Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга о жизни. Далекие годы




Скачать 13.73 Mb.
страница6/80
Дата25.06.2017
Размер13.73 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   80

коленкором.

Мне нравились на ярмарке карусели, игрушки и паноптикум.

Маслянистые глыбы белой и шоколадной халвы хрустели под ножами

продавцов. Прозрачный розовый и лимонный рахат-лукум заклеивал рот. На

огромных глиняных блюдах были навалены пирамиды засахаренных груш, слив и

вишен -- изделия знаменитого киевского кондитера Балабухи.

На разостланных в грязи рогожах стояли рядами грубо вырезанные из

дерева и раскрашенные липкой краской солдатики -- казаки в папахах и

шароварах с малиновыми лампасами, барабанщики со зверски выпученными глазами

и трубачи с пышными кистями на трубах. Кучами были свалены глиняные

свистульки.

Веселые старики толкались в толпе, выхваляя "тещины языки" и "морского

жителя". Это была заманчивая игрушка. В стеклянной узкой банке нырял и

переворачивался в воде черный мохнатый чертик.

Множество звуков оглушало нас -- выкрики продавцов, лязг кованых дрог,

великопостный звон из Братского монастыря, писк резиновых чертиков, свист

свистулек и вопли мальчишек на карусели.

За приплату карусель вертели так быстро, что все превращалось в пеструю

смесь оскаленных лошадиных морд из папье-маше, галстуков, сапог, вздувшихся

юбок, разноцветных подвязок, кружев, платков. Иногда в лицо зрителям летели,

как пули, стеклянные бусы от разорванного стремительным вращением мониста.

Паноптикума я побаивался, особенно восковых фигур.

Убитый французский президент Карно лежал, улыбаясь, на полу во фраке со

звездой. Густая неестественная кровь, похожая на красный вазелин, стекала у

него по пластрону. Казалось, Карно был доволен, что умер так эффектно.

Восковая царица Клеопатра прижимала к твердой зеленоватой груди черную

змею.


Русалка с лиловыми глазами лежала в цинковой ванне. В грязной чешуе

русалки отражалась тусклая электрическая лампочка. Вода в ванне была мутная.

В открытом сундуке, обтянутом проволочной сеткой, среди ватных одеял

спал удав. Он изредка перебирал мускулами, и зрители шарахались.

Чучело гориллы, окруженное листвой из крашеных стружек, уносило в

лесную чащу бесчувственную девушку с распущенными золотыми волосами.

Каждый желающий мог за три копейки выстрелить в эту гориллу из

монтекристо и спасти девушку. Если он попадал в кружок на груди у обезьяны,

она роняла тряпичную девушку на пол. От девушки густо подымалась пыль.

После этого гориллу на минуту задергивали ситцевой занавеской, и потом

она опять появлялась, все так же свирепо уволакивая девушку в те же самые

выцветшие лесные чащи.

Мы любили Контрактовую ярмарку еще и за то, что она предвещала близкую

пасху, поездку к бабушке в Черкассы, а потом -- всегда прекрасную и

необыкновенную киевскую нашу весну.

Весна в Киеве начиналась с разлива Днепра. Стоило только выйти из

города на Владимирскую горку, и тотчас перед глазами распахивалось

голубоватое море.

Но, кроме разлива Днепра, в Киеве начинался и другой разлив --

солнечного сияния, свежести, теплого и душистого ветра.

На Бибиковском бульваре распускались клейкие пирамидальные тополя. Они

наполняли окрестные улицы запахом ладана. Каштаны выбрасывали первые листья

-- прозрачные, измятые, покрытые рыжеватым пухом.

Когда на каштанах расцветали желтые и розовые свечи, весна достигала

разгара. Из вековых садов вливались в улицы волны прохлады, сыроватое

дыхание молодой травы, шум недавно распустившихся листьев.

Гусеницы ползали по тротуарам даже на Крещатике. Ветер сдувал в кучи

высохшие лепестки. Майские жуки и бабочки залетали в вагоны трамваев. По

ночам в палисадниках пели соловьи. Тополевый пух, как черноморская пена,

накатывался прибоем на панели. По краям мостовых желтели одуванчики.

Над открытыми настежь окнами кондитерской и кофеен натягивали полосатые

тенты от солнца. Сирень, обрызганная водой, стояла на ресторанных столиках.

Молодые киевлянки искали в гроздьях сирени цветы из пяти лепестков. Их лица

под соломенными летними шляпками приобретали желтоватый матовый цвет.

Наступало время киевских садов. Весной я все дни напролет пропадал в

садах. Я играл там, учил уроки, читал. Домой приходил только обедать и

ночевать.

Я знал каждый уголок огромного Ботанического сада с его оврагами,

прудом и густой тенью столетних липовых аллей.

Но больше всего я любил Мариинский парк в Липках около дворца. Он

нависал над Днепром. Стены лиловой и белой сирени высотой в три человеческих

роста звенели и качались от множества пчел. Среди лужаек били фонтаны.

Широкий пояс садов тянулся над красными глинистыми обрывами Днепра --

Мариинский и Дворцовый парки, Царский и Купеческий сады. Из Купеческого сада

открывался прославленный вид на Подол. Киевляне очень гордились этим видом.

В Купеческом саду все лето играл симфонический оркестр. Ничто не мешало

слушать музыку, кроме протяжных пароходных гудков, доносившихся с Днепра.

Последним садом на днепровском берегу была Владимирская горка. Там

стоял памятник князю Владимиру с большим бронзовым крестом в руке. В крест

ввинтили электрические лампочки. По вечерам их зажигали, и огненный крест

висел высоко в небе над киевскими кручами.

Город был так хорош весной, что я не понимал маминого пристрастия к

обязательным воскресным поездкам в дачные места -- Боярку, Пущу Водицу или

Дарницу, Я скучал среди однообразных дачных участков Пущи Водицы, равнодушно

смотрел в боярском лесу на чахлую аллею поэта Надсона и не любил Дарницу за

вытоптанную землю около сосен и сыпучий песок, перемешанный с окурками.

Однажды весной я сидел в Мариинском парке и читая "Остров сокровищ"

Стивенсона. Сестра Галя сидела рядом и тоже читала. Ее летняя шляпа с

зелеными лентами, лежала на скамейке. Ветер шевелил ленты, Галя была

близорукая, очень доверчивая, и вывести ее из добродушного состояния было

почти невозможно.

Утром прошел дождь, но сейчас над нами блистало чистое небо весны.

Только с сирени слетали запоздалые капли дождя.

Девочка с бантами в волосах остановилась против нас и начала прыгать

через веревочку. Она мне мешала читать. Я потряс сирень. Маленький дождь

шумно посыпался на девочку и на Галю. Девочка показала мне язык и убежала, а

Галя стряхнула с книги капли дождя и продолжала читать.

И вот в эту минуту я увидел человека, который надолго отравил меня

мечтами о несбыточном моем будущем.

По аллее легко шел высокий гардемарин с загорелым спокойным лицом.

Прямой черный палаш висел у него на лакированном поясе. Черные ленточки с

бронзовыми якорями развевались от тихого ветра. Он был весь в черном. Только

яркое золото нашивок оттеняло его строгую форму.

В сухопутном Киеве, где мы почти не видели моряков, это был пришелец из

далекого легендарного мира крылатых кораблей, фрегата "Паллада", из мира

всех океанов, морей, всех портовых городов, всех ветров и всех очарований,

какие связаны были с живописным трудом мореплавателей. Старинный палаш с

черным эфесом как будто появился в Мариинском парке со страниц Стивенсона.

Гардемарин прошел мимо, хрустя по песку. Я поднялся и пошел за ним.

Галя по близорукости не заметила моего исчезновения.

Вся моя мечта о море воплотилась в этом человеке. Я часто воображал

себе моря, туманные и золотые от вечернего штиля, далекие плаванья, когда

весь мир сменяется, как быстрый калейдоскоп, за стеклами иллюминатора. Боже

мой, если бы кто-нибудь догадался подарить мне хотя бы кусок окаменелой

ржавчины, отбитой от старого якоря! Я бы хранил его, как драгоценность.

Гардемарин оглянулся. На черной ленточке его бескозырки я прочел

загадочное слово: "Азимут". Позже я узнал, что так назывался учебный корабль

Балтийского флота.

Я шел за ним по Елизаветинской улице, потом по Институтской и

Николаевской. Гардемарин изящно и небрежно отдавал честь пехотным офицерам.

Мне было стыдно перед ним за этих мешковатых киевских вояк.

Несколько раз гардемарин оглядывался, а на углу Меринговской

остановился и подозвал меня.

-- Мальчик,-- спросил он насмешливо,-- почему вы тащились за мной на

буксире?

Я покраснел и ничего не ответил.

-- Все ясно: он мечтает быть моряком,-- догадался гардемарин, говоря

почему-то обо мне в третьем лице.

-- Я близорукий,-- ответил я упавшим голосом. Гардемарин положил мне на

плечо худую руку.

-- Дойдем до Крещатика.

Мы пошли рядом. Я боялся поднять глаза и видел только начищенные до

невероятного блеска крепкие ботинки гардемарина.

На Крещатике гардемарин зашел со мной в кофейную Семадени, заказал две

порции фисташкового мороженого и два стакана воды. Нам подали мороженое на

маленький трехногий столик из мрамора. Он был очень холодный и весь исписан

цифрами: у Семадени собирались биржевые дельцы и подсчитывали на столиках

свои прибыли и убытки.

Мы молча съели мороженое. Гардемарин достал из бумажника фотографию

великолепного корвета с парусной оснасткой и широкой трубой и протянул мне.

--- Возьмите на память. Это мой корабль. Я ходил на нем в Ливерпуль.

Он крепко пожал мне руку и ушел. Я посидел еще немного, пока на меня не

начали оглядываться потные соседи в канотье. Тогда я неловко вышел и побежал

в Мариинский парк. Скамейка была пуста. Галя ушла. Я догадался, что

гардемарин меня пожалел, и впервые узнал, что жалость оставляет в душе

горький осадок.

После этой встречи желание сделаться моряком мучило меня много лет. Я

рвался к морю. Первый раз я видел его мельком в Новороссийске, куда ездил на

несколько дней с отцом. Но этого было недостаточно.

Часами я просиживал над атласом, рассматривал побережья океанов,

выискивал неизвестные приморские городки, мысы, острова, устья рек.

Я придумал сложную игру. Я составил длинный список пароходов со

звучными именами: "Полярная звезда", "Вальтер Скотт", "Хинган", "Сириус".

Список этот разбухал с каждым днем. Я был владельцем самого большого флота в

мире.

Конечно, я сидел у себя в пароходной конторе, в дыму сигар, среди



пестрых плакатов и расписаний. Широкие окна выходили, естественно, на

набережную. Желтые мачты пароходов торчали около самых окон, а за стенами

шумели добродушные вязы. Пароходный дым развязно влетал в окна, смешиваясь с

запахом гнилого рассола и новеньких, веселых рогож.

Я придумал список удивительных рейсов для своих пароходов. Не было

самого забытого уголка земли, куда бы они не заходили. Они посещали даже

остров Тристан да-Кунью.

Я снимал пароходы с одного рейса и посылал на другой. Я следил за

плаваньем своих кораблей и безошибочно знал, где сегодня "Адмирал Истомин",

а где "Летучий голландец": "Истомин" грузит бананы в Сингапуре, а "Летучий

голландец" разгружает муку на Фарерских островах.

Для того чтобы руководить таким обширным пароходным предприятием, мне

понадобилось много знаний. Я зачитывался путеводителями, судовыми

справочниками и всем, что имело хотя бы отдаленное касательство к морю.

Тогда впервые я услышал от мамы слово "менингит".

-- Он дойдет бог знает до чего со своими играми,-- сказала однажды

мама.-- Как бы все это не кончилось менингитом.

Я слышал, что менингит -- это болезнь мальчиков, которые слишком рано

научились читать. Поэтому я только усмехнулся на мамины страхи.

Все окончилось тем, что родители решили поехать всей семьей на лето к

морю.

Теперь я догадываюсь, что мама надеялась вылечить меня этой поездкой от



чрезмерного увлечения морем. Она думала, что я буду, как это всегда бывает,

разочарован от непосредственного столкновения с тем, к чему я так страстно

стремился в мечтах. И она была права, но только отчасти.

Однажды мама торжественно объявила, что на днях мы на все лето уезжаем

на Черное море, в маленький городок Геленджик, вблизи, Новороссийска.

Нельзя было, пожалуй, выбрать лучшего места, чем Геленджик, для того

чтобы разочаровать меня в моем увлечении морем и югом.

Геленджик был тогда очень пыльным и жарким городком без всякой

растительности. Вся зелень на много километров вокруг была уничтожена

жестокими новороссийскими ветрами -- норд-остами. Только колючие кусты

держи-дерева и чахлая акация с желтыми сухими цветочками росли в

палисадниках. От высоких гор тянуло зноем. В конце бухты дымил цементный

завод.

Но геленджикская бухта была очень хороша. В прозрачной и теплой ее воде



плавали, как розовые и голубые цветы, большие медузы. На песчаном дне лежали

пятнистые камбалы и пучеглазые бычки. Прибой выбрасывал на берег красные

водоросли, гнилые поплавки-балберки от рыбачьих сетей и обкатанные волнами

куски темно-зеленых бутылок.

Море после Геленджика не потеряло для меня своей прелести. Оно

сделалось только более простым и тем самым более прекрасным, чем в моих

нарядных мечтах.

В Геленджике я подружился с пожилым лодочником Анастасом. Он был грек,

родом из города Воло. У него была новая парусная шлюпка, белая с красным

килем и вымытым до седины решетчатым настилом.

Анастас катал на шлюпке дачников. Он славился ловкостью и

хладнокровием, и мама иногда отпускала меня одного с Анастасом.

Однажды Анастас вышел со мной из бухты в открытое море. Я никогда не

забуду того ужаса и восторга, какие я испытал, когда парус, надувшись,

накренил шлюпку так низко, что вода понеслась на уровне борта. Шумящие

огромные валы покатились навстречу, просвечивая зеленью и обдавая лицо

соленой пылью.

Я схватился за ванты, мне хотелось обратно на берег, но Анастас, зажав

трубку зубами, что-то мурлыкал, а потом спросил:

-- Почем твоя мама отдала за эти чувяки? Ай, хороши чувяки!

Он кивнул на мои мягкие кавказские туфли -- чувяки. Ноги мои дрожали. Я

ничего не ответил. Анастас зевнул и сказал:

-- Ничего! Маленький душ, теплый душ. Обедать будешь с аппетитом. Не

надо будет просить -- скушай за папу-маму!

Он небрежно и уверенно повернул шлюпку. Она зачерпнула воду, и мы

помчались в бухту, ныряя и выскакивая на гребни волн. Они уходили из-под

кормы с грозным шумом. Сердце у меня падало и обмирало.

Неожиданно Анастас запел. Я перестал дрожать и с недоумением слушал эту

песню:

От Батума до Сухума --Ай-вай-вай!



От Сухума до Батума --Ай-вай-вай!

Бежал мальчик, тащил ящик --Ай-вай-вай!

Упал мальчик, разбил ящик --Ай-вай-вай!

Под эту песню мы спустили парус и с разгона быстро подошли к пристани,

где ждала бледная мама. Анастас поднял меня на руки, поставил на пристань и

сказал:


-- Теперь он у вас соленый, мадам. Уже имеет к морю привычку.

Однажды отец нанял линейку, и мы поехали из Геленджика на Михайловский

перевал.

Сначала щебенчатая дорога шла по склону голых и пыльных гор. Мы

проезжали мосты через овраги, где не было ни капли воды. На горах весь день

лежали, зацепившись за вершины, одни и те же облака из серой сухой ваты.

Мне хотелось пить. Рыжий извозчик-казак оборачивался и говорил, чтобы я

повременил до перевала - там я напьюсь вкусной и холодной воды. Но я не

верил извозчику. Сухость гор и отсутствие воды пугали меня. Я с тоской

смотрел на темную и свежую полоску моря. Из него нельзя было напиться, но,

по крайней мере, можно било выкупаться в его прохладной воде.

Дорога подымалась все выше. Вдруг в лицо нам потянуло свежестью.

-- Самый перевал! -- сказал извозчик, остановил лошадей, слез и

подложил под колеса железные тормоза.

С гребня горы мы увидели огромные и густые леса. Они волнами тянулись

по горам до горизонта. Кое-где из зелени торчали красные гранитные утесы, а

вдали я увидел вершину, горевшую льдом и снегом.

-- Норд-ост сюда не достигает,-- сказал извозчик.-- Тут рай!

Линейка начала спускаться. Тотчас густая тень накрыла нас. Мы услышали

в непролазной чаще деревьев журчание воды, свист птиц и шелест листвы,

взволнованной полуденным ветром.

Чем ниже мы спускались, тем гуще делался лес и тенистее Дорога.

Прозрачный ручей уже бежал по ее обочине. Он перемывал разноцветные камни,

задевал своей струей лиловые цветы и заставлял их кланяться и дрожать, но не

мог оторвать от каменистой земли и унести с собою вниз, в ущелье.

Мама набрала воды из ручья в кружку и дала мне напиться. Вода была

такая холодная, что кружка тотчас покрылась потом.

-- Пахнет озоном,-- сказал отец.

Я глубоко вздохнул. Я не знал, чем пахло вокруг, но мае казалось, что

меня завалили ворохом веток, смоченных душистым дождем.

Лианы цеплялись за наши головы. И то тут, то там на откосах дороги

высовывался из-под камня какой-нибудь мохнатый цветок и с любопытством

смотрел на нашу линейку и на серых лошадей, задравших головы и выступавших

торжественно, как на параде, чтобы не сорваться вскачь и не раскатить

линейку.

-- Вон ящерица! -- сказала мама. Где?

-- Вон там. Видишь орешник? А налево -- красный камень в траве. Смотри

выше. Видишь желтый венчик? Это азалия. Чуть правее азалии, на поваленном

буке, около самого корня. Вон, видишь, такой мохнатый рыжий корень в сухой

земле и каких-то крошечных синих цветах? Так вот рядом с ним.

Я увидел ящерицу. Но пока я ее нашел, я проделал чудесное путешествие

по орешнику, красному камню, цветку азалии и поваленному буку.

"Так вот он какой, Кавказ!" -- подумал я.

-- Тут рай! -- повторил извозчик, сворачивая с шоссе на травянистую

узкую просеку в лесу.-- Сейчас распряжем коней, будем купаться.

Мы въехали в такую чащу и ветки так били нас по лицу, что пришлось

остановить лошадей, слезть с линейки и идти дальше пешком. Линейка медленно

ехала следом за нами.

Мы вышли на поляну в зеленом ущелье. Как белые острова, стояли в сочной

траве толпы высоких одуванчиков. Под густыми буками мы увидели старый пустой

сарай. Он стоял на берегу шумной горной речонки. Она туго переливала через

камни прозрачную воду, шипела и уволакивала вместе с водой множество

воздушных пузырей.

Пока извозчик распрягал и ходил с отцом за хворостом для костра, мы

умылись в реке. Лица наши после умывания горели жаром.

Мы хотели тотчас идти вверх по реке, но мама расстелила на траве

скатерть, достала провизию и сказала, что, пока мы не поедим, она никуда нас

не пустит.

Я, давясь, съел бутерброды с ветчиной и холодную рисовую кашу с изюмом,

но оказалось, что я совершенно напрасно торопился -- упрямый медный чайник

никак не хотел закипать на костре. Должно быть, потому, что вода из речушки

была совершенно ледяная.

Потом чайник вскипел так неожиданно и бурно, что залил костер. Мы

напились крепкого чая и начали торопить отца, чтобы идти в лес. Извозчик

сказал, что надо быть настороже, потому что в лесу много диких кабанов. Он

объяснил нам, что если мы увидим вырытые в земле маленькие ямы, то это и

есть места, где кабаны спят по ночам.

Мама заволновалась -- идти с нами она не могла, у нее была одышка,-- но

извозчик успокоил ее, заметив, что кабана нужно нарочно раздразнить, чтобы

он бросился на человека.

Мы ушли вверх по реке. Мы продирались сквозь чащу, поминутно

останавливались и звали друг друга, чтобы показать гранитные бассейны,

выбитые рекой,-- в них синими искрами проносилась форель,-- огромных зеленых

жуков с длинными усами, пенистые ворчливые водопады, хвощи выше нашего

роста, заросли лесной анемоны и полянки с пионами.

Боря наткнулся на маленькую пыльную яму, похожую на детскую ванну. Мы

осторожно обошли ее. Очевидно, это было место ночевки дикого кабана.

Отец ушел вперед. Он начал звать нас. Мы пробрались к нему сквозь

крушину, обходя огромные мшистые валуны.

Отец стоял около странного сооружения, заросшего ежевикой. Четыре

гладко обтесанных исполинских камня были накрыты, как крышей, пятым

обтесанным камнем. Получался каменный дом. В одном из боковых камней было

пробито отверстие, но такое маленькое, что даже я не мог в него пролезть.

Вокруг было несколько таких каменных построек.

-- Это подмены,-- сказал отец.-- Древние могильники скифов. А может

быть, это вовсе и не могильники. До сих пор ученые не могут узнать, кто, для

чего и как строил эти подмены.

Я был уверен, что дольмены -- это жилища давно вымерших карликовых

людей. Но я не сказал об этом отцу, так как с нами был Боря: он поднял бы

меня на смех.

В Геленджик мы возвращались совершенно сожженные солнцем, пьяные от

усталости и лесного воздуха. Я уснул и сквозь сон почувствовал, как на меня

дохнуло жаром, и услышал отдаленный ропот моря.

С тех пор я сделался в своем воображении владельцем еще одной

великолепной страны -- Кавказа. Началось увлечение Лермонтовым, абреками,

Шамилем. Мама опять встревожилась.

Сейчас, в зрелом возрасте, я с благодарностью вспоминаю о детских своих

увлечениях. Они научили меня многому.

Но я был совсем не похож на захлебывающихся слюной от волнения шумных и

увлекающихся мальчиков, никому не дающих покоя. Наоборот, я был очень

застенчивый и со своими увлечениями ни к кому не приставал.

Осенью 1902 года я должен был поступить в приготовительный класс Первой

киевской гимназии. В ней учился мой средний брат, Вадим. После его рассказов

я начал бояться гимназии, иногда даже плакал и просил маму оставить меня

дома.

-- Неужели ты хочешь быть экстерном? --испуганно спрашивала мама.



Экстернами назывались те мальчики, что учились дома и только каждый год

сдавали экзамены при гимназии.

Со слов братьев я хорошо представлял себе кошмарную судьбу этих

экстернов. Их нарочно проваливали на экзаменах, всячески издевались над

ними, требовали от них гораздо больше знаний, чем от обыкновенных

гимназистов. Ниоткуда экстернам не было помощи. Им даже не подсказывали.

Я представлял себе этих истощенных от зубрежки, заплаканных мальчиков с

красными от волнения, оттопыренными ушами. Зрелище было жалкое. Я сдавался и

говорил:

-- Ну хорошо, я не буду экстерном.

-- Кисейная барышня! -- кричал из своей комнаты Боря.-- Нюня!

-- Не смей его обижать! -- вскипала мама.

Она считала Борю бессердечным и все удивлялась, откуда у него такой

черствый характер. Очевидно, от бабки-турчанки. Вся остальная наша семья

отличалась необыкновенной отзывчивостью, привязчивостью к людям и

непрактичностью.

Отец знал о моих страхах, слезах и волнениях и нашел, как всегда,

неожиданное лекарство от этих бед. Он решил после легкой стычки с мамой

отправить меня одного к моему дяде, маминому брату Николаю Григорьевичу,

Это был тот самый веселый юнкер, дядя Коля, что приезжал к бабушке в

Черкассы из Петербурга и любил танцевать вальс с тетей Надей. Сейчас он уже

сделался военным инженером, женился и служил в городе Брянске Орловской

губернии, на старинном артиллерийском лафетном заводе. Завод этот назывался

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   80