Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга первая время невостребованной любви




страница14/46
Дата22.01.2017
Размер6.68 Mb.
ТипКнига
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   46
— Понятно, — сказал Славка. — Что ж, будем знакомиться. Ты с ночёвкой в гости, или как Люда пожала плечами. — Не знаю. — Ну, ладно, до вечера времени еще много — посмотрим, а пока давай чай пить, — принял решение хозяин, доставая из буфета граненые стаканы. Мальчик, видимо, по натуре своей, будучи ребенком любопытным, постоянно приподнимался, выглядывал в окно. Славке это не очень понравилось и он принёс из комнаты табуретку, пересадил ребенка ближе к столу. — Это ваш огород — спросила Людмила за чаем. — Я же писал, что огород у меня — вот он этот самый и есть, который из окна видишь. Людмила, откинув и без того раскрытую занавеску, чтобы лучше был обзор, внимательным взором окинула Славкину “фазенду”. Приподнялся с табуретки и мальчик. Славку эта подвижность стала раздражать. — Ты что, Лёшенька, на иголке, что ли, сидишь Или тебя вошки кусают — спросил он юного гостя. — Сядь и не крутись! — одернула сына Людмила. Мальчик послушно сел на табурет и замер. — Ну, ладно, — сказал Славка, когда они закончили чаепитие. — Чаю попили, теперь пора за работу браться. В огороде, небось, полоть-окучивать приходилось — В деревне родилась, — улыбнулась Людмила. — Тогда вот что: у меня там трико есть, футболка, кроссовки — переодевайся, и пойдём на огород. — А Лёшка чё делать будет — спросила гостья у хозяина. — Будет траву срубленную собирать и за ограду выбрасывать. Славка вышел на огород первым, минут через пятнадцать подошли Людмила с Лёшкой. Славка, осмотрев гостью в новом одеянии — в облегающем тело трико, нашел её очень даже ничего. “При всём бабёнка, — отметил он. — А в платье худенькой кажется”. Он определил Людмиле три рядка, вручил ей тяпку. Лёшке наказал по картошке не ходить, а собирать за мамой срубленную траву и, как было сказано раньше, выбрасывать ее за ограду. Он показал куда именно. Работа закипела. Славка с Людмилой махали тяпками, а Лёша собирал траву. Славка был доволен и подумывал, что так они к вечеру всю прополку и завершат. Однако через некоторое время он заметил, что Людмила нечаянно срубила картофельную ботву и боязливо глянула в его сторону. Он быстро отвел взгляд, но боковым зрением увидел, что гостья его воткнула срубленную ботву на место и присыпала вокруг землей. Они продолжали прополку, но, очевидно, происшедшее уже как-то вывело Людмилу из равновесия, и через несколько минут она опять рубанула по ботве и снова присыпала, воткнув её на место. Славка и на этот раз заметил, но снова ничего не сказал. Когда же Люда ошиблась и в третий раз, он не сдержался: — Слушай, если мы с тобой в одну прополку половину картошки порубим, а в следующий раз остальную, то, что зимой есть, будем — спросил он сердито. — Да что-то я сегодня не могу, тяпка из рук валится, — сказала Люда смущенно. — Видно, устала с дороги. — Ну, коль устала — иди в дом, -- там, в буфете найдёшь банку тушёнки, вермишель, из подполья достань картошки, протопи печь, я её раз в неделю обязательно протапливаю, чтобы сажа в дымоходе не прессовалась, свари супчика, поедим. Заодно посмотрю, какая ты на кухне хозяйка. Люда кивнула, отставила тяпку, окликнула перемазавшего в земле не только руки и брюки, но и лицо сына, и направилась в избу. А Славка продолжил прополку, изредка поглядывая на трубу дома. И вот из неё, наконец, пошёл, потянулся к небу сизый дымок. “Ну, поесть-то как-нибудь сварит, — подумал Славка, — на это, наверно, тямы хватит”. Он ещё несколько минут продолжал прополку, но вдруг какое-то тревожное предчувствие остановило его. Он вспомнил, что за комодом лежат свернутые в трубочку несколько свитков его, ещё студенческих записей по агрономии с рекомендациями: как и когда, в какое время лучше высаживать ту или иную огородную культуру, как за ней ухаживать и чем лучше удобрять. “А что, если она вздумала растопить печку этими свёртками” — мелькнула у него мысль. И сейчас же, отложив тяпку в сторону, он поспешил домой, а войдя, оторопел... Люда бросала в печь очередной свёрток, еще два лежало у самой печки, на поленьях. — Кто!.. Кто!.. Кто тебе разрешил жечь эти записи — заикаясь, спросил Славка. Ярость наполняла его до краёв. — А я подумала, что эти старые бумаги вам не нужны, — часто мигая веками, оправдывалась Люда. — Я хотела было газетами растопить, но подумала, что вы их еще читать будете... А эти бумаги уже жёлтые, мухами засижены... Да и горят хорошо... Славка, стараясь быть спокойным, прошёл в комнату, приподнял скатерку стола, под которой “россыпью” хранил деньги, взял две десятки и, вернувшись на кухню, протянул Людмиле. — Я хоть не богат, — сказал он, сдерживая гнев, — но сволочью быть не хочу! На, возьми эти деньги. В четыре часа автобус пойдёт на железнодорожную станцию. Ещё успеете. — Не надо, — отказалась Люда. — У нас деньги есть. Глаза её становились влажными. — Только без слёз, — сказал Славка, — терпеть не могу бабьих слёз, да и никого здесь не хоронят. — Можно я пройду в комнату, переоденусь — Пройди. Пока она собиралась, он сидел и молча курил на кухне у окна. Не проронил ни слова и когда она, собравшись, уже на пороге сказала ему: “До свидания”, лишь слегка кивнул ей. ...Славка провожал её взглядом из окна комнаты. Она шла, держа в одной руке сумку и плащ, а другой вела за руку сына. На пригорке она остановилась, провела ладонью несколько раз по Лешкиным брюкам, очевидно, сбивая с них пыль, поправила на голове ребенка кепочку и, оглянувшись, посмотрела на Славкин дом. Славка отпрянул от окна. Когда гости совсем скрылись из виду, Славка вернулся на кухню, и взял ещё одну сигарету. Руки его тряслись и он, чиркая о коробку, сломал сначала одну спичку, а потом вторую. Когда не зажглась и третья, Славка швырнул со всего размаха коробок в угол кухни, смял сигарету и бросил её в чашку с недочищенной гостьей картошкой, стоявшую на краю плиты. — Вам, возвращая ваш портрэт, Я о любви вас не молю. В моей душе покоя нет, — Я вас, как Брежнева люблю!.. — пропел он неожиданно для самого себя, сделал три прихлопа ладонями по груди, два притопа ногами о пол и, тяжело плюхнувшись на табурет, обхватил голову руками. ШУРУП И ВОБЛА Продолжение Март 1989 года. В тот год весна выдалась ранняя. Уже в первых числах марта снег стал чернеть, побежали по улицам весёлые ручьи. К середине месяца наступила такая теплынь и уже не верилось, что еще каких-то три недели назад февраль наметал сугробы чуть ли не до подоконника. До подоконника того самого окна в зале, из которого в хорошую погоду ранней весной или поздней осенью, когда не мешает зелень деревьев, можно увидеть, если всматриваться вдаль, крыши домов села Гуселетово, расположенного километрах в восьми-десяти от районного центра. Весна пробуждала жизнь, заставляла дышать глубже, думать по-новому, и тосковать. Каждый раз во время обеденного перерыва Наташа, придя домой, первым делом заглядывала в почтовый ящик, потом ставила разогревать борщ или суп и, пока грелся обед, смотрела в сторону села Гуселетово. Иногда на глазах её появлялись слёзы. Она чувствовала на губах их горьковато-соленый вкус, но не торопилась смахнуть слезинки. “Где ты, любимый мой Андрюша — думала она в такие минуты, — кому и какие поёшь теперь песни.. Иногда воспоминания захлестывали ее и по вечерам. Тогда она доставала из тумбочки, где стоял телевизор, подшивку районных газет и открывала те страницы, где было написано про коллектив районного Дома культуры. Газет с материалами Валентины Петровны об агитбригаде и вокально-инструментальном ансамбле было три. Одна из них с фотографией. Наташа смотрела на групповой нечетко отпечатанный, темный снимок работников ДК, отыскивала среди них Андрея и снова плакала. Еще зимой, она нашла в кармане оставленного Андрюшей пиджака записную книжку с адресом его матери, хотела написать, даже несколько раз брала ручку и тетрадный листок, но почему-то ни как не могла вывести первые буквы. Но наступающая по всем фронтам и уже надёжно захватившая собой райцентр весна не давала ей покоя и Наташа, все-таки решилась: написала скромное письмо, с просьбой, если можно послать весточку об Андрее и отправила его на родину того, кто все больше и больше заполнял ее мысли. ТРИ ИМЕНИ ЛЮБВИ 1.ЛЕНА. ПРЕДЧУВСТВИЕ. Июнь 2000 года. Последнее лето века. Июнь. День солнцестояния. Жарко в городе, душно и пыльно. А здесь благодать. Широкий луг, река: тихая и спокойная. Река называется Кан, деревня – Красный Курыш, а несколько десятков собравшихся здесь людей – участники семинара восточных районов края по животноводству. Волей случая оказываюсь здесь я, в роли редактора краевой сельскохозяйственной газеты. Суета, разговоры. Хозяин – уверенный в себе директор, уверенно держащий хозяйство в уверенных руках. Я бегаю с газетами, раздаю последний номер участникам семинара, фотокорреспондент делает снимки для истории и на память. Суетимся, суетимся... Морщимся от яркого солнца, радуемся зеленой траве и желтым одуванчикам. В этой суете я не сразу замечаю ее. – Лена, – говорит она, когда мы садимся за широкий стол, накрытый после совещания под открытым небом, – Я из районной газеты... Ле-на, Лена... Лена! – кажется эхо разносит сорвавшееся с ее губ имя. Сердце начинает учащенно биться о грудную клетку, дыхание становится неровным. Это Лена. Мы говорим о чем-то, обмениваемся телефонами. Я предлагаю ей сотрудничать со своим изданием, что-то обещаю... А мысли... Мысли бегут, разбегаются, ломают сознание. Она говорит, рассказывает. Я слушаю и не слышу. Я не могу запомнить ее фамилию и номер рабочего телефона. Это делает за меня диктофон. Лена, Леночка! – стучит в висках,– Неужели это она Женщина с именем предсказанным мне когда-то. Лена! – Пора ехать, – приводит меня в чувство фотокорреспондент, – Машина ждет. – Куда ты меня увозишь, Валера – Говорю я, готовый отдать полжизни за остановленное мгновение. – Не торопись, впереди целая Вечность. – Вечность всегда впереди, а сейчас нас ждет дальняя дорога. Мне сегодня еще фотографии печатать надо. – Заземляет меня бородатый скептик, – В городе влюбляться будешь... – Давай сфотографируемся на память, – говорю я ей, уже как хорошей давней знакомой. – Давайте, – соглашается она. Мы выходим на берег красивой реки и бородач фиксирует на пленку короткое пожатие рук, день, час и минуту нашей встречи. Для Вечности. 22 июня. Три часа по полудни. – Уже уезжаете – говорит она с неподдельной грустью в голосе, – Жаль... – Что поделаешь, Леночка, – дела, дела... – торопит фотокорреспондент. Я целую ей на прощание руки: теплые, нежные, пахнущие летом, июнем, деревней. – Приезжайте к нам в райцентр, – приглашает она. – Я позвоню и приеду, – говорю я, только теперь реально понимая, что действительно нужно уходить и растерянно добавляю: – В командировку. Я дарю ей две скромные книжечки собственного сочинения и ухожу не оглядываясь. А сердце бьется, бьется, бьется... Стучит, отбивает секунды удаляющие нас друг от друга. Волга уже стоит под парами, ждут только нас. Поехали. Лена, Лена, Леночка, ты ли моя девочка.. – крутится в висках. Мысли опять сбиваются с курса. Все думы о Лене, об этой встрече. Неужели это действительно она В жизни все неслучайно, чаша полна вина. Чтоб познать ее тайну, нужно выпить до дна. – вспоминаются мной же написанные десять лет назад строки. Кто ты, прекрасная женщина, так неожиданно появившаяся в последний самый длинный день тысячелетия Свободна ли ты Кем занято твое сердце Нет, я не думаю об этом. И эти мысли не посещают меня в мчащейся по пыльным дорогам и ровному асфальту, среди зеленых полей, Волге. Я уверен, что свободна или будет свободна. Так должно быть или будет потому, что на этом свете ЕСТЬ Я. И ЕСТЬ ОНА. И была эта встреча. ВСТРЕЧА БЫЛА! Случайная и неслучайная. Была! Была! А сколько у тебя было таких встреч до этого – Шепчет мне возникший вдруг мой противник, мое второе критическое и эгоистическое Я, – Сколько, Сережа Вспомни. Встречи и расставания. Расставания и встречи. Больше расставаний, чем встреч. А что осталось Что Ни-че-го. Неправда, что-то все равно осталось. В жизни все не случайно – повторяю я. Случайно, случайно, – шепчет нудно противник, – Вся жизнь – цепочка случайностей... Только не эта. Это же Лена! И я уверен: та самая, предсказанная и долгожданная! Ты всегда так говоришь. Влюбчивый ты мой. Влюбленность и любовь – разные вещи. Далекие друг от друга. Выброси все из головы и думай лучше о своих проблемах. У тебя их: отбавляй – не отбавляй – меньше не станет. Сгинь! – Кричу я в глубине души противнику – этому кривому отражению меня хорошего, – Я не твой и не влюбчивый. Я – влюбленный! Ха-ха! Влюбленный! Да ты хоть знаешь это чувство – любовь Ты хоть раз испытал его в своей жизни Ты ведь не любил никогда. Влюблялся, увлекался, женился, но не любил! Ни ту, первую, ни после… Ты мучил их, мучил себя, мешал жить окружающим. Протрезвей! Я трезв как никогда. Я не желаю дискуссий. Я долго ждал эту женщину и она пришла. Это Лена. Понимаешь Ле-на! Лена! ЛЕНА!!! Та, первая тоже была Лена. Господь забрал ее у тебя, потому, что ты не смог сделать ее счастливой. Ты потом встречал еще одну Лену и еще, но они ускользали от тебя. Ты зациклился на этом имени. Брось. Иди живи с Наташей, с Людой, с Ларисой. А про Лену забудь. Забудь. Не мешай ей жить, любить дорогих ее сердцу людей. Не становись на ее пути и не делай ее несчастной. Ты эгоист, самовлюбленный писатель, пишущий для самого себя. Хочешь я сделаю тебя лауреатом престижной премии Хочешь будешь редактором солидной газеты и всегда при деньгах Хочешь Знаю, что хочешь... Забудь Лену. Сгинь! Сгинь! Сгинь! – Кричит душа моя рвущаяся из Волги назад к берегу Кана, в деревню Красный Курыш, к Лене! Перемену во мне замечают мои попутчики. – Как вам семинар – спрашивает женщина из сельхозуправления. Я даже не знаю что ей и ответить – мысли мои не со мной. – Влюбился он в очередной раз, – говорит фотокор и его слова заставляют всех улыбнуться. – Не в очередной, а в первый, – совершенно неожиданно начинаю оправдываться я, чем вызываю у присутствующих еще более веселые улыбки. Не смеши людей, – шепчет мне опять лукавый искуситель, – Не будь смешным. Ты же ведь редактор. Редактор должен быть серьезным и деловым, а не влюбчивым и глупым. Иди работай: делай карьеру и деньги. Без карьеры и денег ты и этой Лене не нужен. Никому не нужен. Буду нужен! – говорю я уверенно, почти вслух, – Ей нужен. А она нужна мне. Мы нужны, друг другу. Остальное уже не важно. Это произносится мной более чем уверенно и противник начинает отступать. А если она любит другого – пытается он ударить меня по запрещенным в боксе местам, – А если у нее куча детей, ревнивый муж Не важно – говорю я. А как же Библейское учение, которое ты так ценишь: Не пожелай жены ближнего... Сгинь! – говорю я уже совсем настойчиво, – Я знаю одно: эта встреча не случайна. Она чиста и светла, как осенняя грусть. Вот именно, осенняя. Осень жизни на дворе, а ты про лето... – огрызается противник. Уйди. Не рисуй мне мрачных картин. Все у меня будет хорошо. Понял У меня и у Лены... У нас с ней. Ну, ну…» – говорит противник и удаляется. На этот раз навсегда. Проведя бессонную ночь, но полный сил и оптимизма, я, с нетерпением дожидаюсь рассвета, начала рабочего дня, свободного телефона, не занятого выхода на межгород и звоню. – Лена! – кричу я в трубку, пугая сослуживцев. – Да, Сергей. Это я.– Отвечает она мне на другом конце Вселенной, – Я прочитала твои книжки. Они мне понравились. – Я рад... – говорю я сдерживая переполняющие меня эмоции. Лена! Лена! Лена! – кричит и ликует моя душа. Ты есть на свете, есть! ЛЕНА. Я хочу слышать твой голос, я хочу видеть тебя, Лена. Я крепко сжимаю в руке телефонную трубку и задыхаюсь от хорошего и светлого предчувствия. ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО ЛЮБОВЬ наполняет мое сердце. А где-то там, на небесах между именами Сергей и Лена навечно ставится знак сложения и жизнь на планете Земля начинает новый виток. 2. НАТАША. ОСТРОВ. Июль 2001 года. – Натуся, я в тебя влюблюся, – говорю я в телефонную трубку, когда она узнает мой голос и добавляю: – А потом быть может еще и женюся. – Ты мне это говоришь уже не первый год. – Я представляю как она кокетливо строит глазки рисуя перед собой мой облик. – А вдруг... И именно теперь. – А как же супруга – Причем здесь супруга, когда сердце жжет любовь Когда же мы совершим с тобой путешествие на остров Любви – весь покрытый зеленью, абсолютно весь – Когда ты меня позовешь в даль светлую... Туда, за облака... Где под небом голубым есть остров золотой... – Представь, что уже зову... – Представить могу, но зова не слышу... – Я позову тебя обязательно... – Когда – Скоро... – А когда наступит это скоро – Очень скоро... – Когда меня ты позовешь, боюсь тебя я не услышу... – Так долго дождь стучит по крыше... – это мы говорим уже вместе, одним голосом, в два телефона. – Когда идет дождь – всегда бывает грустно, – говорит она. – Когда идет дождь – всегда бывает возвышенно, – говорю я, – Когда идет дождь, я распахиваю окно, и ко мне приходят хорошие мысли и пишутся светлые новеллы... – А в этих мыслях и новеллах есть место для меня – Много места. Одну из новелл я напишу исключительно для тебя. Только для тебя. – Но ведь всего одну... Одну из многих... Я представляю, как она наклоняет голову чуть вправо и плотнее прижимает к уху телефонную трубку. Я чувствую ее дыхание. – Мне вчера брат звонил из Болгарии, – говорит она, после небольшой паузы. – Как там в Болгарии Картошка поспела – Не только картошка, но и яблоки дозрели. – Хочу спелого, сочного болгарского яблочка, – говорю я, – Когда ты поедешь в Болгарию – Не знаю... Сейчас все дорого... – Давай накопим денег и поедем вместе. – Долго придется копить... – А мы постараемся... Ты возьмешь меня с собой На золотые пески к морю.. – К морю А потом на чудесный остров, на тот самый, что под небом голубым... – Остров Любви... – Хоть сейчас... – Сейчас не получится – мне для газеты материал срочно написать нужно. – И у меня не получится. Нужно закончить компьютерную верстку, а дома полно стирки. Ты же не хочешь, чтобы я поехала в не стираном платье – Я куплю тебе новое платье... – Свадебное От неожиданности у меня перехватывает горло. – На... Наташа... – Что, Сереженька – Я хотел... – Ты не ответил мне про платье. Неужели ты хочешь купить мне свадебное платье – А почему бы и нет! – восклицаю я в порыве вдруг нахлынувшего вдохновенья. – Покупай... Пока я думаю, что сказать ей дальше, между нами возникает секретарша, напоминая, чтобы я долго не занимал служебный телефон в личных целях. – Наташ...– тихо говорю я, – Тут меня с трубки сгоняют. Говорят, что у нас один телефон на три кабинета. – Вот она, Сережа, проза жизни... А ты говоришь остров Любви... Где он, этот остров – Может встретимся вечером. В кафе сходим – Не получится сегодня. Стирка у меня... – А когда сможешь На той неделе – До той недели дожить надо. Звони... – Обязательно. – Ну до скорого. – Пока. Несколько лет назад мы работали с Наташей в одной редакции. Часто пили чай вместе, ходили после работы в кафе и говорили о жизни, о любви, о Болгарии, где у нее живут родственники, о далеких островах... Однажды я позвал ее на остров Любви. Она согласилась. Но поездка не состоялась. А потом я сменил место работы, и творческие пути наши разошлись. Мы по-прежнему поддерживаем хорошие отношения. В основном по телефону. Чаще звоню я, и мы подолгу говорим с ней обо всем на свете. О знакомых, текущих делах, планах на лето и о любви... Об острове Любви, на котором нам вместе, видимо, никогда не бывать. 3. МАРИНА. ПОРЫВЫ. Август 2001 года. Поднявшись на отвесную гору, я несколько минут смотрю на оставшийся внизу шумный город, на спокойные березки, тянущиеся лентой до самого горизонта, затем складываю ладони трубочкой, подношу ко рту и делаю глубокий выдох. – Марина! – кричу я вдаль, – Мариночка! – ...ина... а... а... – несётся над городом, лесом, суетой. – ...иночка... а... а... – возвращает эхо мой выдох. Ещё не вечер и отсюда, с небольшой высоты, хорошо различаются река, левый и правый берег города. Где-то там, на одном из этих берегов – она, Марина. Марина. Имя, возникшее из шума морской волны и шороха ветра, заблудившегося в косах средиземноморских пальм и зарослей кипарисов, долетело как-то до меня в заснеженную Сибирь, в мое провинциальное детство и поселилось в наивной моей душе. Марина – звучало возвышенно и романтично. И грезились далекие, никогда не виденные мной страны: Греция, Италия, Испания... А потом, в том же, кажущемся теперь нереальным, детстве, появилась вдруг девчонка с таким именем. Нет. Не с таким. Та была Маринка. В том её имени не было возвышенности и романтизма. Маринка… Сиротинка… Некрасивая картинка… Это та, оставшаяся в той, давно прошедшей жизни. А это другая. Это – Марина, Мариночка... Грация... Вдохновение... Муза... Красивая женщина... О, женщины! Противовес и дополнение мужчины. Что делаете вы с нами, красивые и не очень, добрые до наивности и злючки способные на коварство Женщины... В пору расцвета и зрелости мужчины вы входите в его сердце не в одиночку, а небольшими стайками и рвёте его ранимую душу на части. Больно, томительно, заставляя его сходить с ума, делать нелепые поступки, говорить не свойственные ему слова, писать ночами стихи и новеллы. С недавнего времени моя муза, моё вдохновение, радость и печаль, единственная и неповторимая поселилась на берегу Кана. Она имеет другое, любимое мною трепетное имя и даже на расстоянии в две сотни километров оказывает свое влияние на мои мысли, поступки, работоспособность. Иногда я не вижу её неделями и не слышу по нескольку дней её голоса, теряю почву под ногами, реальное ощущение окружающей среды, и тогда в душе моей образуются вакуум, пустота, зной, безжизненная пустыня. Но тут, вдруг, как цветок, как оазис, как глоток холодной колодезной воды, появляется Марина. Стучит по коридору каблучками туфель и босоножек, или беззвучно ступает по полу кроссовками, подарив одному мне предназначенную улыбку. И мир переворачивается. Если не на все 180, то по крайней мере градусов на 120 точно. Жизнь приобретает смысл, творчество – продолжение. Женщины. Почти девять лет мучается возле меня преданная, способная любить, понять, простить женщина с редким теперь для России святым именем. Терпит меня, и мои заморочки, ругает, ворчит, варит обеды и ужины, спасает от одиночества. А ещё читает мою писанину, разбирает кривые строчки насочиненного мною бреда и галиматьи, исправляет орфографические ошибки, печатает на машинке тексты. Я знаю, что обязан ей до конца жизни, я знаю, что она никогда не предаст. Я жалею её, покупаю ей подарки, но сердце моё рвется на Кан... И я мечусь между Каном и Енисеем, рвусь из клетки треугольника... Женщины... С одной меня не связывает ничего, кроме любви. С другой всё, кроме любви. Почти каждый день я прихожу на работу, чтобы заняться творчеством и вижу Марину. – Что такой грустный – спрашивает она. – Жизнь – дело серьёзное, – говорю я, пытаясь отшутиться и улыбнуться. Улыбнуться удаётся. Грустные мысли растворяются среди не очень грустных. И я чувствую порывы любви. Они, как дуновение того заблудившегося в кипарисах ветерка, освежают, вселяют надежду и веру в хорошее.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   46