Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга «Развитие в психоанализе»




страница3/18
Дата21.02.2017
Размер5.89 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
ГЛАВА 2

О ПРОИСХОЖДЕНИИ

ПСИХИЧЕСКОГО КОНФЛИКТА В

РАННЕМ МЛАДЕНЧЕСТВЕ1

Джоан Райвери

Целью этой статьи является краткое обобщенное описание самых ранних процессов психологического развития ребенка, а именно проблем орально-садис­тических влечений и сопровождающей их тревоги, а также базовых защитных механизмов против них, вы­рабатываемых Эго на этой стадии развития. Особое внимание будет уделено защитной функции проекции и интроекции.

Ясно, что более полное понимание действия этих факторов в первые год или два прольет свет на раннее развитие в целом и тем самым прояснит некоторые тем­ные места в развитии Эго и происхождении Супер-Эго, равно как и в их связи с детской сексуальностью и раз­витием либидо. Любое заявление о том, что психоана­лиз способен дать понимание Эго-структуры взрослых и детей более старшего возраста, необходимо предпо­лагает возможность проследить ее развитие вспять к самым истокам. Понимание тревог и защит, которые возникают в Эго в ходе самых ранних объектных отно­шений ребенка, должно, следовательно, иметь особое значение для всей психоаналитической работы. Подоб­ная ориентация статьи не имеет целью обесценить важ-

1 Впервые опубликована в 1936 году: 1._I.J.Ps-A., XVII. Эта ста­тья была представлена на Венском психоаналитическом обще­стве 5 мая 1936 года в качестве одной из Лекций обмена, органи­зованных Британским и Венским Обществами. Темы орального садизма, проекции и интроекции, которые я, в частности, рас­сматриваю, были подняты Р. Уэлдером в его предшествующей лекции перед Британским психоаналитическим обществом в но­ябре 1935 года.

ность развития либидо или либидинозных процессов как таковых. Напротив, важность взаимодействия и связи между Эго и развитием либидо лишь сильнее высвечивает принципиальную важность инфантильных либидинозных потребностей для психического разви­тия в целом.

Пионерская работа Мелани Кляйн в Британском психоаналитическом обществе, в частности, была на­правлена на изучение этих проблем и, на мой взгляд, прямо или косвенно влияла на работу всех его членов в последние годы. Тем не менее я должна четко ска­зать, что одна отвечаю за все положения, выдвигае­мые здесь. Кроме попытки представить как целое мно­гие из теоретических выводов, сделанных нашими членами, статья является также моей персональной попыткой связать вновь полученные данные в полез­ную теоретическую гипотезу1. Я должна отказаться от стремления доказать взгляды, представленные здесь. Я также не могу рассматривать их как полнос­тью определенные и установленные. Я могу утверж­дать, что моя гипотеза основывается на всех открыти­ях Фрейда и не противоречит ни одному из основных принципов, выдвинутых им. Но она расширяет эти принципы в некоторых направлениях, которые сам он предпочел не разрабатывать. В работе «Inhibitions, Symptoms and Anxiety», рассматривая отношения меж­ду тревогой и симптомами, Фрейд тщательно описал требования Эроса, но не уделил никакого внимания

1 В связи с обобщающим и собирательным характером мате­риала, на котором основаны взгляды, изложенные здесь, а так­же с устранением деталей, неизбежным в столь общем изложе­нии, я сочла невозможным, за несколькими исключениями, де­лать конкретные ссылки на опубликованные работы других ав­торов. Для любого, знакомого с литературой, приведенной в Библиографии, мой долг перед этими авторами будет очевиден, и я хочу выразить благодарность за то проникновение и пони­мание, которые я почерпнула из их работ.
83

требованиям другого мощного первичного инстинкта (инстинкта смерти) и его связи с тревогой. Ситуации тревоги, произрастающие из взаимодействия агрессии и либидо, формируют отправную точку большей час­ти работ английских аналитиков.

Мы знаем, что никакие психоаналитические фак­ты и законы не могут быть доказаны письменно. Я сама работаю со взрослыми и могу сказать, что эта работа предоставляет серьезные доказательства истинности выводов о ранних стадиях развития. Мы можем пред­положить, в соответствии со всем полученным мате­риалом, что оральные и каннибалистические импуль­сы, имеющие отношение к очевидным эдипальным ситуациям, формируются во время использования оральной функции в качестве объектного отношения. Конкретное содержание аналитического материала, доступного сегодня, и его изобилие позволяют нам сформулировать по меньшей мере эксперименталь­ную гипотезу относительно того, что происходит в первые месяцы и годы жизни и как это увязывается с тем, что мы знаем о психическом развитии в этот пе­риод. Даже наиболее значимые части Эдипова комп­лекса, мощные сексуальные и агрессивные импульсы и фантазии вряд ли можно считать доказанными, рав­но как нельзя утверждать, что их существование ус­тановлено, лишь с помощью вне-аналитических на­блюдений. Из этого не следует, что, если ребенок не может выразить свои чувства так, чтобы мы их пони­мали, у него их нет. На самом деле, это обстоятель­ство может быть одной из причин особой чувствитель­ности к этим ранним переживаниям и их значимым последствиям. Выводы об импульсах и конфликтах, возникающих в период, когда у ребенка нет почти ни­каких средств для их прямого выражения, должны основываться на аналитическом доказательстве по­вторяемости — это единственный источник знания о бессознательном содержании психики, существую-

щем до того, как сознание и память разовьются в пол­ном объеме.

Психическая жизнь ребенка в первые недели яв­ляется нарциссической по характеру и управляется принципом «удовольствие—боль», в то время как Эго представляет собой телесное Эго. Это — стадия первичной идентификации; нарождающаяся психи­ка еще не подозревает о существовании внешнего мира. Болезненные стимулы, как внутренние, так и наружные, удовлетворяют Эго, либо вызывают не­удовольствие, например, голод или телесную боль, вызванную спазмами или вздутием (внутренне), шу­мом или потерей поддержки (внешне). Отпечатки болезненных переживаний родов сменяются более продолжительными периодами удовлетворения, которое воспринимается нарциссически. Во многих своих работах (особенно в статье «Влечения и их судьба ») Фрейд описывал как примитивное Эго реа­гирует на удовольствие и неудовольствие. Оно стре­мится сохранить удовольствие-Эго в неприкосновен­ности, идентифицируясь с приятными стимулами и диссоциируясь от всех болезненных. Всемогущество психики внутри самой себя, в субъективном мире, позволяет сделать это.

Фрейд дал нам это общее описание психической деятельности. Но эволюция психики от этой стадии до генитальной организации либидо, разрешения Эдипова комплекса и полного развития Супер-Эго не была прослежена во всех деталях, и мы не можем утверждать, что генетическая непрерывность меж­ду первыми и последними стадиями удовлетвори­тельным образом представлена в психоаналитичес­кой теории.

Работы Мелани Кляйн и ее последователей показа­ли, что психические процессы проекции и интроекции имеют гораздо большее значение и оказывают более существенное влияние на каждую из стадий психичес-

85

кого развития, чем это считалось до сих пор1. Мы по­лагаем, что описанная Фрейдом примитивная нарциссическая стадия представляет собой фундамент, на котором развиваются все указанные процессы. Сам Фрейд связывал уничтожение болезненных стимулов с процессом проекции. Как только несущие удоволь­ствие «хорошие» состояния отделяются от болезнен­ных «плохих», хорошие ощущения и состояния пси­хологически передаются Эго, а плохие отвергаются и удаляются. Я делаю вывод, что этот ранний психоло­гический процесс смоделирован по образцу процесса, поддерживающего жизнь на физиологическом уров­не, а именно метаболизма. Фрейд связывал нарцисси-

1 Для целей этого обзора я буду рассматривать функции про­екции и интроекции в основном как защитные механизмы от инстинктов и тревоги. Однако, как будет показано, использова­ние этих защитных механизмов в ранних объектных отношени­ях пробуждает новые ситуации тревоги, которые я рассмотрю ниже. Очевидно, что эти психические процессы (как и все ос­тальные), служат «множественным целям» (Уэлдер) и, помимо защитной, выполняют еще функцию удовлетворения инстинк­тивных потребностей, способствуют росту и развитию индиви­да в целом. Хотя я и выделяю здесь для обсуждения лишь два ранних защитных механизма, я ни в коем случае не недооцени­ваю важности множества других, действующих более или менее с начала жизни, а именно отрицания и скотомизации, которые напрямую связаны с галлюцинаторным нарциссизмом, а также собственно вытеснения. Далее, я хочу упомянуть о смещении, отвлечении от объекта, обращении к новым объектам (как за­щите от тревоги, связанной с предыдущим объектом), отрица­нии, вытеснении любви и усилении ненависти к объектам с це­лью уменьшения (опасных) желаний, связанных с этими объек­тами, стремлении к контролю над объектами и т. д. Большин­ство из этих средств, некоторые из которых до сих пор не при­знаны в качестве защитных механизмов, упоминаются в моей статье. То, что большинство защитных механизмов, включая вы­теснение, уже работают в первые месяцы жизни, неоднократно подчеркивалось Мелиттой Шмидеберг, особенно в устном общении с членами Британского психоаналитического общества.

ческую стадию с функцией сна. Я предполагаю, что пси­хологическая интроекция смоделирована как приня­тие внутрь «хорошего » питания, в то время как проек­ция следует физиологической модели выделения излишних продуктов с помощью экскреции. Мы дол­жны помнить, что этот нарциссический душевный мир является «галлюцинацией», основанной на ощущени­ях и управляемой чувствами (под властью принципа «удовольствие—боль»), совершенно аутистичной, ли­шенной не только объективности, но и прежде всего объектов1. С точки зрения всемогущества, вся ответ­ственность лежит на самости и причинная обуслов­ленность проистекает изнутри личности.

Я сказала, что этот мир лишен объективности, но с самого начала в нем существует стержень и основание для переживания объективности2. Это основание может состоять только из телесных ощущений. Переживания телесного удовольствия или боли, даже нейтральное ощущение, если оно достаточно интенсивно, скорее все­го, регистрируются как таковые и, несомненно, состав­ляют реальность, которую ничто не в силах поколебать или уничтожить. (Такие безошибочные и объективно истинные ощущения могут формировать более поздний психологический механизм проверки реальности.) Я хо­чу особо подчеркнуть, что с самого начала жизни, со­гласно собственной гипотезе Фрейда, психика реагиру­ет на реальность собственных переживаний с помощью интерпретации их — или, скорее, ошибочно интерпре­тируя их в субъективной манере, что увеличивает удо­вольствие и охраняет ее от боли. Этот акт субъектив­ной интерпретации переживания (опыта), который осуществляется с помощью процессов проекции и инт­роекции, Фрейд называл галлюцинацией; он составляет

1 1950. Я должна исправить это сегодня на «вначале не осоз­нающей внешних объектов».

2 Э. Гловер подчеркивал, что даже у детей есть определен­ного рода чувство реальности.
87


основу того, что мы называем жизнью фантазий. Жизнь фантазий индивида, таким образом, становится спосо­бом, с помощью которого реальные внешние и внутрен­ние ощущения и восприятия интерпретируются и ста­новятся доступными индивиду в его собственной психике под влиянием принципа «удовольствие—боль». (Мне кажется, что стоит лишь на мгновение задумать­ся, чтобы понять, что, несмотря на значительный про­гресс, достигнутый человеком в приспособлении к ре­альности, эта примитивная и элементарная функция его души — ложная интерпретация восприятия для соб­ственного удовольствия — все еще играет существен­ную роль даже в умах большинства цивилизованных взрослых.) Однако в самом начале реальность целиком интерпретируется ложно, восприятие существует, но его интерпретации полностью ошибочны1. Я хочу при­влечь ваше внимание к тому, что жизнь фантазий никог­да не является «чистой фантазией». Она состоит из ис­тинного восприятия и ложных интерпретаций; таким образом, все фантазии представляют собой смешение внешней и внутренней реальности.

По мере развития органов восприятия ребенок на­чинает осознавать внешний мир вокруг себя и начи­нает локализовать раздражители (параллельно с этим из телесного Эго начинает формироваться собственно Эго и начинается топографическая дифференциация психического аппарата). Но психический ответ ребен­ка на внешние стимулы на время остается таким же, как прежде; приятные внешние раздражители он оши­бочно воспринимает как часть себя самого, а неприят­ные отбрасывает и аннигилирует. И это, по моему мне­нию, может служить фундаментом для психического процесса смещения. Физический сенсорный аппарат



! Ср. Фрейд: «Воспроизведение восприятия в представле­нии не всегда есть его правдивое повторение; оно может быть модифицировано теми или иными пропусками, видоизменено слиянием различных элементов» («Отрицание», с. 369).

ребенка способен правильно локализовать раздражи­тели, но его психический аппарат смещает их для дости­жения компромисса. Это смещение объектов, стимули­рующее любовь или ненависть, а также размещение их, соответственно, «во мне» или «не-(во)-мне», может быть предшественником смещения аффектов, знако­мого нам. Первым внешним объектом является грудь, и мы предполагаем, что именно она является первой вещью, которая воспринимается как внешняя по отно­шению ко «мне», хотя наряду с этим восприятием она психически включается в «меня». Я полагаю, что ин­корпорация молока и временная инкорпорация соска являются не просто физическими прототипами интроекции, но что аффективная переоценка этой инкор­порации стимулирует и интенсифицирует как психи­ческий процесс абсорбции впечатлений в личность (интроекцию), так и активность фантазматической жиз­ни, связанной с инкорпорацией объектов. Это, по моему мнению, объясняет тесную связь, которую мы постоян­но находим между оральным либидо и интроекцией. Сосок с вытекающим из него молоком, удовлетворяю­щий как внешний, так и внутренний локус желания (рот и желудок), в то же время обнаруживается нами в каче­стве самого раннего прототипа более поздних видов удовлетворения у обоих полов, неважно, насколько раз­личных по характеру. Так, все более поздние источники удовлетворения, следуя этому механизму, в фантазии снова смещаются и интернализуются в «меня» — про­цесс, соответствующий интроекции.

Но мы должны учитывать случаи неудовольствия, достаточно сильного, чтобы преобладать и побеждать нарциссическое всемогущество. Я возьму случай, в ко­тором удовольствие минимально. Существует пробле­ма ребенка, который не будет сосать грудь, или край­ний случай больного ребенка, заброшенного или слишком истощенного. Состояние такого ребенка обычно депрессивное; он явно не получает никакого

89



удовлетворения. Более того, мы могли бы сказать, что «в нем нет жизни >>. Он явно ближе к смерти, чем вож­делеющий ребенок, который кричит. Я считаю, что Эго такого ребенка переживает реальность его состояния, его близость к смерти и опасность сил инстинкта смер­ти, действующего внутри него, а также свою беспо­мощность перед их лицом. Его тело не имеет достаточ­но жизни (Эроса), чтобы сделать возможным слияние, достаточно сильное для разрядки инстинкта смерти наружу в агрессивном акте крика, который призвал бы на помощь. Я полагаю, что такая беспомощность про­тив внутренних деструктивных сил представляет со­бой наибольшую психическую ситуацию опасности, известную для человеческого организма и что эта бес­помощность является глубочайшим источником тре­воги для человека. Это соответствует «травматичес­кой ситуации » (Фрейд) или «преэдипальной первичной тревоге» (Джонс)1. Фрейд писал (в «Inhibitions, Symptoms and Anxiety», р. 106), что ребенок переживает как опасные те состояния, в которых «он беспомощен в отношении накапливающегося напряжения». Он свя­зывал эту опасность с позднейшей кастрационной трево­гой, и об этом он говорил: «крайняя форма этой тревоги (равно, как и связанной с Супер-Эго) мне представля­ется как страх смерти (тревога за жизнь)». Однако Фрейд отрицал наличие страха смерти у младенца, даже во время рождения. Он говорил: «Мы наверняка не мо­жем предположить у новорожденного ничего, прибли­жающегося к знанию о том, что его жизнь может ис­чезнуть ». Я не предполагаю, что у ребенка может быть какой-то «вид знания». Но я считаю, что есть основа-

1 После работ Мелани Кляйн о депрессивных состояниях у нас есть основания думать, что все неврозы представляют со­бой вариации защит от этой основной тревоги. Каждый невроз включает в себя механизмы, которые становятся доступными организму по мере его развития.

ния для предположения, что ребенок может пережи­вать чувства определенного рода, так же, как любой взрослый может чувствовать себя «как будто мерт­вым », а состояние сильной тревоги часто именно тако­во. Я думаю, что данная моя гипотеза приемлема, хотя некоторые из нас могут считать, что она несовместима с другими положениями теории Фрейда, хотя и дока­зала свою ценность в разрешении многих проблем на­шей практики.



Я возьму другой типичный ответ на переживание сильного неудовлетворения — на этот раз острой, а не постоянной подострой депривации. Типичная реак­ция ребенка, например, на острый голод включает в де­ятельность все его тело: крик, раскачивание, судороги, удары, спазматическое дыхание, выделения — все яв­ные признаки сильнейшей тревоги. Аналитические дан­ные без всяких сомнений указывают на то, что реакция на накопившиеся напряжения ощущается как агрес­сивный разряд, как мы видим во всех случаях. Если эта реакция приносит требуемое удовлетворение, нарциссическая фантазия восстанавливает свою власть. Но если желанная грудь не появляется и агрессия ребенка доходит до пределов возможностей его тела, этот раз­ряд, который автоматически следует за болезненными раздражителями, сам становится сильнейшим источ­ником неудовлетворения. Ребенок задыхается и хри­пит, его глаза ослеплены слезами, уши оглохли, горло болит, прямая кишка сжата, испражнения раздража­ют его кожу. Агрессивная реакция — слишком силь­ное оружие в руках такого слабого Эго, она становится неконтролируемой и угрожает уничтожить ее владель­ца. Такие телесные переживания являются реальными и оставляют свой отпечаток в Эго, как показывает ана­литический материал. Этот след нельзя стереть или уничтожить; хотя психика постоянно использует свой нарциссический метод, проецируя все подобные ощу­щения вовне «меня».
91




Более того, сильное выражение агрессии в конце концов приводит ребенка к состоянию беспомощного истощения и безжизненности, подобное тому, кото­рое наступает в результате постоянной депривации (Эрос на какое-то время полностью израсходован.) Ко­нечный результат агрессии, направленной вовне, если она не задерживалась и не контролировалась, снова приводит к развитию наихудшей из возможных ситуа­ций, очень близкой к смерти. Таким образом, по моему мнению, с самого начала внутренние силы инстинкта смерти и агрессии ощущаются как кардинальная опас­ность, угрожающая организму1. Несмотря на все слож­ности и даже противоречия, я убеждена, что тревога, связанная с беспомощностью перед лицом внутренних деструктивных сил (сильное истощение Эроса внутри организма), составляет основной паттерн всех после­дующих видов тревоги. Далее все последующие пси­хические достижения строятся на этом фундаменте и внутри них может быть обнаружена эта ситуация в ка­честве стержня; т. е. следующие этапы развития явля­ются не просто приспособлением к внешней реальнос­ти и изменяющимся потребностям организма, но одновременно представляют собой средства защиты от первичной ситуации опасности, которая существует в самых глубинах Эго. На мой взгляд, любые психичес­кие достижения, а не только невротические симптомы, являются компромиссами и представляют собой взаи­модействие Эроса и Танатоса, они обслуживают по­требности либидо и удовлетворяют требования инстин­кта смерти, а также стремятся охранять Эго от влияния обоих инстинктов до той степени, до которой те пред­ставляют для него опасность2.

1 См. Мелани Кляйн «Психоанализ детей», глава 8; также М.Н. Серл, «Психология детского крика».

2 См. М.Н. Серл, «Сущностью Эго является то, что оно знает, что нужно делать, не для того, чтобы жить, а для того, чтобы избежать смерти» («Роль Эго и либидо в развитии»}.

До тех пор, пока существует первичная идентифи­кация и грудь является частью самости (5еИ), такое ин­тенсивное переживание неудовлетворения должно чувствоваться как переживаемое самой грудью, по­скольку двое — это одно. Более того, на этом уровне психика не имеет представления о пространстве и вре­мени, с помощью которых можно корригировать по­добные тревожные впечатления. Так что грудь сама по себе подвержена полному и хаотичному уничтоже­нию1. Но я предполагаю, что такое болезненное пере­живание само по себе очень важно для воспитания представлений о внешних объектах. В этой ситуации грудь не только фрустрирует «мои » требования, нару­шая таким образом нарциссическую фантазию. По­требность Эго в отделении от неудовольствия столь велика, что оно требует объекта, на котором могло бы разрядиться, и который оно может идентифициро­вать с плохим, страдающим «мной». В отношении та­кого объекта переживание неудовольствия настолько сильно, что его необходимо просто «убить», галлюци­нировать как нечто несуществующее.



Нарциссическая фантазия таким образом ведет к объектным отношениям2, и эти объектные отношения вначале являются негативными3, поскольку объекты требуются для того, чтобы нести ношу неудовольствия

1 У.К.М. Скотт, чей опыт работы с психотическими пациен­тами поддерживает взгляды Мелани Кляйн, обнаружил, что ис­кажение внешнего мира слезами в приступе ярости имеет боль­шое психологическое значение в качестве подтверждения вооб­ражаемого уничтожения объекта.

2 Как говорил Фрейд: «Каждое явление несет в себе зародыш соб­ственной гибели» (в «Inhibitions, Symptoms and Anxiety» (1926), р. 65).

3 1950. Взгляд на ранние объектные отношения как на нега­тивные и враждебные был высказан Фрейдом. Более поздние работы привели к коррекции этой гипотезы: сейчас очевидно, что начало хороших объектных отношений к реальной внешней матери может наблюдаться очень рано. См. главы 6 и 7.
93

и агрессивных разрядов, которые Эго не может перено­сить. С моей точки зрения, психический процесс идет рука об руку с развитием физической возможности локализовать раздражители. Как только физические органы чувств начинают воспринимать объекты, психи­ка использует эти объекты для собственных целей на основе нарциссических фантазий в качестве приемни­ков или контейнеров собственных болезненных пере­живаний. Однако объективные переживания ведут в том же направлении, что и фантазии; именно поэтому ребе­нок постоянно переживает, что его удовлетворение и его облегчение от болезненных стимулов, внешних или внутренних, приходит от внешней матери, в той мере, в какой она воспринимается. С самого начала любая не­переносимая внутренняя потребность адресуется как требование к внешней матери, мать и потребность есть одно и то же. Агрессивная реакция тревоги также яв­ляется призывом к ней. Если мать не удовлетворяет потребность, она так же непереносима, как и эта потребность, таким образом, она идентифицирует­ся и с потребностью и с болью1. Таким образом это глубочайший уровень проекции: внутренняя депривация и потребность всегда ощущаются как внешняя фру­страция. Внутренне ситуация потребности и стресса не­обходимо воспринимается как внешняя, отчасти потому, что помощь может прийти и приходит (пере­живание), а, следовательно, должна прийти (всемогу-

1 В своих ранних работах (I.J.Ps.-А., VIII} и в совершенно другом контексте я высказала предположение, что недостижи­мость удовлетворения (привация) является психическим экви­валентом фрустрации и является источником чувства вины (Супер-Эго). Ясность в этом вопросе, достигнутая с тех пор благо­даря понимаю механизма проекции, в те дни отсутствовала. Этот момент был разработан Эрнестом Джонсом в его «Раннем раз­витии женской сексуальности*. В настоящем контексте я в дол­гу перед Сюзн Айзекс за замечания, представленные мне в даль­нейшей работе над статьей «Привация и вина».

щество), из внешнего источника. (Другим источником этого пути психического облегчения от болезненных внутренних ощущений, несомненно, является облег­чение, ощущаемое при опустошении прямой кишки от болезненного кала). Ребенок впервые чувствует непе­реносимую беспомощность и зависимость в связи со своими внутренними состояниями, затем (в качестве первой меры помощи) зависимость от внешних состоя­ний, как источника различного рода помощи. Зависи­мость от матери и страх ее потери, которые Фрейд рас­сматривал как глубочайшие источники тревоги, является, с определенной точки зрения (самосохра­нения), защитой против еще большей опасности (бес­помощности перед внутренней деструкцией). Так объектные отношения используются как исправление несоответствий и тревог нарциссического состояния и защита от них (так же, как в последующем брак мо­жет рассматриваться как отвержение и защита про­тив тревог, связанных с мастурбацией).

Я еще раз вернусь к боли и тревоге, порождаемым голодом. Муки голода ощущаются не только как ино­родные агенты внутри меня, грызущие, кусающие, опу­стошающие изнутри силы, против которых мы беспо­мощны; сильнейшее желание хватать и поглощать (грудь), которое сопровождает голод при его зарож­дении, будет идентифицироваться с этими внутренни­ми поглощающими силами и болью1. Деструктивное состояние (истощение) уравнивается с деструктивны­ми влечениями: «Мои желания внутри меня пожира­ют и уничтожают меня». В этих внутренних болез­ненных и деструктивных чувствах, которые выглядят как чужеродные вредные агенты, мы сталкиваемся с самыми глубокими корнями фантастических плохих

1 Это может быть прототипом всех более поздних ситуаций, в которых либидинозные и агрессивные (садистские) импульсы воспринимаются как внутренне деструктивные для Эго (мастур­бация является классическим примером).

95


внутренних объектов, для которых необходим внешний (как менее опасный) заменитель. Также в них скрыва­ется зародыш строгого Супер-Эго, в дальнейшем раз­витии которого играют роль те же самые фантазии об опасном внутреннем объекте (сравни муки голода — угрызения совести).

Мы имеем полное право предположить, что агрес­сивные вспышки ребенка частично происходят напря­мую из ярости и выражают его ненависть и желание отомстить. Эта месть первично направлена против внутренней боли и первая ненависть ребенка направ­лена против него самого1. Все эти чувства в фантазиях проецируются на грудь. «Грудь ненавидит меня и ущемляет меня, поскольку я ненавижу ее», и наобо­рот; так формируется порочный круг. Первое воспри­ятие причины и следствия также проецируется: «Ты не приходишь и не помогаешь мне, ты ненавидишь меня, так как я голодный и пожираю тебя; однако, я должен ненавидеть тебя и пожирать тебя, чтобы ты помогала мне ». Мстительная ненависть, которая не может быть удовлетворена, еще больше повышает напряжение, и вызывающая раздражение грудь наделяется всей же­стокостью и категорической абсолютностью соб­ственных переживаний младенца. Так «хорошее» и «плохое » внутренние состояния в фантазиях иденти­фицируются с «хорошим» и «плохим» внешним объек­том. Простейшая нарциссическая позиция, в которой Эго делегирует себе самому всю ответственность, все причинные связи, всю силу жизни и уничтожения, пока объекты неизвестны, трансформируется в нарциссическую систему (сравнимую с паранойей), в которой вся ответственность и причинные связи передаются объектам, идентифицируемым с самостью и наделяе­мым теми силами жизни и смерти и т. д. Вина и раска-



1 Ср. наблюдения, в которых дети царапают, кусают, режут самих себя.

яние до некоторой степени представлены наряду с эти­ми персекуторными чувствами и будут усиливать кон­фликт амбивалентности.

Борьба, которая разворачивается с этого момента, является тем, что мы обозначаем термином «орально-садистическая тревога». Драма разыгрывается в зна­чениях плохих и хороших внутренних состояний и пло­хих и хороших внешних. Объектные отношения частично обязаны своим происхождением распознанию таких состояний, а частично, естественно, тому удов­летворению и любви, которое получает младенец от своей матери. Именно в этот промежуточный период (примерно с возраста нескольких месяцев до 1—3 лет), между состояниями первичной идентификации и пол­ным восприятием реальных объектов и формировани­ем интегрированного Супер-Эго, ребенок демонстри­рует самые сильные тревоги (страхи перед внешней опасностью). Замещение внутренней беспомощности и боли внешней бессильной и жестокой грудью созда­ет внешний плохой объект, хотя образ хорошей груди сосуществует рядом с ним1. Целью психической фан­тазии, следовательно, является удержание этих двух образов разделенными и различенными. Если они со­льются, хорошая грудь, которая является одновремен­но и плохой и жестокой, не может оставаться хоро­шей. Но существование плохой груди само по себе порождает многочисленные тревожные опасения, на­пример, страх перед ее жестокостью и отмщением; страх перед агрессией, которая рождается внутри лич­ности по отношению к ней; опасность для груди, исхо­дящая от агрессии ребенка, в той степени, в которой она воспринимается как хорошая грудь.

1 По нашему мнению, здесь находятся корни амбивалентно­сти. Мы уверены, что уже в первый год жизни ребенок пережи­вает конфликтующие чувства любви и ненависти, а также вины по отношению к одному и тому же объекту.

97




Эта ситуация содержит возможность того, что и внешний объект (грудь) и личность (self) будут запол­нены опасностью и деструктивностью — следователь­но, это также непереносимая ситуация. Такое состоя­ние психики напоминает состояние меланхолии и имеет тесную связь с «потерей любимого объекта». В каче­стве защиты от абсолютного отчаяния оживляется и усиливается чувство недоверия к объекту. Оно на один порядок менее болезненно, чем отчаяние. Это ради­кальное недоверие, которое накладывается на отчая­ние, напрямую связано с персекуторными страхами и может воспроизводиться в параноидных психозах, если дальнейшее развитие не дает возможности преодолеть его.

Сталкиваясь с неконтролируемыми и деструктив­ными импульсами вовне и внутри, Эго прибегает к очень интенсивному использованию защитных механизмов проекции и интроекции, столь характерных для этого периода1. Хорошее должно сохраняться внутри, пло­хое должно уничтожаться и выделяться. Плохие им­пульсы не только проецируются, т. е. воспринимаются как находящиеся снаружи, но прилагаются активные



1 Фрейд писал: «Возможно, что до четкого разделения Эго и Ид, до возникновения Супер-Эго, психический аппарат исполь­зует другие защитные механизмы, отличные от тех, которые воз­никают при развитии этих психических структур» (в «Inhibitions, Symptoms and Anxiety, 1926, р. 157). Не следует думать, что мы рассматриваем интроекцию лишь как принятие внутрь хороше­го, а проекцию — как выведение наружу плохого. Это действи­тельно так, если рассматривать их как защиты против ранних видов тревоги. Однако термины эти относятся к психическим процессам, которые не сводятся лишь к защитным механизмам. С самого раннего возраста, воспринимая грудь как хорошую, ребенок также проецирует хорошие чувства на окружающий мир. На более поздних стадиях развития интенсивно использу­ется как проецирование хорошего (например, при сублимации), так и интроекция плохого (например, при бреде, меланхоличес­ких и обсессивных состояниях и в развитии характера в целом).

усилия для выделения и удаления их из личности. Де­структивные импульсы должны быть устранены и от них необходимо избавиться. Позднее они трансформиру­ются в реальную деструктивность маленького ребен­ка, которая не является просто разрядкой и удовлет­ворением импульсов. Но младенец, который нуждается в разрядке своей деструктивности по отношению к единственному объекту (груди) и удовлетворении сво­ей ненависти (кусая ее), неспособен получить значи­тельное удовлетворение. И не только потому, что у него отсутствует физическая координация движений, но и потому, что любовь, уже ощущаемая к груди на этой стадии, также подавляет его. И снова на помощь при­ходит фантазия.

Когда мы говорим о «фантазиях» у младенцев или маленьких детей, мы не предполагаем наличия в них ни разработанной мизансцены или цельного драматизма, ни, естественно, пластического или вербального выра­жения. Мы полагаем, что ребенок чувствует себя так, как будто он осуществлял желаемое действие и что его чувства сопровождаются физическим возбужде­нием некоторых органов (например, рта или мускула­туры). Мы считаем, что вначале ребенок разряжает свою агрессию в основном в виде чувств и ощущений агрессивного порядка. Именно здесь возникает чрез­вычайно важное психическое значение выделений как враждебных агентов и средств выражения агрессии. Начинается ли обучение контролю за сфинктерами рано или нет, нет сомнений в том, что эти соматические функции по своей природе приспособлены для того, чтобы представлять разрядку «боли»; и если психика, как мы считаем, нуждается в локализации неудовлет­ворения в какой-то определенной точке вовне (в объек­те), выделение экскрементов может восприниматься в фантазии как перенесение болезненных выделяемых веществ на объект или внутрь его. (Метательное ору­жие является воспроизведением в объективной реаль-

99


ности этой примитивной фантастической ситуации.) Плохо контролируемые движения, газы и моча воспри­нимаются как пекущие, разъедающие и ядовитые аген­ты. Не только экскреторные, но и все другие сомати­ческие функции привлекаются на службу агрессивных (садистических) разрядов и проекций в фантазии. Ко­нечности должны блуждать и бить; губы и пальцы дол­жны сосать, скручивать, щипать; зубы должны кусать, поглощать, жевать и резать; рот должен пожирать, гло­тать и «убивать» (уничтожать); глаза убивают взгля­дом, сверлением и проникновением; дыхание и рот на­носят вред шумом, поскольку так воспринимают чувствительные уши ребенка. Мы можем предполо­жить, что до достижения ребенком возраста несколь­ких месяцев, он может не только осуществлять эти дей­ствия, но также иметь представления о них. Все эти садистические действия в фантазии осуществляются не только для удаления опасности из личности, но так­же и для передачи ее объекту (проекция). И затем сле­дует тревога, связанная с «отмщением объекта» (интроекция плохого объекта).

Сам по себе страх мести, естественно, имеет обо­снование в переживаниях, а именно, в постоянном воз­вращении внутреннего неудовольствия и напряжения, потребности и агрессии — по принципу бумеранга. Проекция никогда не бывает успешной. Страшная и ненавистная боль и беспомощность всегда возвраща­ются. Здесь находится основание идеи наказания — возвращение и повторение причины и следствия в об­ратном порядке. Преследователи при паранойе вызы­вают страх как мстители, которые могут появиться из ниоткуда. Мы знаем, что они могут возникать из кала. Каловые массы также «все еще здесь», хотя они постоянно удаляются. Но и процесс фантазирования не приносит адекватной разрядки; неудовлетворен­ные потребности насыщаются. Возникает другой по­рочный круг. Попытка экстернализовать трудности

до некоторой степени проваливается и оживает пер­вичная ситуация внутренней опасности.

Сопутствующий процесс интроекции действует в то же время как средство усиления и продления хороших внутренних состояний. Процесс интроекции, есте­ственно, работает с самого первого момента восприя­тия «чего-то» внешнего по отношению ко «мне», т. е. груди: «есть что-то хорошее и я принимаю это внутрь себя». Интроекция, как и проекция, развивается па­раллельно с развитием объектных отношений; один процесс усиливает другой. Но чувства беспомощнос­ти, пустоты (лишения «хороших» ощущений) и зави­симости от груди сильно стимулируют потребность принимать вовнутрь все, что воспринимается как хо­рошее. Так, оральные желания становятся ядром жад­ности вообще. Стремление накапливать хорошее внут­ри сильно и связано с агрессивными импульсами захвата (или тайного похищения). Желание обезопа­сить хорошую грудь, контролировать ее и иметь воз­можность оставить ее себе навсегда, таким образом по­лучив вечную страховку от отсутствия удовлетворения, опасностей беспомощности и внутренней (и внешней) агрессии, приводит к интенсификации интроекции. А этот процесс очень тесно связан с построением фан­тазий. Как для теории, так и для практики огромное значение интроекции состоит в системе фантазий, свя­занных с интернализованным объектом, возникающей на этой стадии. Интернализация всего хорошего явля­ется важнейшей потребностью. Прежде всего «хоро­шие» частичные объекты, «хорошая грудь», хорошие руки матери, хорошее любящее лицо матери, должны получить безопасность внутри «меня» и под «моим» контролем. Именно на этой стадии младенец все берет в рот. Эти чувства развиваются параллельно с ранними переживанием принятия внутрь через рот, через уши и глаза, путем хватания предметов и т. д. Пристальный взгляд шестимесячного ребенка, которым он внима-


101



тельно смотрит на вас, дает представление о том, как младенец принимает вас внутрь. Ребенок, конечно же, чувствует, если не может знать, что это, по меньшей мере, «приобретение знания » новых образов и звуков, и это происходит каждый день. Мы говорим: «Он уз­нает меня! >> и это означает: «Он сохранил свое воспри­ятие меня неизменным с того момента, как впервые принял меня внутрь ». Я думаю, что ребенок также по-своему знает, что и он сам вовлечен в этот процесс. Его «узнавание » на языке чувств означает для него, что он сохранил память обо мне, но также и то, что я появил­ся снова в конкретной форме. Это стремление инкор­порировать является другим аспектом развитой нарциссической системы, в которой имеется полная зависимость от внешнего хорошего объекта, который полностью идентифицируется со «мной». Поэтому, в дополнение, все время существует цель тотальной аб­сорбции всех хороших объектов внутрь себя. Эти две противоположности демонстрируют цели проекции и интроекции, которые развиваются из первичного нар­циссизма по мере начала восприятия внешних объек­тов1.

Аналитический опыт ясно показывает, что сила этой потребности интернализовать все хорошее при­водит к мобилизации и использованию эротических импульсов в их защитной борьбе против садистской тревоги. Ребенок удовлетворяет и разряжает свое ли­бидо на груди, но поскольку это удовлетворение уст­раняет внутреннюю пустоту и беспомощность, воз­растает потребность в его «интернализации ». В таком



1 1950. Обсуждение в этой статье первичного нарциссизма, развития процессов проекции-интроекции и их связи с ранни­ми объектными отношениями, должно быть дополнено ссылка­ми на последующие главы, особенно главу 4, в которой эти темы обсуждаются куда более полно на основе последующих 10—15 лет исследований.

случае, переживаемые в реальности эротические ощу­щения усиливаются и «подтверждают* (фантастичес­кое) убеждение в том, что внутри на самом деле стало больше хорошего. Потребность в успокоении для ре­дукции тревоги и потребность в эротическом удов­летворении усиливают друг друга1. Фрейд поднял воп­рос, почему желание становится чрезмерным, т. е. таким, которое нельзя удовлетворить. Некоторые аналитики предполагают, что либидо может стиму­лироваться только биологически, соматическими раз­дражителями. Но многие психические проявления показывают, что угроза со стороны инстинкта смерти вызывает сильный прорыв Эроса. Поэтому мы с пол­ным основанием можем заключить, что целью такой реакции является противодействие деструктивным силам, которые ощущаются внутри2.

Хорошо известная «ненасытность невротиков » во­обще, на мой взгляд, проистекает из реакции на посто­янную тревогу, связанную с их собственной агрессией (садизмом, инстинктом смерти), которая также состав­ляет одну из причин невротических симптомов3.

Отсутствие орального удовлетворения, а также тре­воги и конфликты, основанные на оральном садизме, по-видимому, приводят к ранним проявлениям генитального возбуждения у детей. Генитальная мастур-



1 Ср. Мелитта Шмидеберг. Некоторые бессознательные ме­ханизмы патологической сексуальности.

2 Это может быть одним из источников сексуальных оргий, допускаемым во время войн, эпидемий и т. д.

3 Это репрезентирует ситуации меланхолии и лекарствен­ной зависимости, в которых оральные стремления являются глав­ной чертой. «Чистая культура садизма» в этом заболевании, как называл это Фрейд, имеет отношение к конфликту между Эго и фантазируемыми внутренним объектами. И та и другая сторона чувствует себя постоянно атакуемой. Стремление вобрать в себя «хорошие» вещества возникает в большой степени из-за необ­ходимости в них как в средстве примирения этой борьбы двух взаимпоглощающих сил.
103

бация и эрекция наблюдается у мальчиков в возрасте нескольких месяцев и есть также основания предпола­гать, что девочки ощущают возбуждение влагалища. Одной из причин травматического переживания отня­тия от груди является то, что ребенок лишается воз­можности получать удовлетворение от чьего-нибудь тела, кроме своего собственного.

Это пробуждает все тревоги относительно суще­ствования хороших ощущений внутри него и способ­ности вырабатывать их; ведет к потребности постоян­но демонстрировать и проверять эту способность1.

Однако усиление либидо снова стимулирует потреб­ность в инкорпорации объектов, что, в свою очередь, уси­ливает агрессию и тревогу, связанную с возможностью их уничтожения. А возрастающая способность осуще­ствлять другие действия, кроме сосания (например, бороться, кусаться), подтверждает эти ожидания. Бо­лее того, хорошие объекты как снаружи, так и внутри исчезают и заменяются плохими ощущениями (пере­живаемыми как плохие объекты), болезненными ка­ловыми массами, болезненными последствиями крика и т. д. Хорошая грудь трансформируется внутри в пло­хую. Проблема сохранения — тот утес, на котором зиждутся процессы проекции и интроекции. Опусто­шенность, агрессия и садистские импульсы возвраща­ются. Точно так же не удается сохранить хорошее со­стояние благополучия после еды. Всемогущество фантазии является палкой о двух концах. Это орудие может быть использовано для создания хорошего и для уничтожения и удаления плохого. Но что, если деструктивность захватит и всемогущим образом (отш-ро1ет1у) уничтожит хорошее! Постоянное исчезнове-



1 Аналитический опыт работы с детьми и взрослыми, стра­дающими навязчивой мастурбацией, определенно подтвержда­ет этот взгляд. Навязчивость ослабевает по мере высвечивания тревоги, связанной с агрессией и недоступностью любовных импульсов по отношению к фантазируемым объектам.

ние хорошего внутри приводит к тревоге, связанной с возможностью «сделать хорошее плохим» с помощью деятельности органов или отравления его веществами изнутри. Деструктивные аппараты, фантазируемые внутри тела, воспринимаются как чуждые, так как Эго не стремится идентифицироваться с ними. Однако, в активном стремлении их уничтожить, оно желает при этом и сохранить их. Здесь и возникают ужасы опас­ных мстительных внутренних объектов, пожирающих монстров и чудовищ, деструктивных в отношении гру­ди или людей, которых ребенок инкорпорировал. Та­кие мстительные преследователи внутри, несомненно, являются предшественниками наказывающих аспектов Супер-Эго1. Если ничто хорошее внутри не сохраня­ется, не может быть уверенности и безопасности. В та­ком случае лишь присутствие сильной хорошей матери снаружи может устранить эти страхи. Поэтому в этот период возникают боязнь темноты, одиночества и т. д.



1 Фантазии о чудовищах и деструктивных воздействиях все­возможных видов, находящихся внутри личности, несомненно, отчасти формируются с помощью внешних впечатлений (напри­мер, картинок или историй, изображающих диких животных, опыт общения с животными или рептилиями и т. д.). Канцерофобия, или бред наличия рака, например (коварное, внедряюще­еся создание, безгранично сеющее опустошение внутри челове­ка), прямо происходит из этого уровня формирования фанта­зий. Понимание этого типа фантазий, имеющееся у нас сегодня, несколько проясняет общую тенденцию «антропоморфизации» любого представления о динамической силе или процессе внут­ри психики или тела, которые выглядят как независимые от лич­ности (ке1г) и не находятся под ее контролем. Сколь бы ни были ужасны эти фантазии, может быть так, что тревоги, выражени­ем которых они служат, будут переносимы лучше, если будут отнесены к чему-либо с конкретным именем и формой. Другой и, естественно, более значимый, источник фантазий о пребыва­ющих внутри монстрах— тотемический механизм, попытка за­местить родителей, как объекты всех агрессивных и садистских импульсов, животными, которых можно законно убивать (и съедать) без наиболее ужасных последствий.
105

И снова внешняя ситуация служит заместителем и за­щитой от внутренней. Внешняя мать должна быть (и обычно является) достаточно сильной для того, что­бы контролировать направленный вовне садизм, сле­довательно, лучше выпустить его наружу и перенести на нее (на объект) ответственность за сохранность ее самой и ребенка1.

В то время как появляется распознавание реальных людей вовне, возникает также и определенное осозна­ние «меня», т. е. начинается развитие Эго как таково­го. Кажется, что первое сознательное представление обо «мне » во многом связано с болезненными ассоци­ациями. Фантазии принимаются в качестве средства из­бавления от реальности «меня».Чувство, что «я — не­контролируемое и не способное контролировать вместилище неприятных и опасных импульсов, направ­ленных на меня и на других, и, следовательно, опять-таки опасных для меня », приводит к другому: «у меня внутри есть кто-то вроде моей хорошей мамы, кото­рый будет следить за мной и никогда не даст мне зайти слишком далеко, кто будет охранять и меня и ее (как внутри меня, так и снаружи) от серьезной опасности». В этом чувстве удерживания внутри хорошей, помога­ющей и защищающей матери мы, несомненно, сталки­ваемся с первыми рудиментарными формами более позднего помогающего и контролирующего Супер-Эго, которое управляет и способно повиноваться. Пер­цептивное распознавание людей в окружающем мире как целостных реальных внешних объектов, которые вызывают некоторые последствия (в целом, хорошие последствия) усиливается и более или менее стабили-



1 Эта фантазийная ситуация может бессознательно форми­ровать асоциальный характер, а в более мягкой форме — тип по-детски «безответственных» и зависимых людей. В таких слу­чаях не была достигнута полная и безопасная интроекция хоро­шего объекта.

зируется, несмотря на то, что это первичное знание в большой степени искажается существованием нарциссических отношений. Впоследствии может возникнуть фантазия инкорпорации целостных, наделенных все­ми благами (совершенных) любимых объектов таким способом, чтобы они сохранялись внутри. А этот спо­соб сводится к тому, чтобы удерживать их в некоторой глубоко укрытой части личности, где их не могут дос­тичь агрессия и повреждающие импульсы1. Физичес­кий прототип этого хорошего безопасного способа ин­корпорации представлен «хорошим» сосанием груди, которое проходит без всякого вреда (давая больше мо­лока), а это хорошее молоко используется внутри для роста и превращения в хорошего ребенка для матери. Всасываемое вещество становится невидимым и невоз­вратимым, но его присутствие, несомненно, ощущает­ся; рост и благополучие доказывают его существование. То, насколько успешно происходит интернализация целостных объектов2 и распознавание реальных людей в качестве таковых, имеет важнейшее значение для развития. Мы обнаружили, что эта стадия объект-



1 Мышление и идеи позже начинают играть особую роль в этом процессе и часто представляют «безопасный» способ ук­рытия хороших любимых объектов в разуме и мыслях. Интеллек­туальное ознакомление здесь противостоит соматическим спо­собам их инкорпорации: поеданию, глотанию и т. д. Если тревога, связанная с этими фантазиями, слишком велика, то может приве­сти к эротизированному и навязчивому мышлению обсессивного невроза.

2 Фантазии, связанные с важнейшим вопросом «целости» объекта, противопоставляемой объекту, который разрушен, раз­дроблен на куски и т. д., имеют принципиальное значение в анали­тической практике. Наиболее сложные сопротивления, связанные с глубочайшим отчаянием и депрессией, собираются вокруг этого центра. Раннее представление о том, что человек может и должен быть «целым», а также желание того, чтобы все объекты были ненарушенными и «совершенными», приводит к фантазии, что аг­рессия может снова разбить их на кусочки (с помощью укусов, разрезания, отрыва от любимых и т. д. в бесконечных вариациях).

107



ных отношений, которая соотносится с генитальной, достигается в некоторой степени довольно рано. Это не означает, что оральные и анальные частичные объек­тные отношения исчезают. Различные позиции и чув­ства-установки в разной степени усваиваются с самого начала развития. Когда любящее лицо матери, руки, которые укачивают и нежат, грудь, которая кормит, объединяются в одно целое и получают однозначное восприятие матери как реальной активной помогаю­щей фигуры, возникает чувство любви, отличное от чувственных потребностей. Это чувство любви состав­ляет существенную разницу отношений с частичным и целостным объектом. Любовь — это сложное эмоцио­нальное отношение, которое имеет много стадий и сте­пеней в своем развитии. Очевидно, что на ранних эта­пах развития доминирует простейшее эгоистическое отношение, в котором объекты рассматриваются либо как источники удовлетворения, либо вызывают страх и ненависть как враги. На этом уровне отношение ре­бенка с его окружением — чувствует ли он его враж­дебным или дружественным, желает ли он его или не­навидит и боится — зависит от того, ощущает ли ребенок себя в своем внутреннем мире хорошо (удов­летворенно) или плохо. Поведение реальных объектов воспринимается в большой степени как отражение ад­ресованных им чувств ребенка, находящихся в нем са­мом. Именно этот факт обуславливает важность ре­альных переживаний ребенка и средовых факторов его развития. Внешнее понимание и любовь, терпение и хорошее отношение формируют стабильный мир, в ко­тором ребенок чувствует, что плохие или опасные силы внутри него самого могут встретить отпор и быть кон­тролируемыми, а хорошие и полезные чувства и потреб­ности удовлетворяются и поощряются. Бури желаний, ненависти и ужаса могут заканчиваться, не сталкивая его снова лицом к лицу с беспомощностью, отчаянием и разрушением (бегство к реальности).

Если, с другой стороны, переживается по-настоя­щему жестокое обращение, недостаток любви и пони­мающей помощи, ребенок ощущает собственную спо­собность к хорошим чувствам, удовлетворяющим родителей и его самого, сильно редуцированной, и его беспомощность в отношении собственной агрессии не может быть преодолена. Реальные строгие и жестокие родители (или родители, на которых ребенок избыточ­но проецирует собственный садизм, связанный со слиш­ком сильной тревогой) не могут быть интернализованы, а позднее им нельзя подчиняться, поскольку они представляют собой собственную опасность ребенка (давление и навязчивость его собственных неконтро­лируемых импульсов)1. Если это отношение к внешним объектам не уравновешивается любовью и верой в них, инкорпорация целостного (любимого) объекта не мо­жет быть успешной. Таким образом, вера ребенка в соб­ственные хорошие чувства по отношению к объектам не устанавливается, и, как следствие, этим внешним объектам нельзя доверять, как хорошим и несущим помощь. Ощущается тревога, связанная с ними, хотя, если не бросается открытый вызов, осуществляется по­верхностная адаптация с помощью их умилостивления и тайного обмана2. Но эта тревога сильно мешает раз­витию независимости ребенка. Охваченность тревогой, ощущаемой по отношению ко всем окружающим лю­дям, в случае ее непризнания создает непреодолимую зависимость. Эти установки позднее проявляются в трудностях с едой (постоянный страх отравления) и в проблемах с функциями выделения вообще, которые



1 Позже это становится причиной ранней «шаловливости» и невротических проблем, которые возникают между 2 и 4 годами жизни,

2 Такие люди в дальнейшей жизни остаются чрезмерно интровертированными и всегда подозрительны по отношению к окружающим.
109

усиливаются, когда мать беременна или рождается сле­дующий ребенок1. С другой стороны, интернализация хороших, помогающих фигур противостоит этим труд­ностям. И все это переживается до некоторой степени в первый год жизни, когда режутся зубы и ребенок от­лучается от груди.

Когда достигается некоторое понимание относи­тельности, а также возникает представление о времени и пространстве, предметы становятся менее абсолют­ными, чем было раньше. Опыт подсказывает, что хоро­шая, помогающая мать сильнее, чем плохое в ребенке (боль и т. д.). Боль может быть пережита и не приводит к смерти, ожидание не приводит к истощению, «поте­рянная » мать постоянно возвращается и т. д. Когда ре­бенок начинает ходить и разговаривать, это усиливает в нем импульсы к контролю и независимости2.

Способность к настоящей любви к объекту, отли­чающейся от чувственного желания, развивается из энергии идентификации с хорошей помогающей внеш­ней фигурой, которая, в свою очередь, основывается на ее интернализации. Однако полная способность любить содержит много элементов и не является про­сто первичным феноменом. Довольно часто, как мы знаем, эта способность не развивается в полной мере. Любовь к объекту предполагает способность перено­сить определенную боль и лишения ради объекта, т. е.



1 Тема анального и уретрального садизма и эротизма слиш­ком велика, чтобы рассмотреть ее здесь. Она связана со всеми чувствами и импульсами по отношению к внутренностям тела матери и его содержимому, на основе первичной идентифика­ции и процессов проекции-интроекции.

2 Но аналитический материал подсказывает, что у тех ма­леньких детей, которые живут, как и прежде, фантазией о том, что они интроецировали все необходимое хорошее и стремятся к независимости как защите от внешних объектов, новое пони­мание собственной беспомощности, неумения ходить и разго­варивать вновь приводит к разрушению безопасности и удов­летворения.

ради любви, без получения немедленной благодарнос­ти. Простейшая и самая ранняя форма любви — это, несомненно, желание ребенка обрести вновь свое сча­стье во внешнем мире, в других существах. Здесь пред­ставлено его стремление проецировать внутреннее «хорошее», а также желание отдавать его наружу; здесь не предполагается потерь или отказов от чего-то. С расширением представлений об объектах возни­кает желание сделать приятное хорошему реальному объекту (матери) или вернуть ей что-то. Нежные чув­ства любви этого типа время от времени проявляются в довольно раннем возрасте. «Подарки» в виде кала и мочи, которые ребенок делает при кормлении грудью, могут быть жертвами во имя любви (хотя они могут быть и всемогущими дарами, и враждебным оружием). Эти ранние и простейшие импульсы делать хорошее окружающим позднее включаются в производство либидинозных объектных отношений, совершая свой вклад в развитие тревоги и заботы о благополучии лю­бимых объектов, как внутренних, так и внешних (бо­язнь их уничтожения). Защитные меры, которые со­провождают развитие либидо, также играют свою роль в этом процессе. Это приводит к раскаянию и тревоге, связанной со стремлением возместить ущерб и восста­новить поврежденное хорошее как снаружи, так и внут­ри — вернуть хорошие чувства объекта и свои собствен­ные. Развивается чувство вины и ответственности по отношению к объекту. Стремление удовлетворить и восстановить объекты усиливается стократно, поэто­му может переживаться сожаление по отношению к ним1. Все эти чувства, некоторые из которых чрезвы­чайно болезненного плана и дают начало серьезным конфликтам, содержатся в развитой эмоции любви. Первые намеки присутствуют уже в отношении ребен-



1 Мелани Кляйн. К вопросу о психогенезе маниакально-де­прессивных состояний (1934).

111


ка к матери, как только начинается восприятие ее как реальной, несущей помощь фигуры. Если Эго малень­кого ребенка в раннем возрасте способно вынести та­кие эмоции, т. е. если оно не прибегает слишком рано и слишком сильно к защитным методам с целью нейтра­лизации этих конфликтов (вместе с ними смещая или уничтожая все чувства), он сможет отработать все кон­фликты и удержать эти эмоциональные отношения. Когда они устанавливаются, то предполагают совер­шенно определенную организацию объектных отноше­ний Эго, и определенную интеграцию интернализованных родительских фигур, как поддерживающих, так и фрустрирующих, в функцию Супер-Эго. Идентифика­ция с родительскими фигурами существует на всех уровнях развития, от первичной нарциссической иден­тификации до любви к целостному объекту; последняя не может быть достигнута без формирования «цель­ного» Супер-Эго (Фрейд). Последний тип идентифи­кации от первого отличает способность отказа от ин­стинктивного импульса ради объекта.

Здесь невозможно достичь определенности в отно­шении сложности и разнообразия ситуаций тревоги и защит от них, доминирующих в психике в первые годы жизни. Факторы, имеющиеся здесь, слишком много­численны, а их комбинации слишком разнообразны. Внутренние объекты используются против внешних, а внешние — против внутренних, как с целью получения удовлетворения, так и для безопасности; желание ис­пользуется против ненависти и деструктивности; все­могущество против бессилия, и даже бессилие (зави­симость) против деструктивного всемогущества; фантазии — против реальности, а реальность против фантазий. Более того, ненависть и деструктивность задействуются как средства предотвращения опасностей желания и даже любви. Постепенно происходит про­грессирующее развитие, некоторым образом похожее на то, которое я описала здесь, с взаимодействием на-

званных и других факторов, и внешней реальности. Из этого взаимодействия формируются Эго ребенка, его объектные взаимоотношения, сексуальное развитие, Супер-Эго, характер и способности.

Именно богатство фантазийной жизни, в отноше­нии желаний сделать хорошее для объекта к его пользе, для его счастья и благополучия, обнаруженное Мелани Кляйн и ее последователями у крошечных детей, дает нам лучшее доказательство наших взглядов. Этот материал приносит в наше теоретическое обсуждение огромную тему попыток возмещения (reparation) и их колоссального значения для развития Эго. Значение фантазий возмещения, возможно, является наиболее ценной частью работы Мелани Кляйн. По этой причи­не ее вклад в психоаналитическую теорию нельзя огра­ничивать исследованиями агрессивных импульсов или фантазий. Важность этих аспектов связана с теорией потребности в защите против агрессии. (Более того, эти импульсы являются источником происхождения твор­ческих импульсов и сублимации.) Поэтому внутрен­ние хорошие состояния и хорошие чувства должны быть спасены, восстановлены и сохранены, если име­ется необходимость избежать дезоляции и уничтоже­ния самости и ее объектов в фантазии. Чувство вины и сожаления, рождаемое развивающимися чувствами любви и неконтролируемой агрессией, которые по-пре­жнему ощущаются очень сильно, а также тревога, свя­занная с потерей объекта, являются факторами, на­правляющими к возмещению. Внутренние объекты (чувства в отношении людей) должны быть признаны правильными, поскольку являются частью самости, которую нельзя спасти и сохранить без них. А внеш­ние объекты, реальные родители, братья, сестры и т. д., должны быть довольны и счастливы, как ради них са­мих, так и ради ребенка. И снова, если внутренние объекты «неправильны», они становятся чрезвычайно деструктивными преследователями и непереносимо


113


болезненными обвинителями, нагромождая упреки внутри «меня». В таком случае тревога и неверие ре­бенка в самого себя искажают его отношения с реаль­ными людьми вокруг. Они становятся «плохими» и пу­гающими и, возможно, на самом деле жесткими и недобрыми. Стабильное душевное спокойствие зави­сит от уверенности в том, что хорошие объекты нахо­дятся внутри в безопасности и благополучии, за ними присматривают. В связи с этим усилия по восстанов­лению являются абсолютно необходимой и интеграль­ной частью развития. Даже если внешние факторы в реальности сложны и тяжелы, они могут переноситься и улучшаться, но только до той степени, до которой сохраняется внутренняя стабильность хорошего. Всю жизнь психическая способность производить что-ни­будь хорошее — гармонию, единство, благополучие, новую жизнь — покоится на этом основании1.

Как и любая другая активность, эти попытки начи­наются в чувствах и фантазии. Так же, как ребенок фан­тазирует, что его физические и либидинозные потреб­ности удовлетворяются, он представляет, что может вернуть хорошие чувства, которые были потеряны. Агрессивная жадность и месть могут уничтожить доб­ро и превратить его в зло; т. е. всемогущество должно быть использовано для возвращения добра и превра­щения плохих чувств в хорошие2. Внешняя реальность



1 Даже асоциальный ребенок и криминальный характер име­ют эту тенденцию, но в таких случаях она спрятана очень глубо­ко. Кроме того, поскольку в таких случаях уверенность во внут­реннем «хорошем» никогда не была стойкой, попытки сделать добро пребывают в магическом мире фантазий и не имеют дос­таточной связи с объективной реальностью. (Ср. обсуждение маниакально-депрессивных механизмов в работе Мелани Кляйн «К вопросу о психогенезе маниакально-депрессивных состоя­ний» (1934).}

2 Вся сила и мощное влияние добра в религиозных чувствах основываются на этом типе всемогущества и идентификации с хорошим внутренним объектом.

начинает играть свою роль и погружается в мир внут­ренних ценностей, навязчивое стремление делать все правильно направляется к реальным вещам. Умывание, кормление, игра — все должно делаться «правильным» способом. Все эти виды деятельности со стороны ре­бенка служат его потребности быть правильным, сли­ваясь со стремлением отменять бред и делать объек­ты правильными магическим способом1. Постепенно, по мере того как «отменяющие зло» и восстановитель­ные меры могут предприниматься самим ребенком в реальности, они приносят ему увеличивающуюся уве­ренность, что он может и будет способен сделать «что-то» самостоятельно— превратить катастрофу как в себе, так и для других в нечто правильное реальным и ощутимым способом. Камушки и стекляшки, которые ребенок приносит матери, являются возмещением де­тей и другого ее внутреннего содержимого, которое он хотел бы похитить — в его фантазиях уже похитил. Если тревога ребенка, связанная с его плохими стрем­лениями, все еще слишком сильна, он может чувство­вать, что камушки представляют собой новые нападки на мать, и невозможность сделать все правильным сно­ва приносит беспомощность и отчаяние. Рост и разви­тие в норме делают ребенка способным удовлетворить родителей и сделать их счастливыми все более и более реальными способами. Это приносит удовлетворение ему самому отчасти потому, что означает компенса­цию и возмещение родителям как за его деструктив­ные фантазии, так и за его реальное непослушание.

Я попыталась показать, что внутренние состояния (чувства, ощущения) являются самыми ранними пред­шественниками объектных отношений. Объекты иден­тифицируются с внутренними состояниями и таким образом интернализуются. Затем хорошее чувство к

1 Здесь представлены обсессивные тенденции, часто весьма заметные между 2 и 4 годами жизни.

115


объекту означает (в фантазии создает) хороший объект, плохое враждебное чувство — плохой объект. (Так что отношение к объекту является как началом, так и ос­татком фантазируемого объекта внутри). Проекция и интроекция задействуются в попытках удержать доб­ро и зло раздельно, удержать зло снаружи и добро внут­ри. Однако плохие чувства не удается удерживать сна­ружи. Оральные желания и укусы, чувство ярости по отношению к недостижимым желаемым объектам, ко­торые воспринимаются как неутомимые преследова­тели, живущие внутри, постоянно пожирающие и уничтожающие. Эти «архаичные» чувства являются постоянным элементом в организации Супер-Эго, даже несмотря на то, что они вначале (возможно, и никогда) не принимаются Эго. Они отрицаются и приписывают­ся чужеродным агентам внутри. Но в глубинах бессоз­нательного эти чужеродные агенты являются тем же самым, что и объекты, которые были вначале желан­ными и инкорпорировались — реальными родителями. Сознательно ненависть и бунт против этих внутренних преследователей часто перенаправляются против за­местителей родителей (любого авторитета). Теперь полная интернализация реального человека, как под­держивающей любимой фигуры, обуславливает необ­ходимость отказа от защитного механизма расщепле­ния чувств и объектов на хорошие и плохие. Это означает, что все чувства — любовь или ненависть — относящиеся к матери, на самом деле относятся к ре­альному человеку, «матери как таковой », и что именно эта любимая реальная мать одновременно и ненавист­на, именно ее атакуют неконтролируемые агрессивные чувства ребенка. А это означает, что и хорошие и пло­хие чувства нужно выдерживать в одно и то же время. Любовь к объекту требует того, чтобы агрессия и боль, прежде проецируемые наружу, оставались внутри в виде чувства вины. Такое слияние плохого и хорошего 6 одно целое — конфликт амбивалентности — именно

то, что пытались предотвратить прежние формы защи­ты, поскольку это означает, что хороший объект исче­зает и превращается в плохой. Только в том случае, если предыдущий опыт научил, что любовь — самое сильное чувство, оба чувства могут быть удержаны вместе по отношению к реальной фигуре и не разде­ляться столь широко в фантазии. Но эта вера в любовь проходит суровую проверку, поскольку любовь к кому-нибудь, кому был нанесен ущерб, вызывает боль вины, и ребенок или кто угодно другой, чей страх перед внутренней болью слишком силен, может оказаться неспособным выносить ее — боль собственной агрес­сии по отношению к другим, обращенную внутрь и пе­реживаемую им самим в себе самом за счет идентифи­кации. Это то, что означают самообвинения со стороны Супер-Эго. Эта боль так велика, что имеется сильное искушение экстернализовать ее и снова проецировать агрессию на внешние авторитеты. Вследствие этого ре­бенок (мазохистически) чувствует как они (или совесть) мучают его, предпочитая эти мучения продолжению описанной боли1. Любовь, переживаемая в отношении реального человека, вызывает вину и раскаяние, но так­же и сильное желание «отменить » причиненный вред и восстановить его или ее, чтобы стать целиком хорошим. И снова ненависть и месть мешают этому, и предпри­нимается попытка сделать объект ответственным за все зло во «мне.

Эти трудности в развитии очень сложны и открыва­ют дорогу для многих невротических решений. Нор-

1 Мазохистическое страдание представляет Эго преимуще­ство эротического вознаграждения, которое отсутствует в чув­стве вины. Также оно дает существенную степень агрессивного удовлетворения за счет проекции вины и агрессии на «пресле­дователей», которые реализуют Мазохистическое страдание Эго. Вина не дает выхода ни эротическому, ни агрессивному удовлет­ворению, она содержит отказ от удовлетворения обоих первич­ных инстинктов.

117

мальное развитие и полностью развитое Супер-Эго предполагают способность переносить боль настояще­го чувства вины и способность делать реальные жерт­вы для возмещения и восстановления других. Это мо­жет быть достигнуто лишь когда: а) внутренние объекты воспринимаются как большей частью хоро­шие, не слишком опасные, так что подчинение им или идентификация с ними не означает в фантазии, что толь­ко смерть будет достаточной ценой за их сохранение; б) любовь к ним переживается сильнее, чем желание или ненависть, так что присвоение их части и уничто­жение (поедание) может быть отвергнуто ради любви; в таком случае любовь не будет слишком сильно иден­тифицироваться с поеданием и не будет вызывать из­быточного страха из-за чувства вины, присущего ей, а, следовательно, не будет отрицаться; в) ни ненависть, ни ответственность за нее не должны проецироваться; это возможно, если эти чувства не переживаются как настолько опасные, что их следует даже преувеличи­вать в качестве защиты от деструктивных импульсов поедания; г) боль вины может быть удержана, посколь­ку любовь к объекту перевешивает боль и компенсиру­ет ее, а вера и надежда на лучшее более сильны и реаль­ны (менее всемогущи и фантастичны). Когда эти условия присутствуют и боль вины может удержи­ваться внутри, это усиливает любовь и приносит бо­лее значительные награды удовлетворения «хороши­ми чувствами внутри», что означает объединение и примирение с любимыми объектами внутри и снаружи. Когда, вследствие этого, достигается определенная степень безопасности, так что мы способны чувство­вать и сохранять хорошие отношения с окружающим миром, людьми и обстоятельствами, от которых мы зависим, эта безопасность эквивалентна любви нашего внутреннего объекта к нам. Таким образом достигает­ся высокая степень гармонии между всеми составляю­щими частями личности: чувствами, воспоминаниями

и переживаниями, которые формируют Эго. Эти хоро­шие внутренние объектные отношения и чувства впос­ледствии рассматриваются как наиболее ценная соб­ственность Эго. К ним чувствуют любовь и доверие (как к Эго-идеалу), и эгоистические импульсы, которые формируют конфликты, могут быть по-настоящему отменены или изменены и приспособлены в соответ­ствии с представлениями о ценностях.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

(N.B. - I.J.Ps.-A. = International Journal of Psychoanalysis]

Briefly M. (1932) «Некоторые проблемы интеграции у женщин»

// I.J.Ps.-A., XIII.

( 1936) «Специфические определяющие факторы женско-

го развития » // I.J.Ps.-A., XVII.

Пять психоаналитиков (1936). «О воспитании детей », Kegan Paul

Glover E. (1932) «Этиология лекарственной зависимости»,

// I.J.Ps.-A., XIII.

(1932) «Психоаналитический подход к классификации пси-

хических расстройств»// Journal ofMental Science, Oct, 1932.

(1933) «Связь формирования извращений с развитием чув-

ства реальности»// I.J.Ps.-A.,XIV

Isaacs S. (1929) «Привация и вина»// I.J.Ps.-A.,X.

Jones E. (1926) «Происхождение и структура Супер-Эго»// I.J. Ps.- А., VII.

(1927) «Раннее развитие женской сексуальности»// I.J. Ps.- А., VIII.

(1929) «Страх, вина и ненависть»// I.J.Ps.-A.,Х.

(1932) «Фаллическая фаза»// I.J.Ps.-A., XIII.

(1935) «Ранняя женская сексуальность » //I.J.Ps.-A.,XVI.

Klein M. (1926) «Детский анализ»// I.J.Ps.-A., VII.

(1927) «Психологические принципы детского анализа »// I.J.Ps.-A., VIII

(1928) «Ранние стадии Эдипова конфликта»// I.J.Ps.-A., IX.

(1928) «Замечание о сновидениях»// I.J.Ps.-A., IX.

(1929) «Инфантильные ситуации тревоги, отраженные в работе искусства и креативных импульсах » // I.J.Ps.-A., X.

(1929) «Персонификация в игре детей»/ I.J.Ps.-A., X.

(1930) «Важность символообразования в развитии Эго»// I.J.Ps.-A., XI

(1931) «О теории интеллектуального вытеснения» I.J.Ps.-A., XII.

(1932) «Психоанализ детей»// Hogarth Press, London.

(1935) «К вопросу психогенеза маниакально-депрессивных

состояний»// I.J.Ps.-A., XVI.

119


Payne S. «Понятие о женственности»// British Journal of Me­dical Psychology, XV,

Riverie J. (1936) «Негативная терапевтическая реакция»// I.J.Ps.-A.,ХVII.

Schmideberg M. (1930) «Роль психотических механизмов в культурном развитии»// I.J.Ps.-A., XI

(1931) «О проблеме психологии персекуторных идей»// I.J.Ps.-A., XII

(1933) «Некоторые бессознательные механизмы патоло­гической сексуальности »// I.J.Ps.-A.,XIV.

(1934) «Игровой анализ трехлетнего ребенка »// I.J.Ps.-A., XV.

(1935) «Психоанализ асоциальных детей»// I.J.Ps.-A., XVI.

Searl M.N. (1929) «Бегство к реальности »// I.J.Ps.-A.,X.

(1929) «Опасные ситуации для незрелого Эго »// I.J.Ps.-A.,Х.

(1930) «Роль Эго и либидо в развитии»// I.J.Ps.-A.,XI.

(1932) «Замечания о деперсонализации»,// I.J.Ps.-A., XIII.

(1933) «Психология крика »// I.J.Ps.-A.,XIV.

(1933) «Игра, реальность и агрессия »// I.J.Ps.-A.,XIV.

(1933) «Замечания о символах и раннем интеллектуальном

вытеснении»// I.J.Ps.-A., XIV.

Sharpe E. (1930) «Некоторые аспекты сублимации и бреда»//

I.J.Ps.-A.,Х1.

(1935) «Бессознательные детерминанты сублимации чис-

того искусства и чистой науки»// I.J.Ps.-A., XVI.

Stephen K. «Интроекция и проекция, вина и ярость», British Journal of Medical Psychology, XIV




1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18