Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга «Развитие в психоанализе»




страница2/18
Дата21.02.2017
Размер5.89 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
ГЛАВА 1

ОБЩЕЕ ВВЕДЕНИЕ

Джоан Райвери

«... Оглядываясь па дело своей жизни, я могу сказать, что проделал разнообразную рабо­ту и проложил немало новых путей, из ко­торых в будущем что-то должно получить­ся. . Позволю себе высказать надежду, что я открыл дорогу важному прогрессу нашего познания».

Этот отрывок из «Автобиографии» Фрейда («Ав­тобиография», с. 145) лишь один из многих, в которых он говорит о психоанализе, как о науке, которой еще предстоит развиваться и расширяться. В одном из сво­их предисловий он пишет: «Мое искреннее желание, чтобы эта книга побыстрее состарилась и ее недостат­ки были заменены чем-то лучшим». В 1924 я боролась с неясными для перевода местами в «Я и Оно». Когда я попросила Фрейда уточнить значение некоторых мест, он ответил мне: «Через тридцать лет эта книга все рав­но устареет!»

С тех пор прошло почти 30 лет и ничто из того, что он писал, не стало устаревшим. Все созданное им зас­луживает тщательного изучения, проверки и обсуж­дения. Даже его предположение о развитии и распрос­транении его работы — путями, которых он не мог сознательно предвидеть — подтвердилось. Если мы последуем этими новыми путями, которые ведут глу­боко в неизведанные уголки души и в то же время так внятно и широко объясняют поведение человека, мы обнаружим, что начальное зерно наших современных приобретений было на самом деле посеяно мыслями Фрейда, неразвитыми, не рассмотренными, или даже отвергнутыми им.

Эта книга посвящена обзору вклада в психоанали­тическую теорию, сделанного трудами Мелани Кляйн. Утверждая, что истоки почти всех последних достиже­ний могут быть обнаружены в трудах Фрейда, я не хочу обесценить оригинальный вклад других исследователей, например, Шандора Ференци, Эрнеста Джонса и Карла Абрахама, в ту сумму знаний и инструментов познания, которая составляет современный психоанализ. Мелани Кляйн принадлежит тут особое место. Можно сказать, что Фрейд открыл бессознательную душу человека, Кляйн же исследовала наиболее отдаленные ее уголки. Она обнаружила, что мир бессознательных чувств и вле­чений (которые мы обозначаем как «фантазии») явля­ется основой всех действий и реакций человека, транс­формируясь во внешнее поведение и сознательное мышление. Хотя Фрейд обнаружил эту истину и приме­нил ко многим своим наблюдениям, оставалось много проблем, где она не была использована. Более полное разрешение они получили благодаря постоянному вни­манию Мелани Кляйн к значению бессознательных фан­тазий. Обстоятельства, в которых Фрейд начинал и про­должал свою работу, то есть медицинская практика, без сомнения, повлияли на его точку зрения. Например, в начале своего пути он уделял большое внимание разли­чиям между «нормальной » и «больной » психикой, и это в значительной степени отвлекало его внимание от от­крытых им общих законов. Также это сказалось в том, что Фрейд переоценивал силу принципа реальности, не полностью поняв, что взаимодействие внешних и внут­ренних отношений индивидуума является диадой, столь же значимой для психической деятельности, как и дру­гая диада, которую он обнаружил1.



1 Для понимания фразы «внутренние отношения индивида» в противоположность и во взаимодействии с его внешними от­ношениями с другим людьми, объектами любви и ненависти, см. работы Мелани Кляйн о внутреннем мире интроецированных объектов, в особенности главу 4, часть 2 (с).
39

Как оказалось, эта другая диада теории Фрейда, две основные силы — в настоящий момент мы называем их инстинктами жизни и смерти — сделала возмож­ным для Мелани Кляйн понимание общего закона, ле­жащего в основе ее исследований ранних проявлений психической жизни младенцев и маленьких детей. Ог­ромное для наших взрослых умов количество деструктивности и жестокости, которую любой отстраненный наблюдатель, повторяющий ее исследования, обнару­жит в детях, может остаться неразрешимой тайной. По мнению Мелани Кляйн, гипотеза Фрейда о наличии де­структивной силы в нашей психике, находящейся во взаимодействии с силой сохранения жизни, придает этой агрессивности должное значение. Эта концепция деструктивной силы внутри каждого индивида, стре­мящейся к уничтожению жизни, естественно вызыва­ет крайне мощное эмоциональное напряжение.

Психоанализ является отраслью науки; он разви­вается собственным путем, как знал и предвидел Фрейд; «возможности развития, скрытые в нем, спра­вятся с противодействием», — утверждал он. В дей­ствительности, на сегодняшний день усвоено многое из того, что он оставил нам в виде прямых формулиро­вок, хотя и не так много из того, что, как мне кажется, он подразумевал. Основные открытия Мелани Кляйн касаются очень ранних стадий психической жизни, где обнаруживается действие психологических механиз­мов (расщепление, проекция и т. д.), весьма похожих на механизмы психотических расстройств. Это другой аспект ее работы, встретивший сильное эмоциональ­ное сопротивление. Мы не можем не обратить внима­ние на тот факт, что другое нелицеприятное положе­ние Фрейда, к которому его привел собственный клинический опыт — инстинкт смерти, — получило большую определенность в результате проведенного Кляйн детского анализа. Невозможно не обращать вни­мание на подтверждение, которое получили работы

обоих ученых в этом моменте. Более того, можно ска­зать, что нет ничего удивительного, что оба вывода встретили неодобрение, поскольку они очень сильно взаимосвязаны. Однако лишь в последующие годы Мелани Кляйн в результате собственных исследова­ний сумела показать в деталях исходную связь фрей­довской диады инстинктов и самых ранних этапов раз­вития детей, лежащую во взаимоотношениях между персекуторной тревогой и депрессивной тревогой с чув­ством вины, понятыми как работа инстинкта смерти.

Первая книга Мелани Кляйн «Психоанализ детей» является основой всей ее работы. В других ее публика­циях рассматриваются отдельные вопросы ее открытий, так что возникает потребность в обзоре и упорядочива­нии ее вклада в теорию. Количество интересующихся этими достижениями стремительно растет, как среди обучающихся психоанализу, так и среди работников смежных медицинских профессий; в то же время рас­тет интерес к ее работам в области детской психологии среди профессионалов и среди образованной публики. Поэтому было решено опубликовать в виде книги об­щий обзор ее вклада в развитие психоаналитической теории. Настоящая книга основана на четырех стать­ях, которые были доложены в цикле Дискуссий, орга­низованных Британским психоаналитическим обще­ством, имевших целью прояснить взгляды на ее работу. Остается только сожалеть, что опубликование этого обзора столь отстает во времени от даты выхода в свет оригиналов; это тем более печально, что Сюзн Айзекс, чья энергия, без сомнения, была одной из движущих сил Дискуссий, к величайшему сожалению, умерла в 1948 году, так и не дождавшись выхода этой книги в свет. Для такой отсрочки было множество причин, на­чиная от общеизвестных трудностей с публикацией книг во время и после войны, до серьезных личных про­блем авторов, не последней из которых была большая потребность в психоаналитическом образовании в это


41




время. Однако нет худа без добра. Благодаря этой за­держке появилась возможность включить в эту книгу более поздние статьи Мелани Кляйн, которые не со­ставляли часть Дискуссий, но в которых сделаны су­щественные дополнения и прояснения ее взглядов во­обще1.

Все материалы Дискуссий 1943 года, как оригиналь­ные статьи, так и отклики, были размножены и розданы участникам в течение дебатов. Эти копии находятся в распоряжении Британского психоаналитического обще­ства. Ссылки, которые я делаю относительно критики работы Мелани Кляйн, частично почерпнуты из этого источника, хотя подобные взгляды можно встретить среди тех аналитиков, которые большее предпочтение отдают ранним концепциям психоанализа.

Понятно, что в книге, где собрано несколько ста­тей, за исключением одной, посвященных единствен­ному периоду жизни — самому раннему, — некото­рое количество пересечений и повторений неизбежно; главы взаимодополнительны; аспекты одних и тех же явлений относительно искусственно изолируются и

1 Четыре статьи, представленные на Дискуссиях в 1943 году: «Природа и функция фантазии» Сюзн Айзекс, «Функции интроекции и проекции» Паулы Хайманн, «Регрессия» Сюзн Айзекс и Паулы Хайманн и статья Мелани Кляйн. Эти статьи со­ставляют сейчас главы 3, 4, 5, части 6, 7 и 8, а также 10 главу этой книги; многие из них были дополнены и сложные моменты пол­нее обсуждаются в настоящей книге. Четвертая статья, предос­тавленная Мелани Кляйн, озаглавлена «Эмоциональная жизнь и развитие Эго младенца с особым рассмотрением депрессивной позиции». Эта статья в последующем была переписана и расши­рена до главы 6 этой книги, а некоторые ее материалы включены в главу 7 и главу 8 «О теории вины и тревоги». Четыре статьи, представленные для Дискуссий, дополнены здесь главой 7 «О наблюдении за поведением младенцев» и главой 8 «О теории вины и тревоги». В дополнение в эту книгу включена более по­здняя статья Мелани Кляйн «Заметки о некоторых шизоидных механизмах».

рассматриваются с различных сторон. Существует очень тесная связь между главой 6 «Некоторые теоре­тические выводы, касающиеся эмоциональной жизни младенцев» и главой 4, частью 2 «ранние объектные отношения». Так же понятно, что в теории, которая лишь недавно получила признание, невозможно, за ред­ким исключением, привести демонстративные случаи из практики. Глава 7, озаглавленная «О наблюдении за поведением младенцев», является исключением и тем самым представляет значительный интерес.

Представляя этот обзор трудов Кляйн для публи­кации, уместно также привести некоторые характери­стики существующей оппозиции ее взглядам и отдель­ным положениям теории в частности. Возражения, которые я считаю характерными, все еще имеют важ­ное значение, хотя с годами они изменились по форме и содержанию. Прежде чем детализировать этот воп­рос, я хотела бы остановиться на одной из общих ха­рактеристик оппозиции, которая пропитывает практи­чески все возражения против взглядов Кляйн и, следовательно, заслуживает быть рассмотренной perse. Я имею в виду предположение, не всегда выражае­мое, но всегда подразумеваемое, что ее утверждения «не психоаналитичны ». В некоторых журналах утвер­ждается tout court, что ее работы — независимая ва­риация психологической теории, альтернативной пси­хоанализу. Оппоненты, которые делают подобное предположение, ясно дают понять, что только они представляют фрейдовский психоанализ. На самом деле главные моменты, играющие в ее теории развития решающую роль, были интегральной частью психоана­литической теории задолго до нее: например, интроекция и проекция, внутренние объекты (например, при меланхолии), ранние орально- и анально-садистические установки. Эти факторы являются неотделимой частью всей работы Кляйн по раннему развитию. Эта работа основана на известной психоаналитической
43


базе, и не имеет ничего общего с ее изобретательнос­тью, как утверждают некоторые критики.

Несомненно, существуют различия между психоана­лизом сегодняшнего дня и психоанализом тридцатилет­ней давности; если бы этих различий не было, мы бы не могли утверждать, что сделан некоторый прогресс. Эти статьи являются отражением фактов и нашего понима­ния их. Работа Мелани Кляйн является развитием и рас­ширением знания, добытого Фрейдом. Но развитие не обязательно обозначает несовместимость. На самом деле, наука продвигается с помощью видоизменения из­вестной теории и ее адаптации к новым данным. Фрейд говорил: «Как показывает нам блестящий пример фи­зики, ее сформулированные в точных определениях «ос­новные понятия» подвержены постоянному изменению своего содержания»1. С начала существования психо­анализа и до сегодняшних дней возникает множество так называемых «психоанализов». Можно сказать, что для всех них характерна одна общая черта: они оспари­вают или отрицают основной источник происхождения человеческой психологии, постулированный Фрей­дом — инстинкты с их телесными органами и целями. Подход Фрейда был биологическим с самого начала, о чем свидетельствует выбор любви и голода в качестве отправных точек. Работа Мелани Кляйн сохраняет эту базовую взаимосвязь психологии с биологической ос­новой человеческого организма как источником инстин­ктов, которую открыл Фрейд.

Другое положение, часто выдвигаемое теми, кто оспаривает работу Мелани Кляйн и, я бы сказала, про­гресс понимания в психологии, это защита истинно фрейдовского психоанализа, который нельзя подвер­гать сомнению. Если и можно понять идентификацию наших оппонентов со всем, что сделал Фрейд, все рав­но с научной точки зрения недопустимо отвергать лю-

Влечения и их судьба, стр. 104.

бые последующие модификации его концепции. Од­нако пристальное рассмотрение аргументов критики Мелани Кляйн показывает нечто другое. Позиции пси­хоанализа, защищаемые таким образом, имеют весь­ма выборочный характер. Положения Фрейда носят неоднозначный характер. Он противоречит сам себе, пересматривает свои взгляды, затем возвращается к прежним воззрениям. Истинно научный склад ума Фрейда прекрасно проявляет себя в той непоследова­тельности, которую он открыто демонстрирует в не­которых вопросах. Он не мог заставить себя выбрать одно из альтернативных решений, так как видел исти­ну в каждом из них, и это для него было важнее, чем немедленное достижение стройности. Задача разре­шения непоследовательности должна стать целью пос­ледующей работы, наблюдений и открытий. Для него было важно не отрицать элементы истины там, где он видел их.

Эти черты работы Фрейда хорошо известны. На­пример, его взгляд на прямую трансформации либи­до в тревогу, который он изменил, включив сюда аг­рессию, а затем опять вернулся к первой, прямой формулировке (см. главу 8). Другое неопределенное отношение, возможно, менее выраженное, видно в его взглядах на Супер-Эго. Фрейд явно подчеркивал, что его формирование происходит при разрешении Эдипова комплекса. Однако (как показано в главе 6,1 (б)), он обнаружил много фактов, которые не могут быть генетически связаны с развитием Супер-Эго и его окончательным становлением в начале латентного пе­риода, поэтому он пропустил установление некото­рых отношений. С определенной точки зрения, наи­более важным примером непоследовательности Фрейда в отношении собственных теорий является постулирование инстинктов жизни и смерти. В выдви­жении этой теории и в открытых обсуждениях он не стремился сделать это допущение первым принципом


45


психоанализа. Тем не менее в своих позднейших ра­ботах он выражался куда более ясно, постоянно ссылаясь, на эту диаду инстинктов как на основу интрапсихического конфликта.

В нескольких подобных случаях исследования Мелани Кляйн показали, что многие из предположений, которые Фрейд ввел как интуитивные допущения, но не вплел в главную канву психоанализа, возродились в ее более поздних работах. Более того, в 10 главе Па­уле Хайманн удалось показать, что два противоречи­вых взгляда Фрейда на природу тревоги могут быть примирены. Это же касается и вопроса о Супер-Эго. Хотя Фрейд и не сделал никаких указаний относитель­но предшествующих ему форм, он писал о ранней идентификации с родителями, происходящей задол­го до формирования Супер-Эго. В то же время, он описывал более позднюю родительскую идентифика­цию как единственный механизм формирования Супер-Эго.

Сегодня наибольшее количество противоречий между Мелани Кляйн и ее критиками касается как раз тех вопросов, в которых Фрейд был непоследова­телен, либо тех, которые подвергались им переработ­ке, — мы можем называть это по-разному. Очевидно, что наиболее неистовые критики Мелани Кляйн на­ходятся среди тех аналитиков, которые твердо стоят на исходных позициях Фрейда, оставленных им без изменений; там же, где Фрейд позднее пересмотрел свои взгляды, зачастую опираясь на интуитивное пред­восхищение, они не последовали за ним. Нельзя не согласится с тем, что это целиком и полностью каса­ется теории инстинкта смерти, которая не просто от­рицается многими аналитиками, но и часто совершен­но не воспринимается как часть теории Фрейда. Они могут оправдывать себя тем, что сам Фрейд не связы­вал существование или падение психоанализа с этой теорией, хотя вряд ли он стремился к тому, чтобы эту

концепцию рассматривали мимоходом или вообще предавали забвению. Интерес Фрейда к этой теории полностью проявляется в его позднейших работах, в которых он связывает психические конфликты и па­тологические нарушения с гипотезой конфликта ин­стинктов.

Не случайно, что проблема тревоги во всей ее раз­ветвленности составляет другое фундаментальное раз­личие между работой Мелани Кляйн и ее оппонентов. Для нее тревога всегда оставалась краеугольным кам­нем, путеводной нитью, которая вела ее через неизве­данное и в конечном счете привела фрейдовский по­стулат об инстинкте смерти в логическое соответствие с другими элементами его работы. Для самого Фрейда тревога имела огромное значение; она постоянно за­нимала его внимание с самого начала его работы. Прав­да и то, что его подход носил несколько физиологичес­кий характер, и что, исследуя и понимая тревогу как состояние напряжения, Фрейд не уделял столько вни­мания психологическому содержанию страхов (фан­тазий), как Мелани Кляйн. Тревога и защиты против нее с самого начала составляли суть подхода Мелани Кляйн к психоаналитическим проблемам. Именно с этой позиции она обнаружила существование и важ­ность агрессивных элементов в детской эмоциональной жизни, что привело к формулировкам, касающимся персекуторной и депрессивной тревоги, а также защит раннего Эго от этой тревоги. В конечном счете это позволило ей привести большую часть известных феноменов, связанных с тревогой, в соответствие с ос­новными принципами анализа. В этой связи стоит упо­мянуть один интересный момент — существование прямой связи между тревогой и теорией инстинктов жизни и смерти.

Связи, обнаруженные Мелани Кляйн между этой теорией и этапами раннего развития, а также другие ее открытия в этом и позднейших периодах жизни, по-


47



зволяют рассматривать множество прежде разрознен­ных феноменов как части единого целого. Такое при­ложение концепции инстинкта смерти, т. е. понимание способов, которыми действует этот инстинкт, или с помощью которых он влияет на психику, отрицается, поскольку инстинкт смерти а priori рассматривается как «чисто биологическая теория, в которой психоло­гическим понятиям до сих пор нет места», как было отмечено в Дискуссиях. Здесь не стоит вопрос, является ли понятие инстинкта смерти приемлемым допущени­ем само по себе. Это гипотеза, которая может быть проверена применением ее, например, в отношении те­ории психического конфликта или психологии невро­зов и так далее. Фрейд выдвинул концепцию диады инстинктов жизни и смерти как базовой антитезы бес­сознательного, чтобы заместить антитезу Эго-инстинктов и либидо, которая не могла больше быть состоя­тельной после открытия феномена нарциссизма. В своей позднейшей работе он постоянно возвращался к ней, как к обоснованию наличия интрапсихического конфликта. То, что он писал о мазохизме или суици­дальной меланхолии, кажется неоспоримым в этом смысле. Достаточно одной цитаты, чтобы показать соб­ственное отношение Фрейда:

«Выделение и выраженное проявление инстинкта смерти находятся среди наиболее достойных вни­мания результатов любого невроза, например, обсессивного... Суть регрессии либидо, например, от генитального до анально-сидиотического уровня, должна состоять в разделении инстинктов, так же как продвижение от ранних стадий к определенно генитальной формируется в результате открытия доступа к эротическим компонентам»1.

Как перед лицом этого можно утверждать, что ги­потеза инстинкта смерти не связана с психическим



1 The Ego and the Id (1923), р. 57.

конфликтом или теорией неврозов? Или что инстинкт смерти — «чисто биологическая теория, в которой психологическим понятиям нет места»?

Другим примером противоречия оценок, даваемых Мелани Кляйн и ее оппонентами работам Фрейда, мо­гут быть его статьи «Экономические аспекты мазохиз­ма» и «Отрицание». Последняя — необычна в своем роде. Это скорее поздняя и изолированная статья Фрейда, и на первый взгляд для оппонентов Мелани Кляйн она не играет большой роли. На самом деле это одна из богатейших и наиболее концентрированных его работ. Будучи достаточно краткой, она, подобно про­жектору, освещает психическую жизнь с вершины до самых глубин. Теории Кляйн удивительно точно со­впадают со строгими и жесткими положениями этой статьи, широко освещая их, что само по себе подтвер­ждает эти теории. И снова, в работах Фрейда многие замечания сделаны походя, они как бы демонстриру­ют его осведомленность о наличии фактов, которые нет времени включить в теорию. Мелани Кляйн не только показала ценность этих наблюдений или интуиции Фрейда, но также и то, каким образом их дальнейшее развитие поддерживает и обогащает психоаналитичес­кую теорию. Таковы, например, упоминаемые Фрей­дом страх маленькой девочки, что ее хочет убить мать, или связь между страхом быть отравленным молоком и опытом отлучения от груди. Эти интерпретации не­достаточно разъяснены психоаналитической теорией, какой она представлена в работах Фрейда, или теми аналитиками, которые отрицают труд Мелани Кляйн. (Интерпретации, данные Кляйн этим фантазиям, на­много более точны в своем приложении и дают более полную картину, устанавливая связь с другими фено­менами.) Кроме того, в отношении аналитиков к ори­гинальным формулировкам психоаналитической тео­рии проявляется недооценка работ Абрахама, Джонса и Ференци.
49


Поэтому иногда данное противостояние становит­ся похожим на фарс: каждая сторона объявляет себя более фрейдистской, чем другая, при этом подчерки­вая важность одного из аспектов работы Фрейда, — более раннего или измененного и позднейшего. Цити­руя Фрейда, мы не стремимся прежде всего доказать правильность наших взглядов, но подчеркнуть, что многие из понятий, развитых Мелани Кляйн, имели место в ранней психоаналитической теории и наблю­дениях, и что ее работа логическим и естественным путем произрастает из этой теории. Однако подчер­киваются именно те места, в которых работа Кляйн выходит за пределы теории Фрейда или противоречит последней.

Эти соображения заставляют меня определить не­которые теоретические основы различий между Ме­лани Кляйн с ее последователями и большинством ее оппонентов. Тот факт, что она высказывается в под­держку взглядов Фрейда — прямо или косвенно - не означает, что ее вклад базируется только на этом осно­вании. Ее результаты, в отличие от базовых психоана­литических принципов, сформулированных Фрейдом и поддерживаемых Мелани Кляйн, основываются на собственном фундаменте независимых исследований и непрекращающейся работы по их развитию. Она дей­ствительно создала нечто новое в психоанализе, а имен­но, интегрированную теорию, хотя и в первом прибли­жении; она принимает во внимание все психические проявления, нормальные и патологические, от рожде­ния до смерти, не оставляя непреодолимых препят­ствий и очевидных явлений без внятного объяснения их связи с остальными. Помня о том, как мало связей между отдельными частями своей теории оставил нам Фрейд и как много проблем не нашло объяснения в его работах — две наиболее важных: психотические элементы в человеческой психологии и психическое развитие в ранний период жизни, — мы не можем не

признать размах о достижений Мелани Кляйн, осно­вывающихся на его работах.

А теперь я кратко остановлюсь на нескольких рас­хождениях в теории, связанной с ранним развитием. Суть большинства противоречий составляет раннее развитие психической жизни, в частности, в течение первых месяцев жизни: наиболее неясная стадия, ко­торую Фрейд называл «тусклая и туманная эра». Ис­следования Мелани Кляйн пролили свет на некоторые примитивные эмоциональные аспекты развития в этот ранний период, от рождения до полугода и далее: ран­ние формы тревоги (персекуторного типа), ранние взаи­моотношения любви и страха/ненависти с первичным объектом (матерью), а также возникающую позже, но все же очень раннюю реакцию вины и тоски. Эти от­крытия встретили энергичную критику наших оппонен­тов, хотя они также согласны, что первые месяцы жиз­ни — темный период и что мало известно об истинных реакциях младенца. Один из камней преткновения — природа фаз аутоэротизма и нарциссизма, предшеству­ющих объектным взаимоотношениям. В Дискуссиях, говоря об этом и рассматривая ранние объектные вза­имоотношения, аутоэротизм и нарциссизм, Анна Фрейд утверждала:

«Я считаю, что существует нарциссическая и аутоэротическая фаза длительностью в несколько месяцев, предшествующая собственно объектным взаимоотноше­ниям, хотя зачатки объектных взаимоотношений медлен­но развиваются на этой начальной стадии» (курсив мой).

И снова: «Теория Фрейда допускает существо­вание на этом этапе жизни только грубых рудимен­тов объектных взаимоотношений и рассматривает жизнь, охваченную стремлением к инстинктивному удовлетворению, в котором восприятие объекта достигается постепенно...».

Здесь она делает различие между «собственно объектными взаимоотношениями», с одной стороны, и
51


«грубыми рудиментами объектных взаимоотношений » или «медленным развитием объектных взаимоотноше­ний на этой начальной стадии», с другой. Здесь не мо­жет быть такого разделения, поскольку «начало раз­вития» и проч. является собственно объектными взаимоотношениями для ранней стадии развития. На каждой стадии развития первичных инстинктов харак­тер или степень объектных отношений является адек­ватной этой стадии (такое различие можно сделать только если собственно взаимоотношения понимать как полностью развитые, «взрослые»).

Из глав Мелани Кляйн 6 и 7 мы увидим, какого рода и уровня объектные отношения она предполагает у ре­бенка в первые месяцы жизни. Существование фазы, называемой аутоэротической, является фактом, а не теорией; ни один аналитик не пожелает отрицать нали­чия нарциссического состояния у ребенка. В Главе 4 Паула Хайманн ясно показывает, что Мелани Кляйн не только далека от отрицания этих общепризнанных черт раннего развития, но и способна объяснить их про­исхождение. На наш взгляд, нарциссическая или аутоэротическая фаза сосуществует наряду с объектными отношениями, которые серьезно влияют на развиваю­щиеся на этой стадии интроективные процессы. Каж­дое проявление развития является звеном в цепи, имея причинно-следственные связи с другими процессами: например, с помощью интроекции и проекции аутоэротическая и нарциссическая активность и установки устанавливают связь с инстинктивными потребностя­ми. Кроме того, следует признать и их защитную фун­кцию снижения напряжения и редукции тревоги. Эта теория подтверждается некоторыми цитатами из Фрей­да. Но оказывается, что для некоторых аналитиков эти абзацы из Фрейда являются не более чем подтвержде­нием того факта, что ребенок рождается с эрогенными зонами. Во время Дискуссий было сказано, что «Фрейдовская концепция нарциссического начала жизни

представляет аутоэротизм как врожденный источник удовольствия». Это может быть и так, но даже если существует наследственная предрасположенность, процесс получения врожденного удовольствия имеет психологическое значение.

Вопрос развития Эго является следующей боль­шой проблемой. Двадцать лет назад оппозиция взгля­дам Мелани Кляйн большей частью концентрировалась вокруг сроков возникновения Супер-Эго. С тех пор проблема развития Эго вышла на первый план. В пос­леднее время вопрос формулируется таким образом: «Не совсем ясно, существует ли столкновение меж­ду любовью и ненавистью, либидо и деструктивностъю до появления центрального Эго, обладающего силой интеграции психических процессов, или возни­кает после»1.

Взгляд Мелани Кляйн состоит в том, что в соответ­ствии с генетическим характером развития мы можем постулировать изначальное наличие Эго с рудимента­ми интеграции и связности, прогрессирующее в этом направлении; далее, этот конфликт возникает до вы­раженного становления Эго и полного развития его способности к интеграции психических процессов. Существование синтетических функций, связанных с развитием Эго (например, сенсорной перцепции и про­верки реальности), очень полно продемонстрировано Сюзн Айзекс в главе 3. Мы считаем, что наблюдения подтверждают этот взгляд, равно как и некоторые тео­ретические посылки, которые разделяются всеми пси­хоаналитиками: так, например, Фрейд определял либидо (Эрос) как силу, служащую сохранению, раз-

I ' Анна Фрейд: «Значение развития психоаналитической дет­ской психологии», Международный конгресс психиатров, Па­риж 1950. Часть 5: «Эволюция и современные тенденции психо­анализа». В обсуждении, последовавшем за этой статьей, Анна Фрейд утверждала, что период, предшествующий становлению такого центрального Эго намного превосходит первой год жизни.


53





множению и унификации, то есть его функция являет­ся синтетической; мы не можем представить себе, что в какой-либо период жизни не существует синтетичес­кой функции. На наш взгляд, борьба и конфликты раз­ного рода существуют и действуют с самого начала человеческой жизни; рост и развитие и, наконец, инво­люция протекают внутри орбиты этих сил в течение всей жизни.

Обсуждая возражения, которые встретили теории и открытия Мелани Кляйн на протяжении 25 лет, сле­дует отметить, что рассмотренные здесь критические замечания являются современными репрезентация­ми более ранних замечаний и были отобраны именно по этой причине. Форма несколько изменилась, но значимые элементы спора остались в основном теми же. Фактическое содержание ранних аргументов, ис­пользуемых против Мелани Кляйн, во многом отли­чается от содержания современных. К примеру, на­личие мощных садистических фантазий, в первую очередь, оральных, в раннем возрасте оспаривается гораздо реже, чем раньше; широко распространено мнение, что Эдипов комплекс и формирование Супер-Эго начинается гораздо раньше, чем считалось прежде. Также становится понятно, что по мере того, как ее работы обретают почву под ногами, находят признание доказательства ее более поздних предпо­ложений, например, депрессии у младенцев.

Мне хотелось бы завершить этот обзор противоре­чий и расхождений между Мелани Кляйн и другими аналитиками, выразив убежденность в том, что насту­пит время, когда обучающемуся аналитику трудно бу­дет позитивно оценить реальность такого противоречия и, более того, представить себе, что этот спор мог по­глотить столько энергии и усилий. Тем не менее, чело­веческая природа такова, какова она есть, и мы можем испытывать удовлетворение от того, что продвижение в психоанализе, сделанное со времени Фрейда, проде-

монстрировало столько жизненности и внутренней способности находить новые пути и генерировать даль­нейший прогресс.

Вначале предполагалось, что настоящая книга бу­дет включать только 4 статьи, представленные в Дискуссиях 1943—44 годов. Поэтому с некоторыми сомнениями я согласилась включить в нее свою венс­кую лекцию 1936 года в качестве второй главы, пос­кольку она увидела свет гораздо раньше. Она имеет характер относительно краткого и всеобъемлющего обзора, более общего и описательного и менее техни­ческого по сравнению со статьями Дискуссий. Хотя она и предваряет статьи Дискуссий, общие и пространные формулировки этой главы не соответствуют общему тону этой книги. Основная часть книги состоит из оди­ночных статей, каждая из которых рассматривает от­дельный аспект цельной теории психической (эмоцио­нальной) ситуации раннего развития, точнее, первого года жизни. Именно эти статьи с их точным и ясным обсуждением деталей процесса развития на ранних ста­диях жизни существенно развивают наши знания. Бо­лее того, моя вступительная статья несколько устаре­ла. Те пункты в ней, которые сегодня мы склонны считать ошибочными, объяснены в примечаниях. Од­ним из таких взглядов можно считать утверждение о том, что раннее отношение к миру является негатив­ным и враждебным. Из глав 6 и 7 «Эмоциональная жизнь младенца» и «Наблюдение за поведением мла­денцев» станет понятно, что это не отражает взглядов Мелани Кляйн и что отношение любви к матери суще­ствует с самого начала и проявляется очень рано. Оно развивается pari passu с враждебным отношением к ней и к окружению. Другой пункт, к которому я обра­щаюсь в статье, это «нарциссическая фаза развития». Здесь я рассматриваю ранний опыт ребенка на основе

55




работы Фрейда о стадии первичной идентификации и показываю, как некоторые из наших взглядов на ран­нее развитие объектных взаимоотношений естествен­но вытекают из этой фундаментальной гипотезы Фрей­да. Однако я должна обратить внимание на большой прогресс, достигнутый нами в понимании «нарциссической фазы» и ее развития из первичной идентифика­ции путем интроекции и проекции. (См., в частности, главу 4, хотя аналогичные выводы пронизывают всю книгу.)

Оригинальные статьи Дискуссий открываются ста­тьей «Природа и функция фантазии» Сюзн Айзекс, в которой впервые подробно рассмотрен один аспект бессознательной психики. Этот аспект имеет суще­ственнейшее значение для понимания любой психоло­гической проблемы, хотя часто на него не обращают внимание. Психика представляет собой целостность, высшие функции не действуют независимо, бессозна­тельное не является ненужной или рудиментарной ча­стью психики. Это активный орган, в котором действу­ют психические процессы, никакой психический процесс не может происходить без его участия, хотя обычно происходит существенная модификация бес­сознательной первичной активности, прежде чем сфор­мируется поведенческий акт взрослого человека. Ис­тинную первичную психическую деятельность, которая обычно остается бессознательной, мы называем бессоз­нательной «фантазией». Следовательно, существует бессознательная фантазия, стоящая за каждой мыслью и за каждым действием (кроме, возможно, телесных рефлексов). Сюзн Айзекс пишет: «Открытие Фрейдом динамики психической реальности положило начало новой эпохе психологического понимания.. Он писал: «Мы полагаем, что Оно (Ид) находится в определен­ном контакте с соматическими процессами, принима­ет от них инстинктивные потребности и придает им пси­хологическое выражение». По мнению сегодняшних

авторов, психическое выражение и есть бессознатель­ная фантазия... Не существует импульса, нет инстинк­тивной потребности или реакции, которые не пережи­ваются как бессознательная фантазия >>. Так происходит даже в том случае, если сознательная мысль или дей­ствие совершенно рациональны и соответствуют реаль­ности; не каждый сознательный импульс различается с бессознательным желанием и не каждое бессознатель­ное желание противоречит цивилизованным стандартам или диктату необходимости1.

Хотя Фрейд дал достаточно конкретные описания бессознательного, сходные по содержанию с приведен­ными выше, выводы, которые следовали из них, остава­лись подвешенными в воздухе, и, подобно другим тео­ретическим посылкам Фрейда, не были четко вплетены в ткань теории и техники. С одной стороны, понятно, что этот общий закон интуитивно используется многи­ми аналитиками, которые в соответствии с ним стре­мятся найти бессознательное содержание за сознатель­ными действиями и мыслями. Можно предположить, что подобный образ действия является логическим про­должением открытия Фрейдом бессознательного, од­нако на самом деле многие психоаналитики, не знако­мые с техникой Мелани Кляйн, не работают согласно этому положению, и когда что-либо выглядит рацио-



1 Когда Сюзн Айзекс сделала это предположение в Дискус­сиях (первая статья которых составляет главу 3 данной книги), возникли сомнения не только в отношении того, придерживал­ся ли Фрейд мнения, что каждый психический процесс имеет свое происхождение в бессознательном. Также утверждалось, что это скорее вклад самой Сюзн Айзекс, а не базовый элемент теории Мелани Кляйн. Здесь требуется внести ясность: Мелани Кляйн не только категорически опиралась на это положение во всей своей работе, но и сама часто утверждала, что многие из ее инсайтов и открытий зависели от неуклонного применения это­го принципа. Его истинность становится самоочевидной при анализе поведения маленьких детей; именно здесь она выделила и постоянно использовала этот принцип.
57


нальным или «объективным», дальнейшее исследова­ние его связи с бессознательным не проводится. Эта разница во взглядах может быть чем угодно, но только не академической проблемой или вопросом «альтер­нативных» методов. Рассматриваемый принцип имеет фундаментальное значение для описания роли бессоз­нательного в сознательной жизни. Когда мы понимаем эту фундаментальную разницу в точках зрения, мы понимаем также и то, почему некоторые аналитики так мало находят в материале своих пациентов, так мало интерпретируют, даже не осознают ситуации переноса до тех пор, пока пациент не выразит ее в прямом и со­знательном обращении к аналитику и т. п. В подобном случае только часть того, что пациент говорит или делает, будет распутана психоаналитиком. Задача аналитика в том, чтобы обнаружить и ин­терпретировать содержимое бессознательного, выда­ваемого пациентом здесь и теперь, во время сессии. Как мы знаем, слова пациента могут быть, а могут и не быть формой, избираемой бессознательным для выражения; пациент будет действовать, равно как и говорить. Со­держание фантазии, стоящей за действием и за речью, может быть раскрыто только после интерпретации, так что оно может быть полностью выражено в словах, как и должно быть. Фрейд подчеркивает значение интер­претаций и сравнивает пациента со студентом, кото­рый не видит в микроскопе ничего до тех пор, пока ему не скажут, что искать1. Аналитик должен рассуждать следующим образом: «Что в бессознательном пациен­та нашло выражение во всем, что он показал мне сегод­ня?» Аналитик должен рассмотреть вопрос, является ли и может ли являться такая форма выражения нор­мальной или рациональной в повседневной жизни. Но даже в случае положительного ответа следует просле­дить бессознательные корни в той же степени, что и

1 Введение в психоанализ. Лекции (1916—1917), с. 365.

при патологических проявлениях, если мы вообще стремимся к достижению целостности личности паци­ента. Этот момент имеет значение не только для тех­ники, но, скорее, для теории и для прогресса нашего знания о психике. Вся полнота ее содержания, а не толь­ко явно невротические проявления, должны быть рас­смотрены для того, чтобы получить полное теорети­ческое понимание законов, управляющих структурой и развитием личности в целом.

В этой книге рассматриваются вопросы, сосредо­точенные вокруг самых ранних фаз психической жиз­ни — первого года жизни человека — до появления со­знания как понятийного мышления или способности к вербализации чувств и мыслей. Поскольку, как я отме­тила, понимание психической деятельности и развития в целом зависит от признания важности бессознатель­ных фантазий как источника любого психического про­цесса, ясно, что этот примитивный аспект психической жизни будет действовать до развития высших функ­ций. Сюзн Айзекс очень ясно показала, что у ребенка довольно много фантазий относительно того, что про­исходит с ним и внутри него. Работа Мелани Кляйн ха­рактеризуется признанием того, что психика функци­онирует прежде всего посредством фантазий, то есть психических и эмоциональных результатов импульсов, связанных с телесными объектами и действиями, ко­торые являются ответами на значимые переживания удовольствия или боли. Не представляется трудным отразить влияние таких реакций на психические спо­собности ребенка. Тот факт, что эти ощущения и их значение для него имеют мало или вообще ничего об­щего с объективной внешней реальностью в этой связи относительно малозначим, хотя и мешает нам соста­вить суждение о психических (эмоциональных) процес­сах ребенка. Ребенок и взрослый научный работник представляют собой два противоположных полюса знаний и переживаний. Ребенок не имеет абсолютно

59



никакого представления о внешнем мире, в то время как научный работник знает только его. Следователь­но, у них нет ничего общего, и они не могут общаться. Врожденные инстинкты ребенка заставляют его опре­делять и придавать некоторое значение любому ощу­щению или переживанию, но ученый не способен рас­познавать или выделять такие значения, поскольку они не имеют связи с внешней или материальной реальнос­тью. Только психоаналитик способен до некоторой сте­пени перебросить мост, если он оценит состояние ре­бенка, рассмотрит его реакции, проигнорирует то, что игнорирует ребенок, а затем проверит результаты того, что ребенок демонстрирует. Поэтому мы стоим перед трудностью передачи наших выводов другим коллегам с помощью письменного слова. Эта трудность пресле­дует психоанализ с самого начала, но в данном случае она усугубляется тем, что у ребенка нет речи.

Предмет наших исследований младенцев состоит из эмоциональных элементов и их взаимоотношений, ча­сто неразрывно связанных с телесными ощущениями, так что эмоции и ощущения являются неразличимыми переживаниями. Чувства человека часто переживают­ся в его «теле», так же как и в «душе», что напоминает нам об отсутствии реального разделения между ними. Но в то время, как мысли можно более или менее точно выразить словами, телесные ощущения в этом смысле намного более «неудобны». Хотя мы имеем слова для обозначения «эмоций», эти слова в общем случае об­ладают динамической способностью порождать лич­ные ассоциации у читателя или слушателя, что делает их непригодными для научного использования. В ана­литической ситуации это затруднение едва ли заметно. На самом деле ассоциированное эмоциональное содер­жание обычного языка делает его подходящим спосо­бом общения в кабинете аналитика. Абстрактные не­эмоциональные модели мышления или выражения скрывают тревогу и являются защитами. Ситуация ана-

лиза детей по сути та же самая, хотя пропорция фанта­зий и чувств может быть иной. Мысли или содержание фантазий выражаются в игре, и чувства выражаются гораздо более прямо и интенсивно, чем у взрослых. Детский язык достаточно ярок и соответствует задаче. Маленький ребенок понимает гораздо больше, чем мо­жет сам выразить словами. Более того, его речью явля­ется в основном действие, игра.

Трудности возникают, когда мы становимся перед необходимостью сообщить наши результаты коллегам. Я иногда думаю, что читателями психоанализа создан невозможный стандарт — не первый из тех, которые требовались от психоанализа и которые немыслимы в других науках1. С одной стороны, читатели, которые не знакомы с проделанной работой и используемыми техническими терминами, сражаются с «непонятным жаргоном», а с другой, то, что описано обычным по­вседневным языком человеческих чувств и пережива­ний, критикуется как ненаучное, недостаточно обоб­щенное.

Если говорить о выявлении эмоциональных ситуа­ций, в которых оказываются дети, трудности, на пер­вый взгляд, покажутся еще большими, чем в случае со взрослыми, из-за отсутствия у детей средств выраже­ния. Тем не менее, я уверена, что однажды это сужде­ние будет признано сильно преувеличенным. У детей есть средства выражения, хотя, в сравнении со взрос­лыми людьми, они кажутся нам неадекватными. Воз­можно, именно это сравнение лишает нас возможнос­ти видеть их знаковый язык. По моему мнению, те, кто утверждает, что дети ничего не могут выразить, подоб­ны тем, кто считает, что иностранцы не умеют разгова­ривать, на том основании, что не понимают их. Все, что требуется для изучения языка ребенка — достаточный

1 Ср. Фрейд, предисловие к «Продолжению лекций по введе­нию в психоанализ»

61



интерес к его чувствам. Однажды выученный, он более прост для передачи, чем сложные и многозначные эмо­циональные построения взрослых. Правда, природа вещей снова выступает помехой, хотя и не так, как у взрослых. Тем не менее, это не является непреодоли­мым препятствием для сообщения результатов другим исследователям. Более того, такие книги, как «Мать и дитя » М.М. Миддлмор и работы бихевиористской шко­лы, многие из которых цитируются в главе 3, имеют существенную ценность в этой области. Кроме того, изучение интерпретаций детского поведения, сделан­ных Мелани Кляйн в главе 7, покажут, какой беспре­цедентный вклад был сделан ее пониманием процессов расщепления, проекции и интроекции, характерных для младенческого возраста.

Тем не менее, существуют трудности в описании бессознательных фантазий: они легко производят впе­чатление нереальности и лжи. В качестве примера по­звольте привести внутренне-объектную фантазию персекуторного характера: женщина чувствует, что ее мать внутри нее, что, находясь в ее ушах или в желуд­ке, мать злится и делает ее глухой или рвет ее кишеч­ник. В другом случае мужчина чувствует, как опасный ревнивый отец внутри него делает его импотентом и ослабляет его до такой степени, что тот не может ра­ботать. В другое время пациент чувствует, что у него внутри «хорошие» (идеализированные) родители, на­полняющие его чувством всемогущества, величия и собственной безупречности. Может показаться, что выражение таких идей словами само по себе вызывает чувство нереальности и фальшивости. Роль наблюда­ющего психоаналитика, предоставляющего возмож­ную вербализацию подобных эмоциональных процес­сов, воспринимается в таком случае как чуждый элемент, обесценивающий их аутентичность. Этот фе­номен был описан Фрейдом следующим образом: «Происходит нечто, о чем мы совершенно неспособны

составить представление, но, один раз войдя в наше сознание, оно может быть описано только таким спо­собом »1. Следовательно, мы чувствуем, что такие фан­тазии не могут быть описаны словами, и что, поступая таким образом, мы уничтожаем их природу и сущ­ность. Это суждение явно происходит из смешения понятий: вербализация как таковая есть психический процесс, слишком взрослый и слишком сложный, что­бы его можно было применить к такому содержанию. И снова, подобные утверждения еще не настолько общи, чтобы их можно было свести к абстрактным формулировкам. Они все еще слишком индивидуаль­ны и специфичны. Глубоко личное и эмоциональное содержание ошеломляет и обесценивает бесстрастный, безличный вербальный отчет наблюдателя. Этой труд­ности можно избежать при помощи использования специальных терминов. Но нет и нельзя создать абст­рактных терминов для описания конкретных ситуа­ций, подобных вышеприведенным примерам. Еще бо­лее важным является тот факт, что необходимая отстраненность таких описаний от человека и ситуа­ции, в которой они были пережиты, лишает слова со­ответствующих эмоций, которые составляют реаль­ность психических переживаний любого индивида. Поэтому в письменной форме такие описания созда­ют эффект нереальности и безжизненности.

Существуют и другие причины, почему описания, подобные приведенным выше, неприемлемы для чита­телей. Поскольку предположения, подобные тому, что в бессознательных фантазиях мы имеем любимые или ненавистные фигуры, не относятся к физической ре­альности, существует тенденция отрицать их за недо­статком объективности — здесь мы снова встречаемся с отрицанием реальности психических процессов (эмо­циональных переживаний), с которым боролся Фрейд.



1 Freud S. Outline of Psycho-Analysis, р. 66.

63



Налицо неспособность провести различие между дос­товерностью утверждений об эмоциональных фактах и содержанием утверждений о материальных физичес­ких фактах. С этим связано сильнейшее психологичес­кое сопротивление против того, чтобы вытесненная бессознательная реальность стала осознаваемой. Та­кие предположения бросают вызов нашим моральным стандартам и нашему вкусу, равно как и представле­нию о физически возможном, поэтому мы стремимся отрицать их существование как невозможное. Бессоз­нательные фантазии во многом «непроизносимы», а бессознательные эмоции «невыразимы ». Но такие фан­тазии не являются патологическими для детей, хотя от дальнейшего развития зависит, придет ли ребенок к взрослой нормальности. Бредовый и «сумасшедший» характер этих фантазий, воспринимаемый нашим ра­циональным сознанием, происходит из того факта, что эти ранние эмоциональные переживания несут в себе зерна, которые в дальнейшем в некоторых случаях раз­виваются в психотические расстройства. Как следствие, они пробуждают у читателя тревоги, которые каждый из нас пережил в раннем детстве, вызывают из забве­ния опасности, которые были предотвращены и пре­одолены с болью и усилием в процессе нашего разви­тия. Методы и защиты, использованные нами в этой борьбе, становятся интегральной и наиболее ценной частью нашей личности, которая снова чувствует угро­зу при столкновении с этими очень примитивными им­пульсами и опасностями.

Такими могут быть некоторые из причин непросто­го восприятия на слух или при чтении полных описа­ний событий, которые, возможно, никогда не были со­знательными до аналитического опыта и никогда не вербализовались большинством людей любого возра­ста. Вызывая ужас и возбуждение у читателей, описа­ния воспринимаются как лишенные объективности и беспристрастности. Как аналитики мы понимаем труд-

ность справедливого отношения к нашим открытиям, сделанным с помощью заведомо неподходящих инст­рументов.

Вопросы, связанные с природой и функцией фанта­зий, их бессознательный довербальный характер и трудности, вытекающие отсюда для исследователя, приводят к дигрессии. Я должна вернуться к рассмот­рению фактического содержания этой книги. Четвер­тая глава Паулы Хайманн «Функции интроекции и про­екции» является первым описанием этих процессов, специально посвященным изучению их самих, режи­мов их функционирования и их эффектов. Существо­вание этих процессов было признано психоаналитичес­кой теорией с самого начала ее становления, проекция также является старым психиатрическим понятием. Но, как происходит почти с любым явлением, связь этих процессов с другими психическими феноменами не была прояснена на раннем этапе развития психоана­лиза. Роль, которую они играют в психической деятель­ности на протяжении всей жизни все еще не получила достаточного освещения как самостоятельная тема.

Мы можем догадываться о важности этих процес­сов на примитивных психических уровнях на основа­нии знаний о ментальности «нецивилизованных» на­родов, полученных антропологами до возникновения психоанализа, и более поздних работ Рохейма и дру­гих авторов. Верования, действия и ритуалы примитив­ных племен очень полно демонстрируют принятие внутрь тела или изгнание из него соответственно хоро­ших и плохих объектов, а также страхи, защитные и противодействующие мероприятия, связанные с эти­ми процессами. То, что для дикаря является относи­тельно осознаваемым и составляет нормальную часть жизни, стало сильнейшим табу для западного цивили­зованного человека, хотя и продолжает играть суще­ственную роль в христианской религии, например, во время обряда причастия. Психологическая потреб-

65



ность человека получать удовлетворение и облегчение путем «принятия внутрь хорошего» и выделения пло­хих и опасных компонентов подвергается сомнению в образованных кругах и рассматривается как «суеве­рие». Достаточно парадоксально, что эта потребность находит свое выражение в терминах ипохондрии, на­пример, в настоятельной потребности поглощения ис­целяющего «хорошего» в виде медицинского обследо­вания или лекарств, загара и т. д., равно как и удаления плохого путем занятий спортом, принятия слабитель­ных е1с. Скорее всего, вера в объективность медицинс­кого мнения пересиливает страх перед суеверием. Но, как сказал Бэкон: «Существует суеверие, состоящее в избегании суеверий ». Как бы там ни было, примечате­лен факт, что тенденция такой интенсивности, посто­янно проявляющаяся в мириадах форм — не только телесных — в каждом человеке любого возраста, расы и уровня развития, не была распознана как таковая ни одним психологом1.

Глава 4 представляет полное описание такого слож­ного предмета, как способы деятельности проекции и интроекции на ранних этапах жизни. Я не буду пытать­ся обобщать изобилие деталей или различных аспек­тов, содержащихся в статье, но упомяну несколько наиболее важных. Один раздел посвящен происхож­дению Супер-Эго. Роль, которую играет интроекция в становлении Супер-Эго, является лишь одним из при­меров ее действия, не считая заболевания меланхоли-



1 Объяснение того факта, что эмоциональная важность по­требности поглощать свежее «хорошее» и выделять «плохое» почти полностью проигнорирована психологами, по моему мне­нию, объясняется с очень тесной связью этой потребности с комплексом депрессии, о которой также существует бессозна­тельный заговор молчания среди мыслителей. Только поэты на сегодняшний день в состоянии выразить правду о депрессии в человеческой психике, хотя, похоже, они не способны выразить ничего более.

ей, признаваемого оппонентами Мелани Кляйн. Дру­гое, уже упоминавшееся противоречие — аутоэротизм и нарциссизм против объектных отношений в первые месяцы жизни. Интернализованные объекты, которые образуются из продолжающейся интроекции внешних объектов, тесно связываются с удовлетворением (удо­вольствием в органах), получаемым телом самого ре­бенка в аутоэротизме. Для ребенка (в его фантазии) часть его тела, используемая для удовольствия, является комбинацией объекта и его самого (the self).

Важный раздел посвящен рассмотрению отношений между внешним и внутренним миром. Другой — ослож­нениям, которые касаются удовлетворения и тревоги, когда люди начинают восприниматься как индивиды (це­лостные объекты, мать, отец и так далее), и процессам проекции и интроекции в этих отношениях. В конце в этой связи обсуждается зарождение Эдипова комплекса.

В разделе, посвященном внутренним объектам, об­суждение ипохондрии используется как иллюстрация патологических конфликтов и фантазий о внутренних объектах. Это само по себе представляет большой ин­терес, особенно потому, что до открытий Мелани Кляйн это таинственное заболевание практически не имело объяснения.

В дополнение к этим чрезвычайно глубоким темам в главе представлены оригинальные воззрения Паулы Хайманн, проливающие свет на данный предмет. В не­скольких случаях это приобретает форму демонстрации того, как противоречия между построениями Фрейда и Мелани Кляйн могут быть разрешены при ближайшем рассмотрении. Это касается, например, вопроса об объектных отношениях и аутоэротизме в первые меся­цы жизни. Решение таково — аутоэротизм представля­ет собой отношение к объекту, но внутреннему. Кроме того, представленные выводы о развитии Эго включают в себя формулировки Фрейда по этому вопросу, а затем автор показывает, как его взгляды подтверждаются и в
67


то же время значительно расширяются в связи с рабо­той Мелани Кляйн. Анализ ипохондрии, о котором упо­миналось выше, отражает ее собственные выводы по применению теории Мелани Кляйн.

Кроме этих конкретных моментов, Паула Хайманн делает в этой главе много ремарок и замечаний, которые высвобождают нас из тесных рамок дискуссии и откры­вают широкие перспективы. Например, развивая свое мнение об аутоэротизме она говорит, что, хотя после­дний, несомненно, и представляет собой фазу развития, более правильно определить его как тип поведения. Эта формулировка, на мой взгляд, очень убедительна, по­скольку она сразу устанавливает связь между аутоэротизмом и мастурбацией, двумя очевидными формами одного и того же процесса. Последняя, не ограниченная никакой стадией развития и практикуемая в любом воз­расте, становится более понятной, чем это было до сих пор, если рассматривать ее как деятельность, имеющую отношение к внутренним объектам. Полная ненависти и деструктивная природа этого отношения к внутренним родителям продуцирует характерную вину, депрессию и фантазии самоповреждения, которые следуют за мастурбацией. Другим инсайтом является замечание в отношении «поглощения и выделения» (интроекции и проекции) и многочисленных феноменов подобного рода о том, что «у природы не много моделей, но она неистощима в их вариациях».

Эта Глова завершается примечанием, посвященным мифу о Нарциссе, в котором лучшие психоаналитические традиции интерпретации мифов соединяются с новой концепцией депрессии, т.е. извечного человеческого переживания печали и отчаяния в связи с потерей любимого, приводящего иногда даже к смерти.

Будет показано, что в этой главе много внимания, наряду с другими темами, уделяется специфическим вопросам формирования внутренних интернализованных объектов, хороших и плохих, с помощью интроек

ции и проекции. Поэтому в последующих главах воп­рос обсуждается не так подробно и эти механизмы рас­сматриваются в конкретной взаимосвязи с интеграци­ей и развитием.

Пятая глава, «Регрессия», имеет, на мой взгляд, особый характер. Она самая простая, прозрачная и лег­кая для понимания во всей книге. Более того, тема фик­сации и регрессии не связана с ранними фазами разви­тия. Я могу предложить тем, кто не знаком с работами Мелани Кляйн, начать с этой главы, оставив на время в стороне детальное обсуждение переживаний ребенка в первые месяцы жизни. Каждый психотерапевт стол­кнется с проявлениями фиксации и регрессии, и эта глава не описывает неизвестной территории. Изначаль­но в психоанализе фиксация считалась вызванной «за­стрявшим» вследствие фрустрации либидо. Здесь дан­ный подход увязывается с понятиями, имеющими большое значение в работе Мелани Кляйн, а именно, тревогой и деструктивными импульсами. Обсуждение роли, которую играют эти факторы в общем явлении фиксации и регрессии, предоставляет возможность ясно увидеть тот способ, которым ее взгляды допол­няют более ранние формулировки и намечают разум­ный подход к ранее неразрешимым проблемам. Напри­мер, типичные конфликты и склонность к регрессии у женщин во время менопаузы отписываются для того, чтобы проиллюстрировать общее положение: «Имен­но возрождение примитивных деструктивных целей является главным причинным фактором вспышки пси­хического заболевания ».

Следующие две главы, 6 и 7, взаимно дополняют друг друга. Первая из них представляет теоретические выводы из работы Кляйн, а вторая иллюстрирует эти выводы ссылками на фактический опыт наблюдения за детьми. Это комбинированное изложение носит харак­тер всеобъемлющего обобщения сегодняшних взглядов Кляйн на ранние стадии развития. Образ ребенка, кото-
69


рый здесь возникает, включает биологические процес­сы, деятельность инстинктивных влечений в организме и показывает их психологические проявления в виде тре­вог более ясно, чем когда бы то ни было. Способ, кото­рым расщепление, интроекция и проекция служат дея­тельности инстинктивных потребностей и используются в качестве защит против них, является частью этого об­раза. Психические выражения этих влечений — зачатки значений и фантастическое (эмоциональное) содержание пробуждающейся психики — приобретают для нас бо­лее детализированную форму: это больше не «неясная и туманная сфера». Мы видим начало Эго-формирования и Эго-деятельности в их связи с инстинктивными влече­ниями и процессами интроекции и проекции, а также начало формирования объектных отношений, протека­ющее параллельно с ранней аутоэротической и нарциссической фазами, по Фрейду. Эти очень ранние фазы вскоре замещаются, хотя и не уничтожаются объект­ным отношением к человеку (целостному объекту), в котором переживается типичная амбивалентность аф­фектов. Это погружает ребенка в переживание вины, депрессии и заботы об объекте, теперь уже отличном от Эго. Интересным моментом является предположение о том, что сила (или слабость) раннего механизма расщеп­ления влияет на развитие вытеснения (repression). Ста­новится понятно, что высокая степень недоступности бессознательного, встречающаяся у шизоидов, вырастает из силы раннего процесса расщепления. У людей, которые развивались более успешно и более близки к полной зрелости, психика более «проницаемая», и у них гораздо боле развита способность к инсайтам и способность удерживать их. Инсайты не отщепляются снова и снова.

Важность, которую имеют для психиатрии факторы, описанные Мелани Кляйн, станет очевидной; я вернусь к этому позже. Другой аспект ее работ проявляется в при­ложении к практике психоанализа. В последнее время

теоретическая работа Мелани Кляйн оставляла «и мало времени для рассмотрения техники в письменных тру­дах. Здесь она сделала исключение. Одно из примеча­ний к главе 6 указывает на необходимость раскрытия персекуторных аспектов аналитика в психике пациента и на серьезную опасность того, что аналитик может по­зволить сопутствующим идеализируемым аспектам маскировать и сужать сильную тревогу и негативные тенденции. В этом случае последние под поверхностью переноса будут мешать терапевтическому прогрессу. В этой главе Мелани Кляйн также кратко касается темы маниакальной защиты — другого важного момента тех­ники. На самом деле, с определенной точки зрения, она представляет собой ту же проблему, что и упомянутая выше. Суть маниакальной защиты на ранних стадиях развития вытекает из ее особой связи с депрессивными тревогами. Здесь речь не идет о новом механизме, но о том, что механизмы отрицания, идеализации, расщеп­ления и контроля за объектами, внешними и внутренни­ми, используемые на предыдущей фазе для противодей­ствия персекуторной тревоге, теперь используются более сильным Эго для противодействия депрессивной тревоге, т-е. фантазиям, в которых любимый объект ощущается как страдающий, терпящий ущерб и находящийся в опасности. Такие чувства и фантазии маниа­кальным методом отщепляются, отрицаются и подав­ляются. Таким же образом могут подавляться все чувства, все эмоциональные взаимоотношения и на даль­нейших стадиях развития доминирует циничное или безразличное отношение к любимому человеку. Это отно­шение типа «все равно» может привести к удушению всех чувств любви, включая вину и заботу об объекте, и проявиться как неспособность любить..

Следующая глава 7 «О наблюдении за поведением младенцев» содержит детальное обсуждение различ­ных типов реакций детей на постнатальные ситуации, начиная с самых ранних, которые в основном состоят


71



из реакций на грудь. Используя различные эмоциональ­ные состояния у детей в качестве иллюстраций, Мелани Кляйн показывает, как персекуторная фантазия «плохой» груди проявляется в реакциях ребенка и как с помощью удовлетворения ребенок успокаивается и интроецирует «хороший» объект (грудь, мать). Тот же метод демонстрации используется по отношению к раз­личным видам депрессивной тревоги, которая домини­рует, начиная приблизительно с трех месяцев. Изло­женные случаи наиболее значимы в смысле их влияния на теоретические заключения. Примечательно то, что описанные ситуации и случаи объясняются в терминах объектных отношений (внешних и внутренних). Эта детальная картина поведения детей становится убеди­тельным вкладом в теорию Мелани Кляйн о функции и ключевой значимости объектных отношений у мла­денцев.

Описание типичных переживаний ребенка сводит­ся к примерам высказывания эмоций, от самых первых дней жизни до начала ходьбы, например, удовлетво­рения и счастья или недостатка и потери (депривации), связанных с тревогой и ужасом. В целом читатель убеждается в колоссальном значении, которое имеет на этой стадии развития «получение и обладание» и «потеря и нехватка»; эмоциональная жизнь состоит из этих двух переживаний и ни из каких других. По­нятно также, что получение и обладание поощряется почти с самого начала поиском, нахождением, овладе­нием, перемежающимися с периодическими потеря­ми. Этот ключевой паттерн проходит красной линией через все последующие стадии развития ребенка, вна­чале в отношении к бутылочке или груди, затем в отно­шении к матери как личности, к своему собственному телу, к игрушкам, к отцу и другим людям, а после от­нятия от груди — к другой пище, новым людям, новым видам активности. Паттерн остается одним: поиск, об­наружение, получение, владение с удовлетворением, и

потеря, нехватка со страхом и потрясением. Очевид­но, что когда этот факт во всей его важности станет признанной частью общего знания, условия, влияющие на развитие детей, существенно улучшатся и может быть достигнуто сопутствующее уменьшение интен­сивности персекуторной и депрессивной тревоги, ко­торой они подвержены. Это с необходимостью приве­дет к усилению способности избегать и преодолевать неврозы и трудности в адаптации, достичь более пол­ной зрелости, чем это имеет место в целом сегодня.

Приведенные примеры очень ясно показывают раз­личие между двумя разновидностями тревоги (персе­куторной и депрессивной) и могут помочь читателю или студенту в этом моменте. В заключительном примеча­нии к статье Мелани Кляйн цитирует высказывание Фрейда о реакции ребенка на отсутствие матери. По его мнению, очень маленький ребенок не может чув­ствовать потерю матери как потерю ее любви или по­чувствовать ее злость. Мелани Кляйн считает, что ре­бенок воспринимает отсутствующую мать как плохую (злую, преследующую). Однако в том же контексте (1926) Фрейд ставит вопросы: «... Когда же сепарация от объекта приводит к возникновению тревоги, ког­да — к возникновению скорби, а когда — к одной лишь боли? Сразу же хочу сказать, что в настоящее время мы не в состоянии однозначно ответить на этот воп­рос». Тем не менее, ответ был получен Мелани Кляйн: персекуторная тревога является страхом Эго за самое себя, в то время как повреждение или уничтожение хорошего объекта (потеря его) отрицается; депрес­сия и траур представляют собой в основном реакции Эго на страх за любимый объект, которому грозит уничтожение и потеря, в эту реакцию включается страх за Эго. Боль должна, естественно, входить в обе эти реакции, но если бы мы были способны представить себе чистую боль без страха или тоски, мы могли бы сказать, что она возникает при потере любимого объек-

73


та, который не был поврежден. Это, однако, слишком сложное построение для примитивных уровней нашей психики; оно возможно лишь при помощи различных сложных процессов расщепления.

Глава 8 «Тревога и вина» проясняет все важные вопросы, связанные с тревогой и виной, о которых можно сказать, что они являются стержнем работы Мелани Кляйн. Ни одна проблема не рассматрива­лась ею без взаимосвязи с тревогой, но это первая статья, полностью посвященная тревоге как таковой в ее различных формах. Именно этот аспект работы Кляйн подвергался критике, о чем упоминалось выше, поскольку ее предложения, хотя и вырастали непосредственно из работ Фрейда, ни в коем случае не дублировали их, а иногда и прямо противоречили им. По мнению Мелани Кляйн, тревога рождается как непосредственная реакция инстинкта жизни на силу инстинкта смерти в организме, предположение, которое Фрейд явно отвергал1; тревога принимает две дифференцированные формы: одна — персекуторная, вторая — депрессивная.



1 Фрейд придерживался мнения, что в бессознательном нет страха смерти, что бессознательное не может представить себе ничего худшего, чем кастрация. Мы должны предположить, что этот взгляд возник под влиянием его открытия бессознательного прежде всего как резервуара либидинозных импульсов и его опыта благотворного эффекта, который показывает высвобождение этих импульсов от вытеснения. С этой точки зрения кастрация являет­ся наихудшей катастрофой, поскольку приводит к окончанию всей либидинозной, благотворной, творческой и порождающей жизнь активности. Однако многие аналитики не разделяют этого взгля­да Фрейда. Понятие, предложенное Эрнестом Джонсом, «афанизис » — тотальное удаление всех и любых сексуальных удоволь­ствий и возможностей, расширило представление о понимаемой опасности («Раннее развитие женской сексуальности», 1927). Можно сказать, что афанизис стоит между страхом кастрации (Фрейд) и страхом смерти (Кляйн). Более того, можно сказать, что, по мнению Мелани Кляйн, депрессивная тревога связана со страхом смерти так же, как и со страхом исчезновения Эроса. Первично это одно и то же явление.

Этот взгляд на тревогу имеет свои корни в накоп­ленном опыте анализа детей. Обращаясь к гипотезе инстинкта смерти, Кляйн пишет: «Когда в процессе анализа оживляются и повторяются самые ранние тревожные ситуации детей, врожденная мощь ин­стинкта, первично направленного против Эго, прояв­ляет себя с такой силой, что его существование не вызывает сомнений». Глава продолжается детальным рассмотрением различий между двумя формами тре­воги, персекуторной и депрессивной, показывая связь вины с последней, то есть с любовью и заботой о по­врежденном объекте. Эта дискуссия имеет особое значение для психоаналитической практики. Важным практическим моментом является способность раз­личить, от какого вида тревоги страдает пациент в дан­ный момент. В этой связи Мелани Кляйн упоминает о том, как часто персекуторный аспект выходит на пер­вый план, как экран и защита против лежащих глуб­же депрессии и вины.

Это исследование проблемы тревоги показывает в новом свете гипотезу Фрейда о слиянии и взаимодей­ствии двух первичных инстинктов. Эта концепция в его представлении остается весьма теоретической. Для обучающегося не так легко перевести ее в термины пе­реживаний. В этой статье Мелани Кляйн описывает роль либидо в снижении уровня тревоги, в частности то, как творческие и созидательные импульсы, прини­мая энергию репаративных инстинктов, рождающих­ся из депрессивной тревоги, составляют фундамент стабильной и безопасной психической жизни.

Глава 9 несколько выделяется из общего ряда. Книга в целом призвана составить общее представление о взглядах Мелани Кляйн на раннее развитие; в то же время эта статья, «Замечания о некоторых шизоидных механизмах», увидевшая свет в 1946 году, впервые рас­сматривает ее новые и более поздние выводы, которые большей частью не совпадают с основной линией, ко-


75


торая проводится в остальных главах. Основная тема здесь — расщепляющие механизмы, характерные для примитивных психических уровней, которые до неко­торой степени были рассмотрены в ее предыдущих ра­ботах, но не исследовались отдельно как таковые.

Расщепляющие механизмы рассматриваются в ос­новном как средства, с помощью которых самые ран­ние виды тревоги удерживаются в узде. Их прототип, если можно так выразиться, разделяет грудь надвое, на «хорошую» и «плохую», т. е. расщепляются объек­ты и аффекты Эго (любовь и ненависть), направленные к этим объектам. Из этого первичного расщепления развиваются два примитивных вида объектов (идеали­зируемый и преследующий), а также два соответству­ющих отношения к ним. Происходит также расщепле­ние внешней и внутренней реальности, тот же механизм действует по отношению к эмоциям, при этом они мо­гут частично или полностью отрицаться. Тревоги, ко­торые возникают в раннем детстве, и являются харак­терными для психозов у взрослых, толкают Эго к развитию этих защитных механизмов; точки фикса­ции позднейших психотических расстройств возника­ют именно в этот ранний период, а подобные тревога и защиты являются симптоматичными для позднейших шизофрении и паранойи.

Понимание механизмов проекции-интроекции, особенно в их отношениях с деструктивными импуль­сами, проливает свет на происхождение самых глубин­ных тревог параноидно-шизоидной природы. Инсайт в отношении защитных механизмов расщепления от­крывает путь к пониманию спутанности, кататонии и других психотических состояний. Дело выглядит та­ким образом, что эти формы психической активности, нормальные для раннего детства, являются как бы час­тью нашего животного наследия и должны быть про­житы в онтогенезе на пути к «высшему развитию », точ­но также, как физическое развитие проходит ряд

этапов в начальном периоде жизни. Аналогия, тем не менее, не может быть полной, поскольку эти стадии развития — более, чем просто следовые остатки в пол­ностью развитой психике, и могут быть до определен­ной степени активированы даже у самого зрелого взрослого.

Обсуждение касается в основном вопроса расщеп­ления, происходящего в Эго. Рассматривается при­рода раннего Эго, которое представляется имеющим неинтегрированный характер. Под давлением интен­сивной тревоги (происходящей из инстинкта смерти) отсутствие «сцепления» в Эго может привести к его «дроблению». Эта дезинтеграция является основой последующей дезинтеграции при шизофрении. Меха­ника процесса явно сходна с той, которая наблюдается во время войны, когда требуется пережить опасности заключения и минимизировать чувство потери. Резуль­тат действия этих процессов на Эго может быть вред­ным, если они заходят слишком далеко, например, если агрессивные импульсы слишком сильно отщепляются, отрицаются и т.д. происходит обеднение Эго, посколь­ку многие желательные качества - потентность, сила, знание — тесно связаны с агрессией.

Другой важной темой является концепция «проективной идентификации», которая представляет собой фантазию внедрения всей или части самости внутрь объекта для обретения власти и контроля над ним, то ли в любви, то ли в ненависти. Эта фантазия, по всей видимости, тесно связана с явлениями деперсонализации и клаустрофобии.

Исследование этих ранних тревог и защит приве­ло к существенному продвижению в понимании опре­деленных психических процессов, которые, будучи оживлены регрессией, составляют ядро психотических расстройств, а в других случаях являются частью нормального психического развития. Этот аспект ра­бот Мелани Кляйн вызвал к жизни сильную оппози-
77


цию на том основании, что она рассматривает младен­цев как психотиков. Такое заявление, на самом деле, не имеет оснований, напротив, ее наблюдения и выво­ды впервые проливают свет на процессы, с помощью которых происходит нормальное развитие, равно как и на ранние истоки психических расстройств. Ее от­крытия, ставшие возможными благодаря «игровой тех­нике », которую она использовала для анализа малень­ких детей, имели, в свою очередь, влияние на технику, используемую в анализе взрослых ее последователя­ми и самой Мелани Кляйн. Более полное понимание типично психотических механизмов сделало возмож­ным обнаружение и интерпретацию малых или маски­рованных их форм, имеющих место у большинства, если не у всех невротиков, По мнению Мелани Кляйн, такой механизм, как расщепление, реализуется даже у нор­мальных людей в форме преходящей диссоциации или забывания. Следовательно, в каждом анализе, особен­но у маленьких детей, у которых эти процессы очень активны и могут неблагоприятно влиять на их умствен­ное и эмоциональное развитие, равно как и у людей, страдающих тяжелыми психическими расстройствами, нововведения в технике приводят к неоценимым ре­зультатам. Тот факт, что с помощью этих методов еще одна группа пациентов становится пригодной к лече­нию, заслуживает внимания всех психиатров.

Статья весьма насыщена, а если принять во внима­ние новизну и неизвестность большей части ее содер­жимого, довольно трудна для усвоения. Тем не менее, ее изучение приносит большую пользу: каждый анали­тик, читая ее, вспомнит многое из своей практики и най­дет эту работу весьма стимулирующей.

В 10 главе Паула Хайманн приводит общие рассуж­дения по многократно обсуждавшейся теме инстинкта смерти. Эта тема получила сравнительно небольшое освещение в психоаналитической литературе, если при­нять во внимание то значение, которое она занимает в

работах Фрейда. Этим предметом пренебрегают. Вме­сте с тем, он принадлежит к категории положений, ко­торые находят выраженный отклик — принятия или отвержения — у обучающихся психоанализу. Возмож­но, это пренебрежение отчасти связано с тем, что, по мнению самого Фрейда, эта концепция в настоящее время не может рассматриваться как определенная и очевидная. Непосредственное наблюдение того, что маленькие дети чувствуют в себе разрушительные силы, сделанное Мелани Кляйн, для меня служит прямым доказательством истинности упомянутой концепции. Паула Хайманн собрала воедино много других сооб­ражений по этому вопросу, как почерпнутых из прак­тики, так и основанных на теории. Она подчеркивает тот чрезвычайно важный факт, что повторяющаяся компульсия действует против принципа удоволь­ствия. Она демонстрирует, как различные теории, рас­сматривающие природу тревоги, могут быть примире­ны при помощи концепции инстинкта смерти. Важность имеющейся в обыденной жизни потребности в ненави­сти, в поиске реальных или воображаемых «плохих» фигур, объясняется потребностью в выражении дест­руктивных сил. Приводится очень интересный анализ возможной обусловленности сексуальных убийств. Эти и другие моменты, обсуждаемые в главе, представ­ляют собой важный вклад в решение проблемы, кото­рая до сих пор игнорировалась. Теория может быть принята или отвергнута лишь в процессе проверки ее использования.

Развитие психоаналитического знания, которое и составляет большую часть содержания этой книги, как и все генетические исследования, движется во времени вспять, т. е. в противоположном направлении по отно­шению к движению жизни индивида. Первые попытки в научной психологии сводились к исследованию по-

79



верхностного, сознательного, взрослого в психических процессах. Даже и тогда изучением гипнотизма уже обозначали существование менее очевидных психичес­ких процессов. Затем открытия Фрейда одним махом обнаружили то, что лежит за взрослым и сознатель­ным, а именно силы бессознательной психической ак­тивности и их тесную связь с психологией ребенка. Бес­сознательная психика, действуя в каждом взрослом и, оставаясь при этом незаметной для него, является, во­обще говоря, ментальностью ребенка. Чем больше мы продвигаемся в познании ее и ее развития, тем дальше мы погружаемся в прошлое индивида, а наши откры­тия становятся все более чуждыми сознательному, взрослому и тому, что мы называем рациональной фор­мой психической жизни.

Так прогресс, достигнутый в наших знаниях благо­даря работам Мелани Кляйн, уводит нас очень далеко в неисследованное прошлое индивида, в то время, ко­торое Фрейд называл «темной и туманной эрой » детс­кой психики, когда еще нет слов, т. е. приблизительно в первый год жизни. Это заявление ни в коем случае не призвано снизить ценность совершенно новых и рево­люционных исследований этого периода, сделанных Фрейдом, Абрахамом, Джонсом или Ференци: ораль­ная фаза развития либидо, теория проекции, каннибалистические и анальные фантазии, существование и значение интроекции. Изолированные наблюдения, сделанные этими пионерами, рассказывают нам о не­изведанной территории, которую еще предстоит изу­чить. Мелани Кляйн сделала довольно обширный ее обзор. Однако ее карта остается не более, чем маке­том. Детали и исправления ждут своего часа. Теперь мы имеем цельную картину вместо изолированных и относительно непонятных фрагментов. И это выска­зывание также не обесценивает важную и ценную ра­боту, проделанную бихевиористской школой в отно­шении этого раннего периода детской жизни, с ее

детальными описаниями развития различных функций и способностей, приблизительной даты их появления и так далее. Связь этих результатов с физиологическим развитием является не менее значимой сферой иссле­дований. Но такие исследования сами по себе значат немногим более, чем простое перечисление очевидных проявлений психической жизни, и не проливают свет на самые ранние формы деятельности нашей психики как таковой.

Эта область знания сама по себе является закры­той книгой для всех научных подходов. Закрытой до такой степени, что, как известно, для многих психоло­гов (и даже для некоторых психоаналитиков) истин­ным является положение об отсутствии у ребенка психики и психических процессов до тех пор, пока он не научится выражать их аудиально или визуально та­ким образом, который понятен взрослым. Однако все­гда существовали люди, которые имели диаметрально противоположное мнение. Они не являются учеными и почти так же не способны четко выразить свои пере­живания, как и дети. Я, естественно, имею в виду тех одаренных интуицией матерей и воспитательниц, ко­торые всегда принимают как данность то, что дети «чув­ствуют», «думают» и «знают», реагируют эмоциональ­но, т. е. психологически, на все, что с ними происходит и что с ними делают. Поскольку знания этих чувстви­тельных женщин не могут быть сведены к нескольким основным принципам, изложенным в определенном порядке, их интуитивное понимание, как я уже сказа­ла, подвергается сомнению или даже отрицается уче­ными. В работах Мелани Кляйн, последовавших за фрейдовским открытием бессознательной психики и ее истоков в детстве, впервые открывается для научно­го изучения этот мир явлений — психика человека в первые год-два жизни — со всем его значением для пос­ледующего развития.

81


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18