Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга о жизни. Далекие годы




Скачать 13.73 Mb.
страница14/80
Дата25.06.2017
Размер13.73 Mb.
ТипКнига
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   80
Павля Теннов. Володя Румянцев забрался на галерку, хотя у него было место в ложе,- он был в ссоре с сестрами. Павля Теинов сидел со снисходительным видом, далеко вытянув перед собой скрещенные ноги. Ему ли, старому петербургскому студенту, было волноваться перед этим спектаклем! В ложе тетя Маруся притянула меня за руку, сняла пушинку с ворота моей куртки, внимательно посмотрела на мои волосы и пригладила их. - Ну вот, теперь хорошо. Я взглянул на себя в тусклое зеркало в аванложе. Я был очень бледен и так еще по-детски худ, что, казалось, вот-вот сломаюсь. Занавес поднялся, и начался спектакль. Я видел в Киеве хороших актеров, но сейчас невысокий человек с печальным и резким лицом совершал на сцене великое чудо. Каждый звук его голоса раскрывал больную и прекрасную душу великого Кипа. Оленя ранили стрелой!-крикнул он звенящим голосом, и в этом возгласе прорвалась вся безысходная тоска по милосердию. Я весь дрожал, когда в зрительном зале начался разыгранный актерами театральный скандал. Я не мог сдержать слез, когда опустился занавес, на авансцену вышел заплаканный старый режиссер-англичанин и сказал дрожащим голосом, что спектакль не может продолжаться, потому что солнце Англии - великий трагик Кии сошел с ума. Тетя Маруся обернулась ко мне, похлопала меня по руке и что-то хотела сказать, должно быть шутливое, но вместо этого изумленно вскрикнула и встала. Дядя Коля тоже обернулся и встал. Весь зал сотрясался от аплодисментов. Я тоже обернулся. За моей спиной стоял отец, все такой же усталый, с ласковой и печальной улыбкой, но совершенно седой. У меня все завертелось в глазах, потом сразу оборвалось и стало тихо и темно. Отец подхватил меня. Я плохо помню, вернее - совсем не помню, что было дальше. Я очнулся на маленьком диване в аванложе. Ворот моей куртки был расстегнут. По подбородку стекала вода, а тетя Маруся смачивала мне виски одеколоном. Отец поднял меня за плечи, посадил и поцеловал. - Посиди немного, не двигайся,- сказал он.- Сейчас все пройдет. Неужели вы не получили моей телеграммы Пока усталый Орленев выходил кланяться и подбирал цветы, летевшие на сцену, отец наскоро рассказал, что он получил место на вагоностроительном заводе в Бежице. Поселок Бежица был всего в восьми километрах от Брянска. Отец только что приехал, никого не застал в доме у дяди Коли и пришел за нами в театр. - А как же мама - спросил я. - Мама - переспросил отец.- Кстати, я привез тебе письмо от нее. Мама не хочет жить в Бежице. Она поедет с Димой в Москву и думает поселиться там навсегда. Конечно, возьмет с собой и Галю. - А обо мне она что-нибудь говорила Отец подумал. - Кажется, нет. Я ее очень мало видел. Она, должно быть, все тебе написала. Ты прочти. Он протянул мне письмо. Все еще гремели аплодисменты. Я быстро прочел письмо. Оно было короткое и сухое. Мама писала, что я должен еще побыть у дяди Коли, пока жизнь не наладится. Сейчас мама ничего мне не может сказать утешительного. В Москву она собирается переезжать через месяц, в июле. Лето я должен прожить в Брянске, но если хочу, то могу прожить и в Бежице с отцом. Но все же было бы лучше и спокойнее, если бы я провел его в Брянске. На пути из Киева в Москву,- писала мама,- мы, к сожалению, не сможем остановиться в Брянске, но я пришлю телеграмму, ты приедешь на вокзал, мы увидимся и обо всем поговорим. Когда я кончил читать письмо, тетя Маруся, смеясь, сказала отцу: - Мы его теперь никому не отдадим. Даже вам, Георгий Максимович. - Ни за что не отдадим,- сказал дядя Коля.- Но, в общем, мы с тобой об этом поговорим, Георгий. - Поговорим,- согласился отец. Мы пошли через городской сад к экипажу. Калильные фонари шипели среди деревьев. Военный оркестр на эстраде играл бравурный марш, будто радовался тому, что спектакль окончился и снова можно греметь во всю силу фанфар и тромбонов. Мы сели в экипаж. Лошади, перебирая ногами, спускались с крутой горы. Я был обескуражен маминым письмом. После него все оставалось таким же неясным, как и было. Очевидно, мама так и не помирилась с отцом. Я не мог понять, почему мама пишет мне так холодно. Неужели она начала забывать обо мне Неужели я уже никому не нужен Отец оживленно говорил с дядей Колей. Почему он не расспросил меня ни о чем Я мог бы ему рассказать много печального. Может быть, я выплакался бы, и мне стало бы легче. Все любили меня в доме дяди Коли -- и он, и тетя Маруся, и даже все товарищи дяди Коли, но все же в груди у меня постоянно стоял тяжелый комок. Я должен был скрывать свою грусть, чтобы не обидеть ею дядю Колю и тетю Марусю. Я вспомнил слова Субоча, что скоро я уже смогу ни для кого не быть обузой. Я весь сжался. Все стало понятно. Значит, я обуза для всех. У отца своя жизнь. Кто знает, может быть, в Бежице он будет жить не один. А мама Почему же мама так легко отказалась от меня Должно быть, из-за Гали. Галя слепла, врачи ничем не могли ей помочь. Мама была в отчаянии от этого. Страшная судьба Гали поглощала все ее мысли. Должно быть, у мамы ничего уже не оставалось в душе, кроме неистовой жалости к Гале. Пыльная луна висела над городом. Железные крыши, залитые лунным светом, казались мокрыми. Тетя Маруся наклонилась ко мне. -- Дай мне, если можно, письмо. Я протянул ей письмо. Она сложила его узкой полоской, засунула в прорез лайковой перчатки и застегнула прорез на перламутровую пуговку. У меня разболелась голова. Она болела так сильно, что на глазах даже выступили слезы. -- Что с тобой -- спросила, тетя Маруся. -- Очень болит голова. . -- Бедный, все на тебя сразу свалилось! Дома меня уложили в постель. Я лежал и прислушивался к разговору в столовой и к голосу отца. Я все ждал, когда же он придет ко мне проститься на ночь. Свежий воздух лился в окно и туманил голову. Засыпая, я слышал, как Орленев крикнул в соседней комнате измученным голосом: Оленя ранили стрелой! Тотчас далеко, на самом краю ночи, заиграла нежная музыка. Она уходила вдаль, затихала, как будто оглядывалась и кивала мне головой. Потом тетя Маруся сказала: Он слабый у вас. Слишком большое для него волнение.-- У кого это -- у вас -- спросил я. Спи,-- сказал голос тети Маруси.-- Я от тебя не уйду. Вы уж сами налейте себе чаю. Чайные ложечки начали вертеться в стаканах все скорей и скорей. От этого у меня закружилась голова, и я начал падать. Я падал долго и. пока падал, все забыл. Несколько дней я пролежал в жару, с головной болью. За это время отец уехал в Бежицу. Как только я поправился, мы с дядей Колей поехали к отцу. Бежица оказалась сырым и скучным поселком. Земля была перемешана с ноздреватым шлаком из заводских печей. В палисадниках росли кривые березы. Дымил завод. В бревенчатом доме, в квартире отца, пахло угольным дымом. Обстановка была скудная. Кроме отца, в квартире никто не жил. Мы застали отца за чтением энциклопедического Словаря. Отец очень обрадовался нам. --Я понимаю,--сказал он дяде Коле,--что Костику здесь совсем нельзя жить: и скучно, и неустроенно, и одиноко. Да я и сам здесь долго не протяну. -- А что же ты думаешь делать -- строго спросил дядя Коля. Мама отвернулась и ответила, что она очень хотела бы взять меня в Москву, но сейчас это невозможно. Она сама не знает, как сложится ее жизнь в Москве. Галя все говорила: -- Костик, ты где Ах, ты здесь! А я тебя совсем не вижу. Тетя Маруся быстро начала говорить, что отпускать меня в Киев безумие, что она, может быть, ничего не понимает и не имеет права вмешиваться в наши семейные дела, но... . Она замолчала, заметив предостерегающий взгляд дяди Коли. Мама ничего не ответила. Она смотрела за окно вагона на платформу. Глаза ее потемнели от гнева. -- Наконец-то! -- сказала мама.-- Лучше поздно, чем никогда. По платформе шел отец. Он только что приехал рабочим поездом из Бежицы. На отце был черный, лоснившийся от старости пиджак. Отец вошел в вагон. Тотчас вокзальный колокол ударил два раза. Мы начали прощаться. Отец поцеловал у мамы руку и сказал: -- Маруся, Костика я беру на себя. Я буду каждый месяц посылать ему на жизнь и на все необходимое. -- Дай-то бог! Хоть этот пустяк ты не забывай делать. Прошу тебя. Дима холодно попрощался с отцом, а Галя, совсем как слепая, протянула к отцу руку и старалась дотронуться до его лица. Отец так побледнел, что даже глаза у него сделались белыми. Пробил третий звонок. Мы вышли на платформу. Мама сказала из окна, что обязательно приедет ко мне зимой в Киев. Поезд тронулся. Отец стоял, сняв шляпу, и смотрел на пробегавшие колеса вагона. Он не захотел поехать в город к дяде Коле, сославшись на то, что ему нужно первым же поездом возвращаться в Бежицу, где его ждет срочная работа. Мы возвращались в экипаже домой. В дороге дядя Коля и тетя Маруся молчали. Тетя Маруся покусывала маленький платок. Потом она посмотрела на дядю Колю и сказала: -- Нет, я все-таки не понимаю. Как же так можно! Дядя Коля нахмурился и показал ей глазами на меня. Тетя Маруся замолчала. Мне было стыдно за всю нашу семейную неурядицу, портившую жизнь не одним только нам. Я мечтал о том, чтобы поскорей уехать в Киев и забыть эти беды и неприятности. Лучше одиночество, чем жизнь в клубке взаимных обид, утомительных и непонятных. Я ждал августа, когда уеду в Киев. Он пришел наконец, с палыми листьями и пасмурными дождями. В день моего отъезда сеялся дождь, задувал ветер. Вагоны поезда Москва -- Киев были исхлестаны дождем. Отец не приехал проводить меня, хотя и обещал. На вокзале дядя Коля пытался односложно шутить. Тетя Маруся засунула мне в карман шинели конверт и сказала: Прочтешь в дороге. Когда поезд тронулся, она отвернулась. Дядя Коля взял ее за локоть и повернул лицом к поезду. Тетя Маруся улыбнулась мне и опять отвернулась. Дождевые капли бежали по оконному стеклу. Из-за них ничего не было видно. Я опустил окно и высунулся. Дядя Коля и тетя Маруся стояли на платформе и смотрели вслед поезду. Пар падал на землю. Далеко позади поезда я увидел полосу чистого неба. Там уже светило солнце. Мне это показалось хорошим предзнаменованием. Я достал из кармана конверт. В нем были деньги и записка: Береги себя. Ты выходишь один на большую дорогу, а потому не забывай, что у тебя есть провинциальные дядя и тетя. Они тебя крепко любят и всегда готовы помочь. Дикий переулок Боря жил в меблированных комнатах Прогресс на грязной Жилянской улице, около вокзала. Он встретил меня приветливо и покровительственно. -- Молодец,--сказал он,--что решил быть самостоятельным! Поживи пока у меня. Потом мы найдем тебе место получше. Здесь тебе жить не стоит. -- Почему -- Увидишь. Увидел я это довольно скоро. Как только Боря ушел в Политехнический институт, в комнате немедленно появился одутловатый человек с лицом, похожим на кочан кислой капусты. На одутловатом висела пыльная студенческая тужурка и болтались зеленые брюки с пузырями на коленях. Выпуклые и пустые его глаза медленно вращались, разглядывая комнату, полку с продуктами и меня. -- Граф Потоцкий! -- представился одутловатый._ -Ближайший друг вашего брата. Бывший студент Политехнического института. Выбыл из него по неизлечимой болезни. -- Чем же вы больны -- спросил я участливо. -- Болезнь моя не поддается описанию,-- ответил граф Потоцкий и зачерпнул из коробки на столе горсть Бориных папирос.--Страдаю невыразимо. Благодаря болезни три года подряд проваливался на экзамене у профессора Патона. Вы знаете Патона -- Нет. -- Зверь! -- заметил граф Потоцкий, взял со стола колбасу, повертел ее и сунул в карман.-- Гонитель всех, кто жаждет успеха. Лекарство от моей болезни -- обыкновенный креозот. Но родители задержали высылку денег, и, натурально, иссякла наличность, чтобы сбегать в аптеку за вышеупомянутым креозотом. Нельзя ли у вас сообразить до завтра -- Что сообразить -- спросил я, не понимая. -- Ну ладно! -- Граф Потоцкий добродушно улыбнулся.-- Надоело паясничать! Хотел попросить у Бори три рубля, да вот опоздал. Может быть, у вас найдется зелененькая -- Да, конечно! -- Я поспешно достал из кармана деньги.-- Вам три рубля -- Ах, юноша! -- воскликнул с огорчением Потоцкий.-- Если просит взаймы нахал, то он преувеличивает, а если порядочный, то преуменьшает. Если бы я был, избави бог, нахалом, я попросил бы двадцать рублей. Я же прошу всего три! Вы спросите, где же истина Истина, как всегда, посередине. Двадцать минус три равно семнадцати. Мы делим семнадцать на два и получаем восемь с полтиной. Некоторое закругление дает цифру в девять рублей. Удобно и просто. Я протянул ему вместо девяти десять рублей. Он взял их очень странно. Я даже не заметил, как он их взял. Деньги как бы растаяли в воздухе. Пока мы разговаривали с графом Потоцким, дверь в номер все время поскрипывала. Но как только деньги растаяли в воздухе, дверь решительно распахнулась и в комнату влетела коротенькая женщина в пеньюаре. При каждом шаге у нее на ногах щелкали туфли. Они были ей велики. --Зачем! -- закричала она страстным голосом.--Зачем давать этому изуверу деньги Отдай! -- прошипела она сквозь зубы и схватила графа Потоцкого за тужурку. Рукав тужурки затрещал. Граф вырвался и метнулся в коридор. Женщина бросилась за ним. Туфли ее стреляли, как пистолеты. -- Отдай! -- кричала она.-- Хоть три рубля! Хоть два! Но граф с непостижимой быстротой скатился по лестнице на улицу и исчез. Женщина в пеньюаре прислонилась к стене и зарыдала ненатуральным, противным голосом. Из всех комнат начали выглядывать жильцы. Это помогло мне увидеть их всех сразу. Первым выглянул прыщавый юноша в лиловой рубахе. Он пристегивал к ней розовый целлулоидовый воротничок. -- Мадам Гуменюк,-- сказал он повелительно,-- примите меры! В коридоре показалась владелица меблированных комнат Прогресс мадам Гуменюк -- полная дама с ласковыми томными глазами. Она подошла к женщине в пеньюаре и сказала неожиданно очень ясным и злым голосом: -- Марш к себе! Без скандала! Вы дождетесь полиции! Даю честное слово женщины! Женщина в пеньюаре спокойно пошла к себе в комнату. Коридор еще долго шумел, обсуждая происшествие с графом Потоцким. Когда пришел Боря, я рассказал ему обо всем. Боря заметил, что я дешево отделался, и сказал, чтобы впредь я не поддавался ни на какие уловки. Граф Потоцкий вовсе не граф и не бывший студент, а судейский чиновник, выгнанный со службы за пьянство. -- Меня они боятся,-- заметил Боря.-- Но с. твоим характером лучше их избегать. Здесь собрались одни подонки. . -- Зачем же ты здесь живешь -- Я привык. Мне они не мешают. Через месяц Боря нашел мне комнату на всем готовом у маминой знакомой старушки, пани Козловской, в Диком переулке. Я получил деньги от отца и рассчитал, что если даже он больше ничего мне не пришлет, то три месяца я смогу прожить, не занимаясь уроками. В квартире у пани Козловской, кроме нее самой и ее сына, пехотного поручика Ромуальда, никто не жил. Это была тесная квартирка с липкими от плохой краски полами. Окна выходили в вырубленный сад. В нем осталось всего два-три дерева. Зимой в этом саду устраивали каток. В. кучи снега по краям катка втыкали елочки. Они быстро желтели. Каток был дешевый, для мальчишек с Глубочицы и Львовской улицы. На нем даже не было оркестра, а играл граммофон с огромной лиловой трубой. Дикий переулок был действительно диким. Он никуда не вел. Он терялся в пустырях, заваленных снегом и кучами золы. Зола курилась сизым дымком. С пустырей всегда несло угаром. Я украсил свою каморку портретами Байрона, Лермонтова и Гюго. По вечерам я зажигал кухонную лампочку. Она освещала только стол и портрет Гюго. Бородатый писатель сидел, грустно подперев голову рукой в круглой крахмальной манжете, и смотрел на меня. У него было такое выражение, будто он говорил: Ну-ну, молодой человек, что же вы будете делать дальше Я увлекался в то время Отверженными Гюго. Пожалуй, больше, чем самое содержание романа, я любил бурные вылазки старика Гюго в историю. В ту зиму я вообще много читал. Я никак не мог привыкнуть к одиночеству. Книги помогали мне избавляться от него. Я часто вспоминал нашу жизнь на Никольско-Ботанической, Лену, веселых артиллеристов, фейерверки в старом парке в Ревнах, Брянск. Всюду я был окружен разнообразными и доброжелательными людьми. Сейчас я ощущал вокруг себя безлюдье. В лампе что-то гудело. Этот звук усиливал одиночество. Но прошел месяц, второй, и произошел перелом. Я начал замечать, что чем непригляднее выглядела действительность, тем сильнее я чувствовал все хорошее, что было в ней скрыто. Я догадывался, что в жизни хорошее и плохое лежат рядом. Часто хорошее просвечивает через толщу лжи, нищеты и страданий. Так иногда в конце ненастного дня серые тучи вдруг насквозь просветятся огнем заходящего солнца. Я старался находить черты хорошего всюду. И часто находил их, конечно. Они могли блеснуть неожиданно, как хрустальная туфелька Золушки из-под ее серого рваного платья, как мог блеснуть где-нибудь на улице внимательный и ласковый взгляд ее глаз. Это я,-- говорил этот взгляд.-- Разве ты не узнал меня Сейчас я обернулась нищенкой, но стоит мне сбросить лохмотья, и я превращусь в принцессу. Жизнь полна неожиданного. Не бойся. Верь в это. Смутные эти мысли одолевали меня в ту зиму. Я был в начале жизненного пути, но мне казалось, что я уже знаю этот путь целиком. Я вычитал у Фета стихи. Они, по-моему, подходили к тому, что ожидало меня: Из царства вьюг, из царства льдов и снега Как свеж и чист твой вылетает май! Я читал вслух эти стихи. Пани Козловская слушала из-за стены. Поручик Ромуальд приходил поздно, а иногда и совсем не ночевал дома. Пани Козловской было скучно, и она радовалась звукам любого человеческого голоса. Осенние бои В гимназии учителя и товарищи встретили меня после Брянска так же приветливо, как и Боря. Даже протоиереи Трегубов произнес несколько подходящих к случаю назидательных слов о блудном сыне. Субоч придирчиво расспросил меня, как я устроился, и пообещал через месяц достать мне уроки. Инспектор Бодянский издал страшный звук носом, похожий на храп,-- этим звуком он привык пугать кишат,-- и сказал: -- Виновны, но заслуживаете снисхождения. Ступайте в класс и больше не грешите! Но согрешить мне все же пришлось. В нашей гимназии в каждом классе было по два отделения -- первое и второе. Первое отделение считалось аристократическим, второе -- демократическим. В первом отделении учились преимущественно оболтусы -- сыновья генералов, помещиков, крупных чиновников и финансистов. В нашем же, втором отделении учились дети интеллигентов, разночинцев, евреи и поляки. Разделение это производилось, очевидно, сознательно, в силу предписания свыше. Вражда между первым и вторым отделениями никогда не затихала. Она выражалась во взаимном презрении. Но раз в год, осенью, происходила традиционная драка между первыми и вторыми отделениями во всех классах. В ней не участвовали только кишата и гимназисты последнего класса. Они уже считались взрослыми, почти студентами, и драться им было не к лицу. Случались и пустые осени, когда драк не бывало. . День драки менялся из года в год. Делалось это, чтобы обмануть бдительное наше начальство. Но начальство по некоторым признакам догадывалось о приближении знаменательного дня, начинало нервничать и шло на хитрости, чтобы предотвратить сражение: то неожиданно распускало после первого же урока подозрительный класс, который мог быть зачинщиком боя, то уводило два-три класса на экскурсию в художественный музей, то внезапно закрывало выходы в сад, где обычно происходила драка. Но никакие ухищрения не помогали. Бой начинался в назначенный день и всегда на большой перемене. Некоторых гимназистов класс освобождал от драки. Освобождали больных, слабосильных или тех мальчиков, которые чувствовали отвращение не только к драке, но даже к обыкновенной возне друг с другом. Их освобождали охотно: никакого толку от них все равно не было. Меня освобождали по последней причине. Освобожденные во время боя должны были быть без кушаков. В этом случае, по железным законам гимназической войны, их никто не трогал. Освобожденные предпочитали все же не выходить в сад и наблюдали бой из окон классов -- оттуда было лучше видно. Бой начинался с внезапной и зловещей тишины в здании гимназии. Коридоры мгновенно пустели. Все гимназисты устремлялись в сад. Потом раздавался глухой и грозный рев. От него бледнел и крестился инспектор Бодянский. В облаках пыли, поднятой наступающими друг на друга рядами, проносились, свистя, как картечь, сотни каштанов. Все сторожа -- Казимир, Максим Холодная Вода и еще несколько других--бежали рысью в. сад. За ними мчались, обгоняя друг друга, испуганные надзиратели. Хлопали двери. В коридорах раздавались встревоженные голоса учителей. Инспектор Бодянский, натягивая на ходу форменное пальто и нахлобучивая фуражку с кокардой, сбегал по лестнице, торопясь на место боя. Однажды вслед за Бодянским в сад поспешно спустился и ксендз-каноник Олендский. Мы полезли на подоконники. Нам хотелось увидеть, как Олендский подымет над головой крест и будет призывать враждующих к примирению. Но вместо этого Олендский, засучив рукава сутаны, начал разнимать дерущихся и расшвыривать их в стороны. Он делал это с необыкновенной ловкостью. Гимназисты отлетали от него, как мячи. Должно быть, Олендский вспомнил свое детство. Ксендз, отдуваясь, вернулся из сада в учительскую. Судя по его разгоряченному и сияющему лицу, участие в этом бою, даже в качестве примирителя, доставило ему большое удовольствие. Как только вспыхивал бой, все запасные выходы в сад немедленно открывались. Это было военной хитростью. Выходы открывались для того, чтобы сторожа и надзиратели, разъединяя дерущихся, могли оттеснять их по частям в эти запасные выходы. -- В Первой гимназии началось!--орали на улице мальчишки. Из окон трудно было разобрать, что происходит и что началось. Летела пыль, трещали ветки деревьев. Были слышны крики и глухой топот, будто в саду
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   80