»




страница4/18
Дата21.02.2017
Размер5.89 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
ГЛАВА 3

ПРИРОДА И ФУНКЦИЯ ФАНТАЗИИ

Сюзн Айзекс

Введение

1. Методы исследования:

а) метод наблюдения;

б) метод психоанализа; ситуация переноса; пси­хическая жизнь до двухлетнего возраста.

2. Природа и функция фантазии:

повседневное использование термина «фанта­зия»; фантазия как первичное содержание бессозна­тельных психических процессов; галлюцинации и пер­вичная интроекция; трудности раннего развития, возникающие из-за фантазий; фантазии и слова; фан­тазии и чувственные переживания; связь ранних фан­тазий с первичным процессом; инстинкт, фантазия и механизм; фантазия, образы памяти и реальность.

Введение

Обзор работ по психоаналитической теории пока­зывает, что термин «фантазия» используется в самых разных значениях различными авторами и в различное время. Сегодняшнее его использование стало значи­тельно шире, чем ранее.

Большая часть этого расширения содержания ос­тается скрытой. Пришло время рассмотреть значение термина более отчетливо (Прим. 1).

Когда намеренно или случайно расширяется зна­чение технического термина, происходит это в связи с важной причиной: этого требуют факты и объясня­ющие их теоретические конструкции. Именно отно­шения между фактами нуждаются в более деталь­ном исследовании и прояснении. Эта глава в большей


121



степени посвящена определению «фантазии», т.е. описанию серии фактов, которые данный термин по­могает нам идентифицировать, организовать и связать с другими сериями фактов. Большая часть нижеизло­женного состоит из тщательного изучения взаимоот­ношений между различными психическими процес­сами.

По мере продвижения психоаналитической рабо­ты, особенно, анализа маленьких детей, и расширения наших знаний о ранних этапах психического развития, понимание взаимоотношений между ранними психи­ческими процессами и более поздними, специализиро­ванными видами психической деятельности, обычно называемыми «фантазиями», привело нас к расшире­нию понятия «фантазия» в том смысле, о котором бу­дет сказано ниже. (Тенденция к расширению значения термина очевидна во многих работах Фрейда, включая и обсуждение бессознательных фантазий.)1

Следует показать, что определенные психические феномены, которые были описаны различными авто­рами в общем, не обязательно в связи с термином «фан­тазия», на самом деле предполагают деятельность бес­сознательных фантазий. Соотнеся эти феномены с бессознательными фантазиями, можно достичь лучше­го понимания их истинных взаимоотношений с други-

1 В обсуждении этой работы на Британском психоаналити­ческом обществе в 1943 г. д-р Э. Джонс в связи с расширением значения термина «фантазия » сказал следующее: «Я вспоми­наю похожую ситуацию, которая сложилась много лет назад со словом «сексуальность». Критики жаловались, что Фрейд из­менил значение этого слова, а сам Фрейд, как казалось, несколь­ко раз согласился с этим. Но я всегда протестовал, утверждая, что он не менял самого значения слова, а расширил и сделал более полным содержание понятия. Этот процесс неизбежен в психоаналитической работе, поскольку многие понятия, напри­мер, такие, как «сознание», известные ранее лишь в их созна­тельном смысле, должны быть расширены при включении бес­сознательного значения».

ми психическими процессами, оценить по достоинству их функцию и значение в психической жизни.

Эта глава не призвана установить какое-либо опре­деленное содержание фантазии. Она посвящена при­роде и функции фантазии в целом и ее месту в психи­ческой жизни. Реальные примеры фантазий будут использованы для иллюстративных целей, но не пред­полагается, что эти примеры разъясняют вопрос. Они и не отбирались систематически. В действительности те же самые доказательства, которые подтверждают существование фантазий даже в самом раннем возрас­те, дают некоторые указания относительно их конк­ретного характера. Однако принятие общих доказа­тельств активности фантазий с самого начала жизни и места фантазии в психической жизни в целом не озна­чает автоматического принятия определенного содер­жания фантазий в определенном возрасте. Связь со­держания с возрастом может стать понятной из последующих глав, которым данная глава проклады­вает путь разработкой общих положений.

Чтобы понять природу и функцию фантазии в пси­хической жизни, необходимо исследовать ранние ста­дии психического развития, примерно три первых года жизни. Часто мы слышим скептические замечания по поводу возможности понять психическую жизнь пер­вых лет вообще — в противоположность наблюдению последовательности и развития поведения. На самом деле мы далеки от стремления положиться на простое воображение или на игру в отгадки, даже если это ка­сается первого года жизни. Когда все наблюдаемые факты поведения рассматриваются в свете аналити­ческого знания, полученного от взрослых и детей старше двух лет, с которыми устанавливается связь согласно ана­литическим принципам, мы приходим к гипотезам, име­ющим высокую степень достоверности, и некоторым убеждениям относительно ранних психических про­цессов.


123




Наши взгляды на фантазии раннего возраста почти полностью основаны на предположениях, но это истин­но для любого возраста. Бессознательные фантазии все­гда выводятся, а не исследуются прямым наблюдением, техника психоанализа в целом основана на выводимом знании. Как часто подчеркивается, подразумевая и взрослого, пациент не говорит нам прямо ни о своих бес­сознательных фантазиях, ни о предсознательном сопро­тивлении. Мы часто можем наблюдать чувства и отно­шения, которые не осознаются самим пациентом. Эти и многие другие наблюдаемые данные (вроде тех, что при­ведены ниже) делают для нас возможным и даже необ­ходимым сделать вывод, что в данном случае действуют такие-то сопротивления или фантазии. Это — истинно как для маленьких детей, так и для взрослых.

Данные, которые мы рассмотрим здесь, трех видов. Представленные выводы основаны на слиянии этих линий доказательств.

А) Рассмотрение отношений между определенно установленными фактами и теориями, многие из кото­рых хотя и известны в психоаналитических кругах, раз­рабатываются относительно изолированно. Рассмотрен­ные в целом, эти отношения требуют выдвижения новых постулатов, которые и будут предложены. С помощью этих постулатов достигается более высокая степень ин­теграции и адекватность понимания.

Б) Клинические данные, полученные аналитиками из анализа детей и взрослых всех возрастов.

В) Данные наблюдений (неаналитические наблюде­ния и экспериментальные данные) за младенцами и ма­ленькими детьми с помощью различных средств, полу­ченных в распоряжение наукой о детском развитии.

1. Методы изучения



А) Методы наблюдения

Прежде чем рассмотреть наше основное положе­ние, полезно сделать краткий обзор фундаментальных

принципов метода, который снабжает нас материалом для выводов относительно природы и функции фанта­зии и который представлен как в клинических (психо­аналитических) исследованиях, так и в последних ис­следованиях, посвященных развитию поведения.

Многообразные техники для исследования опреде­ленных аспектов детского развития были разработаны в последние годы. Примечателен тот факт, что исследо­вания с помощью наблюдения, касающиеся развития личности и социальных взаимоотношений, особенно те, которые стремятся достичь понимания мотивов и пси­хических процессов вообще, уделяют все больше вни­мания определенным методологическим принципам, которые мы сейчас обсудим. Эти принципы делают их ближе к клиническим исследованиям, формируя цен­ную связь между методом наблюдения и аналитичес­кой техникой. Это: а) внимание к деталям; 6) наблюде­ние контекста; в) изучение генетической непрерывности.

а) Все серьезные работы в области детской психоло­гии в последние годы могут быть приведены в качестве примеров растущего почтения к необходимости повы­шенного внимания к точным деталям детского пове­дения, каков бы ни был научный интерес: эмоциональ­ные, социальные, интеллектуальные, моторные или манипулятивные навыки, восприятие или речь. Иссле­дования раннего развития Гиззел, Ширли, Бейли и мно­гих других служат примером этого принципа. Такими примерами могут быть и исследования поведения мла­денцев, проведенные Д.В. Винникотт и М.М. Миддлмор (Прим. 2). Исследования поведения детей в ситуации кормления, проведенные Миддлмор, продемонстриро­вали, насколько разнообразны и сложны оказываются даже ранние реакции младенцев, если их отмечать и срав­нивать в мельчайших деталях, и насколько сильно тон­кие переживания ребенка, например, при укачивании или кормлении, влияют на успешность развития чувств и фантазий, а также психической жизни вообще.
125




Большая часть наблюдательной и эксперименталь­ной техник разработана для облегчения точных на­блюдений и регистрации деталей поведения. Позже мы вернемся к большому значению этого принципа в психоаналитической работе и тому, как это помогает нам открыть содержание ранних фантазий.

б) Принцип регистрации контекста наблюдаемых данных имеет важнейшее значение, как в случае кон­кретного примера или разновидности социального по­ведения, так и в отношении конкретной игры, вопро­сов, задаваемых ребенком, стадий развития речи — какими бы ни были наблюдаемые данные. Под «кон­текстом» я понимаю не просто описание последова­тельности поведенческих актов, но также и все непос­редственные условия (setting) этого поведения, его эмоциональную и социальную ситуацию. В отноше­нии фантазии, например, мы должны отмечать, когда ребенок сказал то или это, играл в ту или иную игру, воспроизводил тот или другой ритуал, овладел (или утратил) тот или другой навык, требовал или отка­зался от определенной награды, демонстрировал при­знаки тревоги, потрясения, триумфа, веселья, аффек­тации или других эмоций? Кто присутствовал или отсутствовал в это время, каково общее эмоциональ­ное отношение или чувства в данный момент в отно­шении этих взрослых или товарищей по игре, какие потери, ограничения, удовлетворения переживались недавно или предполагаются теперь? И так далее и тому подобное.

Важность этих принципов изучения психологичес­кого содержания конкретных данных психической жизни все в большей степени понимается исследовате­лями детского поведения, будет ли это интерес к осо­бенностям психического развития или к возникнове­нию конкретных форм поведения. Можно привести множество примеров, например, изучение врожденных основ страха С.У. Балентайна, развития речи у младен-

цев М.М. Льюис, развития симпатии у маленьких де­тей Л.Б. Мёрфи (Прим. 2).

Работа Мёрфи особенно ярко показала, как необхо­дим этот принцип в изучении социальных взаимоотно­шений, и насколько он более плодотворен, чем любые чисто количественные или статистические подходы, или изучение черт личности, производимые безотноситель­но к контексту.

Одним из выдающихся примеров того, как внима­ние к точным деталям в их общем контексте может от­крыть значение поведения во внутренней психической жизни ребенка, является описание игры 18-месячного мальчика, сделанное Фрейдом. Этот мальчик был нор­мальным ребенком среднего интеллектуального разви­тия и в целом хорошего поведения. Фрейд пишет: «Он не беспокоил родителей по ночам, честно соблюдал зап­рещение трогать некоторые вещи и ходить куда нельзя и, прежде всего, он никогда не плакал, когда мать ос­тавляла его на целые часы, хотя он и был нежно привя­зан к матери, которая не только сама кормила своего ребенка, но и без всякой посторонней помощи ухажи­вала за ним и нянчила его. Этот славный ребенок обна­ружил беспокойную привычку забрасывать все малень­кие предметы, которые ему попадали, далеко от себя в угол комнаты, под кровать и проч., так что разыскива­ние и собирание его игрушек представляло немалую работу. При этом он произносил с выражением заинте­ресованности и удовлетворения громкое и продолжи­тельное «о-о-о-о!», которое, по единогласному мнению его матери и наблюдателя, было не просто междомети­ем, но означало «прочь » (Fort). Я наконец заметил, что это игра и что ребенок все свои игрушки употреблял только для того, чтобы играть ими, отбрасывая их прочь. Однажды я сделал наблюдение, которое укрепило это мое предположение. У ребенка была деревянная катуш­ка, которая была обвита ниткой. Ему никогда не прихо­дило в голову, например, тащить ее за собой по полу,


127


т. е. пытаться играть с ней как с тележкой, но он бросал ее с большой ловкостью, держа за нитку, за сетку своей кроватки, так что катушка исчезала за ней, и произно­сил при этом свое многозначительное «о-о-о-о!», вы­таскивал затем катушку за нитку, снова из кровати, и встречал ее появление радостным «тут» (Da). Это была законченная игра, исчезновение и появление, из кото­рых по большей части можно было наблюдать только первый акт, который сам по себе повторялся без устали в качестве игры, хотя большее удовольствие, безуслов­но, связывалось со вторым актом.

Толкование игры не представляло уже труда. Оно находилось в связи с большой культурной работой ре­бенка над самим собой, с ограничением своих влечений (отказом от их удовлетворения), сказавшимся в том, что ребенок не сопротивлялся больше уходу матери. Он возмещал себе этот отказ тем, что посредством бывших в его распоряжении предметов сам представ­лял такое исчезновение и появление как бы на сцене»1.

Позже Фрейд заметил еще некоторые детали в по­ведении мальчика. «Когда однажды мать отсутствова­ла несколько часов, она была по своем возвращении встречена известием «Беби о-о-о!», которое вначале осталось непонятным. Скоро обнаружилось, что ребе­нок во время этого долгого одиночества нашел для себя средство исчезнуть. Он открыл свое изображение в стоячем зеркале, спускавшемся почти до полу, и затем приседал на корточки, так что изображение в зеркале уходило «прочь»2.

Наблюдение звуковой детали, которой мальчик приветствовал возвращение своей матери, привлекло внимание к удовольствию, которое ребенок получал от исчезновения и появления своего отражения в зерка­ле, что было убедительным доказательством его три-



1 По ту сторону принципа удовольствия (1920), с. 387—388.

1 Там же.

умфа в контроле чувства потери с помощью игры как примирения с отсутствием матери.

Фрейд также обратил внимание на игру мальчика с деревянным кольцом и на такие отдаленные факты, о которых многие наблюдатели подумали бы, что они не имеют отношения к этой ситуации: отношения ре­бенка с его матерью, его аффектация и послушание, его способность воздерживаться от причинения ей беспокойства и разрешение ее отсутствия в течение многих часов без нытья и протестов. Так Фрейд при­шел к понимаю значения игры ребенка в его социаль­ной и эмоциональной жизни, заключив, что удоволь­ствие от отбрасывания и возвращения материальных объектов было удовлетворением в фантазии желания контроля над приходами и уходами матери. На этом основании ребенок мог переносить ее реальные ухо­ды и оставаться при этом любящим и послушным.

Принцип наблюдения контекста, как, например, внимание к деталям, является неотъемлемым элемен­том техники психоанализа, проводимого и у детей, и у взрослых.

в) Третий фундаментальный принцип, ценный как для наблюдений, так и для аналитических исследова­ний, — принцип генетической непрерывности1.

Опыт доказал, что в каждом аспекте психического развития (так же как и физического), будет ли это поза, моторный и манипулятивный навык, восприятие, во­ображение, язык или ранняя логика, каждая данная фаза развивается из предшествующих фаз путем, кото­рый может быть описан вообще и в конкретных дета­лях. Эта установленная общая истина служит путево­дителем в дальнейших наблюдениях. Все исследования развития (например, Гиззел и Ширли) основаны на этом принципе. Это не означает, что развитие все время про­исходит в одинаковом ритме. Есть отчетливые кризи-



1 См. главу 2. 5

129.




сы роста, интеграция которых по самой их природе ве­дет к радикальному изменению переживаний и обеспе­чивает последующие достижения. Например, обучение ходьбе является таким кризисом. Как бы ни была дра­матична ходьба в тех изменениях, которые она прино­сит в мир ребенка, настоящая ходьба является резуль­татом длительной цепочки развития координации. Научение разговорной речи — другой такой кризис; но опять-таки каждый из нас долго готовится и предвос­хищает эту способность во всех деталях прежде, чем она установится. Так же правдой является то, что опре­деление способности говорить чисто конвенционально. Обычно она определяется как способность произносить два слова, компромиссный стандарт, используемый в це­лях сравнения, а не для обесценивания дальнейшего раз­вития. Как часто демонстрировалось, развитие речи на­чинается со звуков, издаваемых ребенком, когда он голоден или в процессе кормления с первых недель жиз­ни. С другой стороны, изменения, происходящие после овладения первыми словами, столь же разнообразны и сложны, как и те, которые происходят до этого момента.

Один аспект развития речи имеет особое значение для наших насущных проблем: понимание слов намно­го опережает способность их использовать. Реаль­ное время от того момента, когда ребенок демонстри­рует достаточно полное понимание того, что ему говорят или что говорится в его присутствии, до само­стоятельного использования слов варьируется у раз­ных детей. У некоторых высокоинтеллектуальных де­тей интервал между пониманием и использованием слов может составить один год. Этот перерыв между пониманием и использованием наблюдается в течение всего детства. Многие другие интеллектуальные про­цессы также выражаются в действиях задолго до того, как они могут быть выражены словами (Прим. 2).

Примеры рудиментарных мыслей, проявляющих­ся в действиях и в речи со второго года жизни приведе-

ны в исследованиях речевого развития М.М. Льюис. Экспериментальное исследование логического мышле­ния, проведенное Хэзлитт и другими, демонстрирует ра­боту того же принципа в более поздние годы (Прим. 2).

Общий факт генетической непрерывности, в частно­сти, в речевом развитии, имеет особое значение в связи со следующим вопросом: «Активны ли фантазии у ре­бенка в то время, когда определенные влечения впервые начинают доминировать над его поведением и его чув­ствами, или они становятся активными лишь ретроспек­тивно, когда он может выразить свои переживания сло­вами?». Доказательства убедительно свидетельствуют в пользу того, что фантазии активизируются вместе с влечениями, из которых они возникают1.

Генетическая непрерывность характерна для любо­го аспекта развития во всех возрастах. Нет причин со­мневаться в том, что она истинна для фантазий также, как для поведения и логического мышления. На самом деле, не является ли большим достижением психоана­лиза демонстрация того, что развитие инстинктивной жизни, например, имеет непрерывность, не понимае­мую до работ Фрейда? Суть фрейдовской теории сек­суальности заключается именно в факте прослежива­ния детальной непрерывности развития.

Возможно, ни один психоаналитик не подвергнет сомнению этот абстрактный принцип, но не всегда при­нимается то, что стоит за ним. Установленный прин­цип генетической непрерывности является конкрет­ным инструментом познания. Он вынуждает нас не принимать ни один факт поведения или психический процесс как sui generis, готовую или внезапно возник­шую данность, но рассматривать их как этапы развива­ющейся последовательности. Мы стремимся просле­дить их назад через ранние и рудиментарные формы к

1 Этот вопрос связан с проблемой регрессии, которая об­суждается в главе 5.

131


самым зачаточным. Точно так же от нас требуется рас­смотрение фактов как проявлений процесса роста, ко­торый приведет к более поздним и более развитым фор­мам. Необходимо не только изучать желудь, чтобы понять дуб, но и знать дуб, чтобы понять желудь (Прим. 2).

Б) Метод психоанализа

Три вышеперечисленных способа получения дан­ных о психической жизни — регистрация контекста, наблюдение деталей и рассмотрение фактов в процес­се развития — являются неотъемлемыми аспектами работы психоанализа. Они на самом деле являются ды­ханием его жизни и служат для прояснения природы и функций фантазии, равно как и других психических феноменов.

Наблюдение деталей и контекста настолько тесно связаны в аналитической работе, что их необходимо вкратце рассмотреть вместе. Работая с взрослыми па­циентами и детьми, аналитик не только слушает все детали актуального содержания замечаний и ассоциа­ций пациента (включая то, что сказано, и то, что не ска­зано), но и отмечает, где был сделан акцент и насколь­ко он соответствует ситуации. Повторения сказанного в необычном аффективном и ассоциативном контек­сте; изменения в рассказе пациента о событиях про­шлого и в описаниях людей из его окружения; проис­ходящие время от времени изменения в способах обращения к людям и обстоятельствам (включая име­на, которые пациент им дает), — все это служит для определения характера и активности фантазий, дей­ствующих в его психике. Той же цели служат индиви­дуальные особенности речи, фразы или формы описа­ния, метафоры или общий вербальный стиль. Другими данными являются выбор пациентом фактов из всего произошедшего, отрицания (например, событий, о ко­торых он рассказывал прежде, психологических со­стояний, которые были бы уместны в той ситуации, о

которой он говорит, реальных объектов, которые он ви­дел, или событий, которые происходили в кабинете аналитика, фактов его личной жизни, которые с опре­деленностью можно вывести из его предшествующих рассказов о себе и своей семье, или фактов, которые известны пациенту об аналитике, или событий в обще­ственной жизни, таких, как война или бомбежка). Ана­литик регистрирует манеры и особенности поведения пациента, с которыми он входит и покидает кабинет, способ приветствовать аналитика или прощаться с ним, все детали жестикуляции и интонации, ритма речи, из­менений в самовыражении и настроении. Также его внимание обращено на все признаки аффекта и отри­цания аффекта в их качестве, интенсивности и ассоци­ативном контексте. Эти и многие другие детали допол­няют свободные ассоциации и сновидения пациента и помогают раскрыть его бессознательные фантазии (сре­ди прочих психических фактов). Конкретная ситуация, имеющая место во внутренней психической жизни па­циента в данный момент, постепенно становится ясной, равно как и связь текущих проблем с ранними ситуа­циями и реальными переживаниями его личной ис­тории.

Третий принцип, принцип генетической непрерыв­ности, впечатан в психоаналитический подход в целом, во всю его пошаговую работу.

Открытие Фрейдом фаз либидинозного развития и последовательности различных проявлений сексуаль­ных желаний от младенчества к зрелости не только полностью подтверждается с каждым анализируемым пациентом, но, как и любое удачное теоретическое обобщение, становится надежным инструментом по­нимания новых данных.

Наблюдаемое в аналитическом поле развитие фан­тазии, постоянное и развивающееся взаимодействие между психической реальностью и знанием о реаль­ном мире, находится в полном соответствии с данными

133




и обобщениями, полученными в других областях, та­ких, как телесные навыки, восприятие, речь и логичес­кое мышление. Как внешние факты поведения, так и развитие фантазии мы должны рассматривать как зве­но развивающейся последовательности, чье начало может быть прослежено назад в прошлое и чьи даль­нейшие, более зрелые формы могут быть устремлены в будущее. Понимание того, что содержание и форма фантазии в любое конкретное время связаны с фазами развития инстинктов и Эго, должно всегда присутство­вать в разуме аналитика. Сделать это понятным для пациента (в конкретных деталях) — неотъемлемая часть работы.

Именно уделяя внимание деталям, содержанию по­ведения и речи пациентов, их сновидениям и ассоциации ям, Фрейду удалось открыть в психической жизни дей­ствие фундаментальных инстинктивных влечений, а также обнаружить различные процессы — так называ­емые «психические механизмы», посредством которых выражаются и контролируются импульсы и чувства, а также достигается приспособление к окружающей дей­ствительности. Эти «механизмы» очень разнообразны по типу и многие из них рассмотрены весьма тщательно. По мнению современных авторов, все эти механизмы тесно связаны с определенными видами фантазий, а те, в свою очередь, определяют характер этой связи.

Открытия Фрейда практически полностью были сделаны на основании анализа взрослых, дополненно­го наблюдениями за детьми, Мелани Кляйн в непос­редственной аналитической работе с детьми от двух лет и старше использовала все ресурсы аналитической тех­ники, применив игру детей с материальными объекта­ми, их игры и активность с аналитиком, их рассказы о том, что они делают и чувствуют или что происходит во внешней жизни. Ролевые и манипулятивные игры ма­леньких детей дают примеры тех разнообразных пси­хических процессов (а следовательно, как мы увидим,

и фантазий), которые впервые были отмечены Фрей­дом в сновидениях и невротических симптомах взрос­лых. В отношении ребенка к аналитику, как и в случае со взрослыми, фантазии, возникшие на самых ранних этапах жизни, повторяются и проигрываются в очевид­ной и очень драматической манере, богатой живыми деталями.



Ситуация переноса

Изучение контекста, деталей и непрерывности раз­вития в эмоциональных отношениях пациента к свое­му аналитику особенно плодотворно для понимания фантазий. Как хорошо известно, Фрейд быстро обна­ружил, что пациенты повторяют по отношению к свое­му аналитику те ситуации чувств и желаний, психичес­ких процессов вообще, которые они ранее переживали по отношению к другим людям во «внешней жизни», в прошлом. Этот перенос на аналитика ранних желаний, агрессивных импульсов, страхов и других эмоций, под­тверждается каждым аналитиком.

Личность, отношения и намерения, даже внешние данные и пол аналитика, как они видятся и пережи­ваются 6 психике пациента, изменяются от одного дня к другому (даже ежеминутно) в соответствии с изменениями во внутренней жизни пациента (вызы­ваются ли эти изменения словами аналитика или вне­шними событиями). Другими словами, отношение пациента к своему аналитику практически полнос­тью состоит из бессознательных фантазий. Фено­мен «переноса» является не только доказательством существования и деятельности фантазии у каждого анализируемого, ребенка или взрослого, больного или здорового; этот феномен, рассматриваемый в деталях, позволяет также обнаружить конкретный характер ра­ботающих фантазий в определенных ситуациях и их влияние на другие психические процессы. «Перенос» оказался основным инструментом в понимании того,

135



что происходит в душе пациента, в исследовании и вос­становлении его ранней истории; раскрытие фантазий переноса и прослеживание их связи с ранними пере­живаниями и ситуациями текущего момента становит­ся главным средством «излечения».

Повторение ранних ситуаций и их «отыгрывание» в переносе уводит нас далеко назад, за самые ранние сознательные воспоминания; пациент (взрослый или ребенок) часто показывает нам, с весьма драматичес­кими и живыми деталями, чувства, стремления и отно­шения, присущие не только ситуации детства, но так­же и самым первым месяцам младенчества. В своих фантазиях по отношению к аналитику пациент нахо­дится далеко в прошлом, в начале своей жизни. Про­следить эти фантазии в их контексте и понять их в де­талях значит получить прочное знание о том, что на самом деле происходило в психике человека, когда он был ребенком.

Психическая жизнь до двухлетнего возраста

Для понимания фантазии и других психических про­цессов у детей от двух лет и далее мы имеем не только данные наблюдаемого поведения, но также и полные ре­сурсы аналитического метода, используемого напрямую.

Если мы обратимся к детям младше двух лет, мы сможем использовать инструменты для изучения их реакции на раздражители, их спонтанную активность, признаки аффектов, игры с людьми и материальными предметами, а также все разнообразие их поведения. Во-первых, мы уже описали принципы наблюдения — ценность описания контекста, регистрации точных де­талей, рассмотрения данных, наблюдаемых в конкрет­ный момент времени, как звена в последовательности, которую можно проследить в обоих направлениях. Во-вторых, у нас есть представление, почерпнутое из пря­мого аналитического изучения психических процессов, столь ясно выраженных в сходных типах поведения

(являющихся продолжением более ранних) у детей старше двух лет; кроме того, данные, полученные из повторяющихся ситуаций, эмоций, отношений и фан­тазий в «переносе», развивающемся в процессе анали­за детей старшего возраста и взрослых.

Опираясь на эти инструменты, с известной долей вероятности можно сформулировать некоторые гипо­тезы относительно ранних стадий фантазирования, обучения и психического развития в целом. В нашем понимании существуют пробелы, которые, в связи с природой этой области знания, требуют времени для прояснения. И наши выводы не столь определенны, как те, что касаются более поздних этапов развития. Но есть многое, что понятно и теперь, и многое, что ждет лишь уточнения дальнейших наблюдений или больше­го количества пациентов с целью установления корре­ляций между наблюдаемыми фактами и достижения более высокой степени понимания.

2. Природа и функция фантазии

Вернемся к нашему основному тезису. Как было ска­зано, именно на основе объединения различных цепо­чек данных должно обсуждаться сегодняшнее значение понятия фантазии. Рассмотрение фактов и теории вы­зывает необходимость пересмотра использования это­го термина.

Повседневное использование термина «фантазия »

Среди исследователей психоаналитиков этот тер­мин часто используют, в согласии с повседневным язы­ком, для обозначения лишь сознательных «фантазий », сновидений наяву. Но открытия Фрейда вскоре при­вели его к доказательствам существования бессозна­тельных фантазий. Это значение слова необходимо. Английские переводчики Фрейда приняли особое на­писание слова «phantasy» с «ph», чтобы отличать пси­хоаналитическое его значение, в основном или полное-

137


тью бессознательные фантазии, от повседневного «fantasy», обозначающего сознательные мечты наяву. Психоаналитический термин «фантазия» обозначает бессознательное психическое содержание, которое может стать, а может и не стать сознательным.

Понятие бессознательной фантазии приобрело большое значение, в частности, вследствие появления работ Мелани Кляйн о ранних стадиях развития.

Кроме того, термин «фантазия» часто используется для противопоставления «реальности ». Последнее слово принимается как идентичное с «внешними», «материаль­ными », или «объективными » фактами. Но когда внешняя реальность называется «объективной» реальностью, до­пускается неявное предположение, отрицающее объек­тивность психической реальности как психического факта. Некоторые аналитики стремятся противопоста­вить «фантазию» и реальность таким образом, чтобы обесценить динамическую важность фантазии. Сходно использование слова «фантазия » для обозначения чего-то, что «просто » или «только » воображается, как что-то нереальное, в противоположность чему-то настоящему, что происходит с человеком. Такое отношение стремит­ся обесценить психическую реальность и значение пси­хических процессов как таковых1.

1 Ср. Фрейд: «Самое поразительное свойство бессознатель­ных (вытесненных) процессов, к которому каждый исследова­тель привыкает только путем большого преодоления себя само­го, заключается в том, что для них критерий реальности не имеет никакого значения — мыслимая реальность приравнивается к внешней действительности, желание — к осуществлению, к со­бытию... Поэтому-то надо остерегаться ошибки, как бы не вне­сти в вытесненные психические образования оценку реального мира или недостаточно высоко оценить значение фантазий толь­ко потому, что они нереальны, или же пытаться вывести невро­тическое чувство вины из чего-нибудь другого на том основа­нии, что нет налицо действительно совершенного преступления » (Положения о двух принципах психической деятельности (1911), с. 88—89).

Психоанализ показал, что качество «быть «просто» или «только» воображаемым» не является наиболее важным критерием для понимания человеческой души. Когда и при каких обстоятельствах психическая реаль­ность находится в гармонии с внешней реальностью — это лишь одна часть общей проблемы понимания пси­хической жизни в целом; очень важная часть, но не единственная. Позже мы вернемся к этой проблеме.

Открытие Фрейдом динамики психической реально­сти начало новую эпоху психологического понимания.

Фрейд показал, что внутренний мир души имеет соб­ственную живую реальность, со своими динамическими законами и характеристиками, отличными от таковых окружающего мира. Для понимания сновидения и че­ловека, который видит сон, его психологической исто­рии, его невротических симптомов и его нормальных интересов и характера, мы должны оставить наше пред­почтение внешней реальности и нашу сознательную ори­ентацию на нее. Подобное обесценивание внутренней ре­альности является сегодня установкой Эго в обыденной цивилизованной жизни1.

Следующий важный для нашей темы момент со­стоит в том, что фантазии также активны в нормаль­ной, как и невротической психике. Иногда многим ка­жется, что только для «невротика» психическая реальность (т. е. бессознательные фантазии) имеют огромное значение, а для «нормальных » людей их зна­чимость уменьшается до бесконечно малой величи­ны. Этот взгляд не соответствует фактам, наблюдае­мым в поведении обычных людей в повседневной жизни, или наблюдаемым посредством психоанали­тической работы в ситуации переноса. Различие меж­ду нормальностью и ненормальностью заключается в

1 «Отказ от чрезмерной оценки сознания становится необ­ходимой предпосылкой всякого правильного понимания проис­хождения психического» (Фрейд, Толкование сновидений (1900), с. 318).
139




способе обращения с бессознательными фантазиями, в особых психических процессах, с помощью кото­рых они обрабатываются и изменяются, а также в сте­пени прямого и непрямого вознаграждения в реальном мире и приспособления к нему, которых позволяют достичь подобные механизмы.

Фантазия как первичное содержание бессозна­тельных психических процессов

До сих пор мы находились на знакомой террито­рии. Однако, если мы установим более тесную связь между последними клиническими данными и некото­рыми положениями Фрейда, мы сможем сделать шаг вперед в понимании функции фантазии.

Изучение выводов, вытекающих из анализа малень­ких детей, приводит к взгляду на фантазии как на пер­вичное содержание бессознательных психических про­цессов. Фрейд не формулировал свои взгляды по этому поводу в терминах фантазии, но мы можем видеть, что такая формулировка находится в полном соответствии с его теорией.

Фрейд писал, что «...все сознательное имеет пред­варительную бессознательную стадию»1.

Все психические процессы рождаются в бессозна­тельном и только при определенных обстоятельствах становятся сознательными. Они возникают как из ин­стинктивных потребностей, так и в качестве реакции на внешние раздражители, воздействующие на инстин­ктивные потребности. <<Мы представляем себе, что у своего предела оно (Ид) открыто .соматическому, вби­рая оттуда в себя инстинктивные потребности, кото­рые находят в нем свое психологическое выраже­ние.,.}}1 (Курсив мой. — С.Л.).

1 Там же, с. 319.

1 Продолжение лекций по введению в психоанализ (1932), с. 345.

С точки зрения современных авторов, это «психо­логическое выражение » инстинкта есть бессознатель­ная фантазия. Фантазия {в первом приближении) — психическое следствие и представитель инстинкта. Нет влечения, нет инстинктивной потребности или реакции, которые бы не переживались в виде бессознательной фантазии.

Б начале своих исследований Фрейд занимался, в основном, либидинозными желаниями и его «психичес­кое выражение инстинктивных потребностей» относи­лось прежде всего к либидинозным целям. Однако его более поздние исследования, а также исследования дру­гих аналитиков, потребовали включить также и деструк­тивные импульсы.

Первые психические процессы, психические пред­ставители либидинозных и деструктивных инстинктов следует рассматривать как самые ранние истоки фан­тазии. Однако в психическом развитии ребенка фанта­зии вскоре становятся также средством защиты от тре­воги, средством вытеснения и контроля инстинктивных потребностей и выражением репаративных желаний. Связь между фантазией и исполнением желаний все­гда подчеркивалась; но наш опыт показывает, что боль­шинство фантазий, как и невротические симптомы, слу­жат и другим целям, кроме исполнения желаний, например, отрицанию, поддержке, всемогущему кон­тролю, возмещению (reparation) и т. д. Конечно, прав­да, что в широком смысле все эти процессы служат удовлетворению желаний, нацелены на снижение на­пряжения, тревоги и вины, но полезно выделять раз­личные виды этих процессов и их конкретные цели.

Все импульсы, все чувства, все модели защит пере­живаются в фантазии, которая дает им психическую жизнь и показывает их направленность и цель.

Фантазия представляет конкретное содержание потребности или чувства (например, желание, тревога, триумф, любовь или сожаление), доминирующих в пси-


141


хике в данный момент. На первых этапах жизни суще­ствует множество бессознательных фантазий, которые принимают конкретные формы в связи с катексисом определенных телесных зон. Более того, они возникают и превращаются в сложные паттерны в соответствии с возникновением, исчезновением и модуляцией первич­ных инстинктивных импульсов, которые они выража­ют. Мир фантазии демонстрирует то же калейдоскопи­ческое разнообразие содержания, что и сновидения. Эти изменения происходят отчасти в связи с внешними воз­действиями, а отчасти — в связи с взаимодействием са­мих первичных инстинктивных потребностей между собой.

В этом месте будет полезно привести примеры не­которых конкретных фантазий, однако без обсужде­ния возраста и временных отношений между этими ре­альными примерами.

Пытаясь привести примеры таких фантазий, мы, естественно, должны перевести их в слова. Мы не мо­жем описать или обсудить их, не делая этого. Очевид­но, что это не есть их естественный вид и мы неизбежно привносим чуждый элемент, присущий более поздним этапам развития и предсознательной психике. (Позднее мы обсудим более полно связь между фантазией и ее вербальным выражением.)

На основании принципов наблюдения и интерпре­тации, которые были описаны и которые прочно уста­новились в психоаналитической работе, мы можем зак­лючить, что когда ребенок демонстрирует свое желание материнской груди, он переживает желание как конк­ретную фантазию: «Я хочу сосать сосок». Если жела­ние очень сильно (возможно, в связи с тревогой), он может почувствовать: «Я хочу всю ее съесть ». Возмож­но, для предотвращения ее потери или потери собствен­ного удовольствия он почувствует: «Я хочу иметь ее внутри меня». Если он чувствует нежность, он может иметь фантазию: «Я хочу погладить ее по лицу, пошле-

пать и прижаться к ней». В другое время, когда он фрустрирован или возбужден, его влечения могут прини­мать агрессивный характер, он может переживать это, например, так: «Я хочу укусить грудь», «Я хочу раз­бить ее на кусочки». Или, если доминируют импульсы мочеиспускания, он может чувствовать: «Я хочу по­мочиться и обжечь ей кожу». Если такими агрессив­ными желаниями провоцируется тревога, он может фантазировать: «Меня самого мать должна резать или кусать». А когда фантазия относится к его внутренне­му объекту, груди, которая была съедена и сохраняет­ся внутри, он может пожелать извергнуть ее и чувство­вать: «Я хочу выбросить ее из себя ». Когда он чувствует потерю или печаль, он переживает, как описывает Фрейд: «Моя мать ушла навсегда ». Он может чувство­вать: «Я хочу вернуть ее назад, я должен иметь ее сей­час», а затем попытаться преодолеть чувства потери, тоски и беспомощности с помощью фантазий, выра­жающихся в аутоэротическом удовлетворении, напри­мер, сосании пальца или игре с гениталиями: «Если я сосу палец, я чувствую, что она снова здесь, принадле­жит мне и доставляет мне удовольствие как часть меня самого». Если после атаки на мать и нанесения ей ущер­ба в фантазии снова возникают либидинозные жела­ния, он чувствует, что хотел бы восстановить мать и фантазирует: «Я хочу сложить кусочки обратно», «Я хочу сделать ее лучше», «Я хочу накормить ее, как она кормила меня » и т. д. и т. п.

Эти фантазии не просто возникают и исчезают в соответствии с изменениями внутренних импульсов, провоцируемых внешними обстоятельствами; они со­существуют одновременно, бок о бок, даже если они противоречат друг другу. Это похоже на то, как в сно­видении взаимоисключающие желания могут суще­ствовать и выражаться одновременно.

Кроме того, ранние психические процессы имеют всемогущий (omnipotent) характер. Под давлением
143


инстинктивного напряжения ребенок в первые дни жизни чувствует не только: «Я хочу», но и: <<Я делаю то или это со своей матерью»; «Я имею ее внутри», когда он хочет этого. Желание и влечение, будь то лю­бовь или ненависть, либидинозные или деструктив­ные импульсы, переживаются как реализующиеся по отношению к внутреннему или внешнему объекту. Частично это связано с огромной силой его желаний и чувств. В первые дни жизни желания заполняют весь мир. Очень медленно ребенок научается различать желание и действие, внешние факты и свои чувства по отношению к ним. Степень дифференциации частич­но зависит от стадии развития, достигнутой к этому моменту, а частично — от силы самого желания или эмоции. Понимание всемогущего характера ранних желаний и чувств опирается на взгляды Фрейда от­носительно галлюцинаторного удовлетворения мла­денца.



Галлюцинации и первичная интроекция

Фрейд пришел к выводу (изучая бессознательные процессы взрослых), что в начале психической жизни «... желанное выдвигалось просто в виде галлюцина­ции, как это и теперь еще еженощно происходит в на­ших сновидениях». Он называл это «попыткой удов­летворения путем галлюцинации»1.

Что же, в таком случае, галлюцинирует ребенок? Мы можем предположить, что, в связи с деятельнос­тью оральных желаний, во-первых, сосок, затем грудь, и, позже, мать как целостную фигуру. Он гал­люцинирует сосок и грудь, чтобы насладиться ими. Как мы можем видеть из его поведения {сосательные движения, сосание собственной губы и, позднее, паль­цев и т. д.), галлюцинации не являются просто кар-

1 Положения о двух принципах психической деятельности (1911), с. 83.

тинкой, но приносят ему то, что он хотел бы делать с желаемым объектом, который он воображает (фан­тазирует). Весьма возможно, что галлюцинации ра­ботают лучше в периоды менее интенсивного инстин­ктивного напряжения, возможно, в тот момент, когда ребенок только наполовину пробудился и почувство­вал голод, но все еще лежит спокойно. По мере уси­ления напряжения, голод и желание сосать грудь ста­новятся сильнее, галлюцинации разрушаются. Боль фрустрации вызывает все большее желание, стрем­ление вобрать в себя грудь целиком и оставить ее внут­ри как источник удовлетворения; и это на какое-то время осуществляется в воображении или галлюци­нациях всемогущим образом. Мы должны признать, что инкорпорация груди связана с самыми ранними формами фантазийной жизни. Тем не менее, подоб­ный образ внутренней удовлетворяющей груди может разрушиться, если фрустрация продолжается, голод не удовлетворяется, а инстинктивное напряжение становится слишком сильным для того, чтобы его от­рицать. Психику заполняют бешенство и жестокие агрессивные фантазии, что требует нового приспособ­ления.

Давайте посмотрим, что говорил Фрейд об этой си­туации.

Он пишет: «"Я"» не нуждается во внешнем мире, по­скольку оно аутоэротично, но оно получает из этого мира объекты вследствие переживаний, влечений к са­мосохранению и не может избежать того, чтобы не вос­принимать в течение некоторого времени внутренних раздражений влечений как неприятных. Находясь во власти принципа удовольствия, "я" проделывает даль­нейшее развитие. Оно воспринимает в себя предлагае­мые объекты, поскольку они являются источниками наслаждения, интроецирует их в себя (по выражению Ференци), а с другой стороны, отталкивает от себя все, что внутри него становится поводом к переживанию

145



неудовольствия, неприятного (см. ниже механизм про­екции)»1.

Хотя, описывая интроекцию, Фрейд не использует выражение «бессознательная фантазия >>, понятно, что его представления совпадают с нашим тезисом об ак­тивности бессознательных фантазий в ранние периоды жизни.



Трудности в раннем разбитии, рождающиеся из

фантазий

Значение многих из известных трудностей раннего детского возраста (например, связанных с кормлением и выделениями, страхом чужих, тревогой, связанной с одиночеством и т. д.) может быть понято лучше, если мы рассмотрим их как проявления ранних фантазий.

Фрейд прокомментировал некоторые из этих про­блем. Например, он пишет о «... ситуации ребенка, ко­торый сталкивается с чужим, а не со своей матерью» и после обсуждения тревоги ребенка добавляет, «...вы­ражение его лица и его плач доказывает, что, кроме все­го прочего, он чувствует боль... Как только он потерял свою мать, он ведет себя так, как будто больше никог­да не встретится с ней»2.

Фрейд также упоминает о «... неправильном пони­мании фактов ребенком».

Под болью Фрейд явно подразумевает не телесную, но душевную боль. А душевная боль имеет содержа­ние, значение и предполагает наличие фантазии. Со­гласно представленному здесь взгляду, когда ребенок «ведет себя так, как будто никогда не увидит мать», это означает, что в его фантазии она уничтожена его собственной ненавистью и жадностью, потеряна на­всегда. Его представление об отсутствии матери окра­шено собственными чувствами ребенка по отношению

1Влечения и их судьба (1915), с. 119—120.

2Inhibitions, Symptoms and Anxiety (1926), р. 167.

к ней — его желанием и непереносимостью фрустра­ции, ненавистью и результирующей тревогой. Его «не­правильное понимание фактов » является тем же, что и «субъективная интерпретация» восприятия ее отсут­ствия, как характеризует фантазию Джоан Райвери1.

В другом случае, говоря об оральной фрустрации, Фрейд писал: «Кажется, что жадность ребенка к свое­му первому питанию вообще неутолима, что он никог­да не примирится с утратой материнской груди... С от­нятием от груди связан, вероятно, и страх перед отравлением. Яд — это пища, которая делает кого-то больным. Может быть, что и свои ранние заболевания ребенок сводит к этому отказу»2.

Как может ребенок «сводить свои ранние заболе­вания к этому отказу », если он не переживает эту фру­страцию в душе и не сохраняет о ней бессознательные воспоминания? В то время, когда он испытывает фру­страцию, она является не просто телесным событием, но также и психическим процессом, т. е. фантазией — фантазией о плохой матери, которая вызывает боль и чувство потери. Фрейд писал, что страх отравления связан с отлучением от груди. Он не развил этой свя­зи. Но, как показала работа Мелани Кляйн, это пред­полагает существование фантазии об отравляющей груди.

Описывая чувства маленькой девочки, Фрейд ука­зывал на «относящийся к матери страх быть убитой »3.

1 Глава 2.

2 Продолжение лекций по введению в психоанализ (1932),

с. 376.


3 Female Sexuality (1931). (Ср. Продолжение лекций по введе­нию..., (1932), с. 374. — Прим. науч. ред.) Эти случайные замеча­ния Фрейда о детских фантазиях демонстрируют, как интуитив­ное озарение гения, научно не поддерживаемое и необъяснимое в его время, находит подтверждение в работах его последовате­лей. Именно этим мы обязаны Мелани Кляйн и ее наблюдениям за поведением детей.

147





Теперь, говоря о «страхе быть убитым матерью», мы имеем в виду фантазию убивающей матери. В на­шей аналитической работе мы находим, что фантазия «убивающей матери» преобладает над фантазией, в которой мать атакуется жаждой убийства самого ре­бенка. Иногда фантазия о мстительной матери может получить сознательное выражение в словах в более позднем возрасте, как это случилось у маленького мальчика, описанного доктором Эрнестом Джонсом.

Этот мальчик сказал о соске матери, которую уви­дел, когда она кормила грудью младшего ребенка: «Так вот чем ты меня кусала ». Здесь произошло то, с чем мы сталкиваемся при анализе каждого пациен­та, — ребенок спроецировал собственные оральные агрессивные желания на объект этих желаний, грудь своей матери. В его фантазии, которая сопровождала эту проекцию, она (мать или ее грудь)-собирается ра­зорвать его на мелкие кусочки, что он сам хотел сде­лать с ней.



Фантазия и слова

Теперь мы должны вкратце рассмотреть связь между фантазиями и словами.

Первичные фантазии, представляющие самые ран­ние импульсы желания и агрессии, выражаются в пси­хических процессах, отстоящих очень далеко от слов и осознанного, связного мышления. Они определяются логикой эмоций. В последующем при некоторых об­стоятельствах (иногда в спонтанной игре ребенка, иног­да только в процессе анализа) появляется возможность и способность выразить их словами.

Множество доказательств свидетельствует в поль­зу того, что фантазии активны задолго до появления речи, и что даже у взрослых они действуют наряду и независимо от слов. Значения, подобно чувствам, на­много старше, чем речь, и сходны в расовом и детском переживании.

И в детстве, и во взрослой жизни мы живем, чувству­ем, действуем и фантазируем далеко за пределами вер­бальных значений. Например, некоторые из наших снов показывают, какие драмы мы можем переживать, пользуясь лишь визуальными образами. Из примеров рисунка, живописи и скульптуры, а также мира искус­ства в целом мы знаем, что богатство скрытых значе­ний может скрываться даже в форме, цвете, линии, дви­жении, массе, сочетании форм и цветов или мелодии и гармонии в музыке. В общественной жизни мы на лич­ном опыте убеждаемся в том, что можем многое пони­мать прямо из выражения лица, тона голоса, жестов1, не пользуясь словами; мы узнаем, как много значений скрыто в том, что мы воспринимаем, часто вообще без слов, а иногда даже вопреки произносимым словам. Все это, воспринимаемое или воображаемое, является на­бором переживаний (experience). Слова являются сред­ством отнесения к опыту (experience), настоящему или воображаемому, но не идентичны с ним и не могут его заменить. Слова могут вызывать чувства, образы и дей­ствия, или обозначать ситуации; это возможно, по­скольку они являются знаками переживаний, при этом не будучи их главным материалом.

Фрейд очень ясно выразил эту мысль, неоднократ­но повторяя, что слова принадлежат только сознатель­ному миру, а не сфере бессознательных чувств и фан­тазий. Он утверждал, что мы наделяем любовью и интересом реальных людей, а не их имена (Прим. 3.).

О зрительной памяти он писал: «...Она ближе бес­сознательному процессу, чем мысли, оформленные в слова, и, несомненно, старше последних, как онтогене­тически, так и филогенетически»2.

1 «Когда леди поднимает тост за джентльмена только свои­ми глазами, а он дает ей обещание своими, можем ли мы счи­тать, что разговора не было лишь потому, что не прозвучал ни один глагол и ни одно существительное?», — Сэмуэль Батлер.

2 The Ego and the Id (1923), р. 23.
149


Возможно, наиболее убедительным доказатель­ством активности фантазий без слов является суще­ствование истерических конверсионных симптомов. В этих известных невротических симптомах больные люди обращаются к примитивному довербальному язы­ку и используют ощущения, позы, жесты и висцераль­ные процессы для выражения эмоций, бессознатель­ных желаний и убеждений, т. е. фантазий. Психогенный характер таких телесных симптомов, впервые обнару­женный Фрейдом и прослеженный Ференци, подтвер­ждается каждым аналитиком; их прояснение является общим в работе с различными пациентами. Каждая де­таль симптома, оказывается, имеет конкретное значе­ние, т. е. выражает конкретную фантазию. Различные изменения в форме и интенсивности ощущений в пора­женной части тела отражают изменения фантазии в ответ на внешние события или внутреннее напряжение.

Мы однако зависим не только от таких общих, даже весьма убедительных, соображений, полученных от взрослых и детей старшего возраста. Можно собрать достаточно прямых доказательств того, что в психике маленького ребенка фантазии доминируют задолго до того, как их содержание может быть передано словами.

В качестве примера: маленькая девочка

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18