Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга о жизни. Далекие годы




Скачать 13.73 Mb.
страница80/80
Дата25.06.2017
Размер13.73 Mb.
ТипКнига
1   ...   72   73   74   75   76   77   78   79   80

мышь". Под фонарем сидел на ящике старик в приплюснутой морской фуражке и

держал между колен винтовку.

За воротами лежала тьма. Изредка из нее доносился шелест сухих листьев.

Я сделал несколько шагов в эту темноту и остановился. Сторож равнодушно

взглянул на меня и отвернулся. Ему было все равно, убьют ли меня или нет.

Ему только хотелось, чтобы я его ни о чем не спрашивал и не помешал ему

думать о своих домашних делах. Убитых он видел много, больше чем достаточно,

и они уже не вызывали у него даже простого любопытства.

Я оглянулся. Можно было еще вернуться на пароход, но непонятное

возбуждение охватило меня. Я стоял как будто на краю.пропасти.

Я посмотрел на тусклые лампочки на палубе "Пестеля" и вдруг понял, что

не могу противиться зову темноты, что она тянет меня, что мне уже страшнее

возвращаться через плотную полосу темноты на бледно освещенный мол, чем

раствориться в этой темноте и даже погибнуть в ней.

Я понимал, что испытываю свою судьбу, что делаю глупость, что идги

ночью в город безрассудно. Но тьма уже безраздельно владела мной. Сердце

билось веско, медленно, и я убеждал себя в том, что не могу вернуться на

пароход, пока не узнаю, что кроется в этом настороженном мраке.

Часто бывает, что человек не может вспомнить какое-нибудь название или

фамилию и, пока не вспомнит, становится как одержимый, как помешанный. Он

думает только о разгадке своей тайны, глохнет, немеет и ничего не видит

вокруг. Примерно такое же состояние было со мной. Ночь хранила какую-то

тайну, и я не мог жить, пока ее не узнаю.

Тьма втягивала меня, как тянет к себе французских колониальных солдат

Сахара. Мне рассказывал об этом Бабель. Солдаты уходят в пустыню,

дезертируют и никогда не возвращаются обратно.

Я не испытывал страха. Наоборот, желание, чтобы сейчас случилось нечто

внезапное и решило мою судьбу, охватило меня. Эта ночь казалась мне пределом

моей жизни, за ней должна была быть гибель или ослепительный свет.

Сейчас я думаю, что это мое состояние в Ялте было вызвано

севастопольским голоданием. Но тогда я жил внутри этого состояния и не мог

оценить его со стороны.

Холодно и спокойно я решил, как надо себя вести в этой темноте. Прежде

всего - двигаться совершенно бесшумно, красться, вжимаясь в стены, чтобы не

выдать себя даже малейшим вздохом. Темнота скрывала меня, и только две вещи

грозили мне гибелью - предательский шум, будь то шарканье подметок, дыхание,

кашель, свист в бронхах, треск сухого листа под ногой, или, наконец, прямое

столкновение с человеком в темноте.

Но, пройдя до моста через пересохшую речку Учан-Су, я понял, что меня

спасают от опасности не все эти предосторожности, а безошибочное ощущение

близости притаившегося, как я, человека. Каждый из этих невидимых людей был

врагом. каким-то неназванным, но существующим во мне шестым или двенадцатым

чувством - не знаю - я определял, что в нескольких шагах от меня стоит и

прислушивается человек. Я ощущал так же, как и этот человек, теплую от руки

сталь затвора, хотя у меня в руках ничего не было.

И еще одно преимущество - и притом огромное - было в том, что враги,

скрытые от меня кромешной ночью, не знали, что главный закон сохранения

жизни в такую ночь - это полная бесшумность. Поэтому они часто выдавали

себя, и я их вовремя обходил.

И наконец я убедился, что человек издает гораздо больше шумов, чем мы

думаем. Даже поворот головы, а в особенности всего туловища бывает иногда

ясно слышен.

Существовала еще одна опасность. Это спички. Электрических фонариков в

то время не было, но спичка могла вспыхнуть в любую минуту и выдать меня

врагам на внезапную смерть.

Куда я шел? Я не знал этого, пока не зашел в тупик.

Я шел долго, иногда сходил на мостовую, если тротуар мне казался

почему-то опасным. Изредка возникал ветер, шумел в кипарисах, и тогда я шел

смелее.


Я избегал обочин. На них были колодцы для стока дождевой воды.

Когда я зашел в тупик - я не помню. Должно быть, уже была самая поздняя

пора ночи. Я уперся в каменную стену. Направо к ней примыкала такая же

каменная стена. Я поднял руку и ощупал ее, но нигде не мог дотянуться до

верха. Она была достаточно высокой, и перелезть через нее было невозможно.

Налево тоже тянулась стена. Она прерывалась воротами. Рядом с воротами

в стене была прорезана узкая калитка, а около нее я нащупал вывеску.

Третья стена - та, где были калитка и вывеска,- оказалась низкой, на

уровне моих плеч. За ней чувствовался внизу густой сад, хотя он и не шумел.

Я вынул спички и зажег сразу три, чтобы вспышка огня была ярче

обыкновенной. Я решил прочесть вывеску.

Желтый огонь осветил ее, и я успел прочесть только три слова: "Дом

Антона Павловича...".

Ветер задул спичку. Тотчас где-то выше по Аутскому шоссе хлопнул

выстрел. Пуля низко пропела над оградой и с легким треском сбила ветку на

дереве.


Вторая пуля пропела выше и ушла во мрак, где лежало онемевшее море.

Я вжался в нишу калитки. Я сразу все забыл: свое странное состояние,

похожее на душевную болезнь, весь напряженный, как по канату, путь через

зловещий город сюда, к дому Чехова.

Я был в этом доме еще мальчиком в 1906 году, на второй год после смерти

Чехова, шестнадцать лет назад.

Я не понимал, да и сейчас не понимаю, почему я пришел на Аутку, именно

к этому дому. Я не понимал этого, но мне уже, конечно, казалось, что я шел к

нему сознательно, что я искал его, что у меня было какое-то важное дело на

душе и оно-то и привело меня сюда.

Какое же дело?

Я вдруг почувствовал глубокую горечь и боль всех утрат, настигавших

меня в жизни. Я подумал о маме и Гале, о двойной, где-то далеко горящей и не

заслуженной мною любви, о Лене, о внимательном и утомленном взгляде Чехова

сквозь пенсне. Тогда я прижался лицом к каменной ограде и, стараясь изо всех

сил сдержаться, все же заплакал.

Мне хотелось, чтобы калитка скрипнула, открылась, вышел бы Чехов и

спросил, что со мной.

Я поднял голову. Горы смутно белели в темноте магическим и неподвижным

светом. Я догадался, что на горах выпал снег, сухой, хрустящий, горный снег,

какой потрескивает под ногами, как гравий.

И внезапное чувство близкого и непременного счастья охватило меня.

Почему - я не знаю. Может быть, от этого чистейшего снежного света, похожего

на отдаленное сияние прекрасной страны, от долго сжатого в глубине сознания

и невысказанного ощущения своей сыновности перед Россией, перед Чеховым. Он

любил свою страну по-разному, но любил ее и как застенчивую невесту, о

которой написал свой последний рассказ. Он твердо верил, что она идет к

неизбежной справедливости, красоте и счастью.

Я верил, что оно придет, это счастье, для моей страны, для голодного,

ледяного Крыма, наконец, для меня.

Это ощущение было стремительным и ликующим, как порывистый любящий

взгляд. Оно согрело мне сердце и высушило слезы усталости и одиночества.

Обратно я шел не скрываясь. В меня два раза стреляли. Наконец в глухой

темноте я опять прошел мимо старика с винтовкой у ворот порта. Он так же

равнодушно посмотрел на меня, как и несколько часов назад.

Потом я долго сидел на молу, прислонившись к бетонному квадратному

массиву (из таких массивов был сложен ялтинский мол), смотрел, как серела

ночь, и ждал, когда "Пестель" опять подтянется к причалу. Тогда я заберусь

под лестницу в салоне и усну. И даже во сне буду ждать, как всегда ждал

наяву, счастливых неожиданностей и перемен.


Таруса на Оке 1958. Осень
1   ...   72   73   74   75   76   77   78   79   80