Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга изд. «У никитских ворот»




страница1/29
Дата05.07.2017
Размер5.23 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29
Роман «Малинка» - впервые предлагаю полный текст в Интернете. Прежде были печатные публикации: журнал «Роман-газета» (под названием «ФЕРАМоН»), книга изд. «У Никитских ворот».


Вместо вводной статьи - сноски на отзывы литературных критиков:

Владимир Куницын, журнал «Алеф»



http://www.alefmagazine.com/pub3610.html//;

Владимир Бондаренко, газета «День Литературы»



http://www.zavtra.ru/content/view/sladkaya-yagoda---malinka

А также некоторые высказывания о романе на ленте Фейсбука:



Egor Damoklov

Я прочел "Малинку". На одном дыхании. Классический роман. Невероятного насыщения. Ясный, точный, пластичный язык. Поэтическая, захватывающая дух, образность. Творишь-священнодействуешь где-то волшебно, где-то космично, где-то жестоко, зримо, физиологично. Но нигде не пошло. Задавая вечные вопросы - подсвеченные сегодняшними знаниями-пониманиями, - ответы-догадки находишь свои. И опять же - с любовью к близким и окружающему миру.


Роман очень киношный - многосерийный. Объемная, наполненная картинка, динамичный, многопластовый сюжет. Без анимации не обойтись - но здесь она понадобиться не для того, чтобы изобразить апокалипсис, а для того, чтобы проникнуть в глубины зарождения жизни, отобразить мироздание (сколь хватит сил).




Мария Ряховская.



Прочла роман Владимира Карпова "Малинка" - историю любви человека к женщине - а, в общем-то - к жизни вообще - всякой! Давно такого Гимна жизни, простите за банальность, не встречала. Такими романами следует лечиться. Такие романы будут читать и ткачихи, и литераторы - если б они чего-нибудь читали... (многие давно ничего не читают, и я имею в виду писателей:). Прекрасный роман, - какой может вырасти лишь из прекрасной жизни и полноценно живущей личности.


Скажите, давно ли вы читали романы, в которых герой влюблен в жизнь, а не поносит ее, не желает сделать ее, такую несовершенную и кривую, - какой-то другой, не подменяет ее фантазией и пр и пр?..


Главы романа в авторском исполнении звучали в эфире «РТВ- «Подмосковье» и «Радио мир».

http://radiomir.fm/64/-/asset_publisher/JvS5k9sMYb14/content/id/589063

Владимир Карпов

Малинка

роман


«Малинка» — книга о Женщине, ведомой ныне всем тем, что прежде

было привилегией мужчины. Женщина ищет смысл жизни, испытывает

себя экстремальными условиями, пророчествует и стремится к экзотике. Но, как и в давние века, женщина высвечивается и расцветает только в лучах мужской любви. Каждая женщина, по образу Девы Марии, через рождение Дитя участвует в мистерии спасения рода человеческого….

Это роман о блуде и любви, о соразмерности в нашей жизни духа, души и плоти: не политики, не экономисты, а ты, вечный Адам и ты, вечная Ева — моделируете будущее. Легкомысленное повествование ставит серьезнейшие вопросы наследственности и права человека на продолжение в веках.


Пролог
Богородица, Дева, радуйся!

Молитвенные голоса текли по жилочкам, пробирались под сердце, забирая его в ласковые, как у мамы, ладошки.
Благодатная Мария, Господь с тобой

Концерт давали в старой пустынной Церкви. Под ее сводами молодые женщины стояли полукругом в строгих черных одеяниях и белоснежных воздушных шарфах, легко накинутых на головы. Лилась набожная песнь.


Благословенна Ты в женах…
Высокий дирижер в белом костюме плавными бережными движениями словно лепил из светлого многоголосья единый пронзительно бьющийся звук, подкидывал его ввысь, где и вершилось соприкосновение с Господом.
И Благословен Плод чрева Твоего…
Первый класс девочка окончила на отлично, и твердо знала, что в ее тетрадках и дневнике никогда не будет никакой другой оценки, кроме пятерки. Темные длинные волосы были старательно заплетены в тугую косу, высокий лоб переходил в чуть насупленные долгие брови, из-под которых, будто из двух глубоких распадков, неподвижно смотрели большие карие глаза. К той поре она уже более года занималась в детском хоре при «Дворце пионеров», и даже имела похвальную грамоту за усердие и прилежание.

Мама стояла рядом, изредка поправляя и без того идеально уложенный белый воротничок или, по ее мнению, чуть выбившую из ровного пробора прядь волос. Она гордилась дочерью, всегда была за нее спокойна, как за лучшую в классе ученицу и внимательную, серьезную девочку. Но сейчас, не зная почему, волновалась и робела перед ней. Дочь внимала музыке не по-детски, и не по-взрослому: словно исчезнув, вбирая пение, все видимое и еще что-то неведомое.

Яко Спаса родила…

На мгновения девочке казалось, будто она в Храме совсем одна. Рта не раскрывала, а молитва лилась из нее, иным, мотыльковым порхающим голосочком.

Еси душ наших…
Звуки рассыпались под куполом, сходили с выси теплым безводным дождем. Лица исполнителей стали похожи на иконописные лики.

Дирижер размеренно, в такт растекающимся капелькам звука, развернулся с благородным, степенным поклоном. Большой, русобородый, он сам казался священнослужителем доброты и праведности.

Вдохновенные глаза дирижера на миг невольно остановись взглядом на все еще внимающей голосам хора девочке лет восьми, он удивленно и одобряюще кивнул ее маме, отдал третий поклон и вновь, с распростертыми руками, развернулся к хору, став похожим на большую птицу.

Девочка запоздало улыбнулась, чуть-чуть, уголками губ, одарив, будто протиснувшимся сквозь появившуюся малую брешь в ночи, счастливым лучиком солнечного света.

И вновь она была одна в старом Храме с потускнелыми, почти неразличимыми иконами, и ангел пел из души ее…
Брошу все, махну в Урюпинск
- Ну, как ты?

- По-ка жде-ем.

- Тогда, наверное, мальчик? Перенашивают, говорят, обычно мальчиков. Девочки спешат!

- Не зна-аю. УЗИ не показывает. А это девочки обычно отворачиваются: пря-ячут.


Ее тягучий поволжский говор вязал морские узы, крепкие, по всему телу. Хитрые девочки в воображении решительно отворачивались, еще в утробе матери зная, чем заманить.

- Я приеду встречать!

- Не на-адо. Меня Женя встретит.
Поцелуев стоял среди развала квартирного ремонта, держа телефон в руке, как баланс для равновесия. Светился монитор компьютера с верстами почти набранного текста диссертации. Валентин называл себя «многостаночном», по найму занимаясь всем, за что Господь слал копеечку: ремонтировал для одних, писал за других, случалось - торговал. У него даже был свой «запатентованный» способ подвязываться в СМИ во время предвыборных кампаний. И так привык: кончил дело – гуляй смело! Деньги на руку – и по газам, газам, три часа и в Иваново! А не получил – тоже в Иваново! И каждый раз: встреча, расставание, разлука и снова мчал, как мастер автомобильного слалома, по трассе между машин до Владимира, закладывал виражи по витиеватой, сквозь лесную просеку, ивановской дороге! Дыхание счастья! И как теперь?! Ну, не навсегда же! Встретит Женя, это разумно. Они молодые, вырастят! А он что: заношенный лапоть, перекати поле. Будет приезжать, навещать. Помогать…И так чего-то лимонило, тельник хотелось рвануть, если б он был!

Вдруг призывным набатом прозвучало SMS-сообщение. С неизвестного номера, без подписи ему уже месяц-другой приходили трепетные: «помню», «скучаю», «жду». Валентин решил, будто кто-то шлет их по ошибке или же это очередной «развод»: отвечаешь, и денежки на счету плакали!

Раскрыл сообщение: на этот раз его звали искупаться в чистой реке и попить настоящего деревенского молока. «Выезжаю, - набрал он с интересом текст, - начну с Дальнего Востока. Куда сворачивать, пока молоко не прокисло? «Мужчины всегда сворачивают налево, - тотчас высветился ответ, - а ты езжай в станицу Тихонькую, на Хопер, под Урюпинском».

Анекдот про Урюпинск в советские времена знали все. Старый профессор спрашивает у абитуриента: «Что вы скажете о Карле Марксе?» «Ничего». «А о Фридрихе Энгельсе?» «А кто это такой?» «Ну, а про Великую Октябрьскую Революцию вы слышали?!» «Нет». «А вы откуда?». «Из Урюпинска». Профессор отходит к окну и, протирая очки, вздыхает: «Брошу все, махну в Урюпинск…»

Давняя, сдавленная, спрессованная тяга бросить все и махнуть туда, где слыхом не слыхивали про революции, перестройки и либерализации, во вневременное пространство, чудом уцелевшее на просторах Руси - просто комом подступила к горлу!

Валентин позвонил. «Наконец-то!», - безмерное женское обожание влекло туда, где несомненно цвели медуницы! Он узнал этот голос, хотя не сразу вспомнил имя!

Да года назад в Ростове, что на Дону, Поцелуев налаживал общественные связи одной партии – угощенья не кончались, приподнятое состояние духа не проходило. Миссия-то была высока! В гостинице работала очень приметная горничная. Алка! Быстрая, улыбчивая, ладная – Алка напомнила его первую жену в молодости. Он, понятно, сказал ей об этом, и о чем-то еще, и не то чтобы пытался склонить ее к соитию, а вот хотел добиться любви – сильной, страстной, и тотчас! Она смеялась, ловко увернувшись, говорила, что здесь везде глаза и уши и что персоналу строго запрещено. Но его напор был по-боевому предвыборным.

В расхристанной съемной квартиренке собрался цветник. Все девчонки были из-под Урюпинска, называли себя: «хоперские». Валя в ответ молча, как душу, распахнул паспорт: «Имя» - указал графу пальцем. - «Валентин». «Фамилия» - «Поцелуев». «Место рождения» - «деревня Любимовка».

Девчонки- в лежку! Бери их, что называется, горяченькими! Поцелуев повел беспроигрышную агитационную работы: если ты на Дону, то и воспевай Дон! Где скоро он с помощью прекрасного электората – Валя разводил руками, обмасливая каждую взглядом, - установит свою власть! Девчонки в голос застрекотали, чтоб он съездил на Хопер, и тогда они с ним поговорят о красоте! Там и природа богаче, и вода чище, - самая чистая река в Европе, по данным ЮНЕСКО, - уточняла Алка, - и рыбы больше! «И девушки краше!», - Валентин одобрял их патриотизм.

Порывистая, восторженная, с радужным смехом, Алка выглядела школьницей, хотя, как выяснилось, ей было тридцать три. Девчонки, все десятью годами ее моложе, смотрели на него – ах, как же они, сладюхи, смотрели! Только там, в глубинке, понаехавшие из деревень девчонки умеют так смотреть, будто ты действительно чего-то стоишь, ты – мужчина, сила, опора. Будто все происходит взаправду.

Отдельно от всех, на кровати, подложив подушку, в полном молчании полулежала девчушка: Аленушка. Поглядывая на нее, Поцелуев должен был согласиться с теми, кто утверждает, что самое соблазнительное в женщине - глаза! Большие, словно затаившиеся под светлой челкой, глаза ее то и дело фосфорились словно никого, кроме них двоих, вокруг не было, и мужчине требовалось лишь встать, и сделать шаг.

Алла провела гостя в ванную, он в «шесть секунд» починил кран, чем привел хозяйку в полный восторг. Она принесла полотенце, сама стала мыть его, сидящего на корточках, поливая из душа, бережно натирая спину, намыливая голову. Под ее заботливыми руками крайнее возбуждение странно менялось на что-то щемящее, млеющее, разнеженное: Валя чудился себе маленьким ребенком, наверное, еще грудным. А мыла ли так когда-нибудь его мать? То увидел себя старцем, изможденным дальней дорогой, немощным, которого уж нечего стесняться. «Принести рюмочку?», - спросила чуткая Алка. И пока она бегала, отлетевшая душа его сверху, из дальней выси увидела занюханную коммуналку, здоровых русских девчонок, казачек, которые по доброй судьбе должны были бы сейчас жить по своим деревням, ходить на вечерки с парнями, справлять свадьбы… Он хватанул водки, тряхнул головой, выбрасывая из нее, бедовой, наваждение с мчащимися по селу свадебными тройками и звенящими бубенцами. Хозяйка обдала его прохладной водой, весело пробежав ладонью по спине, одобряюще потрогала бицепсы, налившиеся тотчас невероятной крепостью. Он был силен, Валя Поцелуев из деревни Любимовка, мощь раздирала грудь! Он был тем, кто, по меньшей мере, рожден персидским шахом, которого готовили к первой брачной ночи. И он сделал движение, поняв дело так, что пора начинать. «Иди, - жрица повернула дело в неожиданное русло, - а то Аленушка еще приревнует…»

Оказалось, почти тогда же, два года назад, Алла оставила город, вернулась в свою станицу. Живет тем, что выращивают с матерью коз, чешут пух, вяжут «оренбургские пуховые платки». Сдают пришлым перекупщикам. Алка и говорить стала на деревенский лад, растягивая слова, по-казачьи «г-хэкая». Представилось, как сельская девица, обликом Аллы, медленно ведет гребнем по козьей шерсти, потом сидит у прялки и тянет кудельку. Он-то еще в жизни захватил бабок, которые пряли кудельку и наматывали ее на клубок ниток.

«Приезжай», - по-родственному повторял радужный голос. Как человек нетерпеливый, привыкший сходу браться за все на свете, Валя пообещал приехать не далее, как завтра.

Но как человек, никогда не укладывавшийся в сроки, он не поехал ни на следующий день, ни через три. Оно, при спокойном-то рассмотрении, вроде, как за семь верст киселю хлебать.

Понятно. Каково там, в деревне, матушке?! Руины вместо ферм, и молодое мужское население, будто выбитое войной. Так что, ни заработков, ни ухажеров, даже за удаленьких. Воем завоешь!

И вновь пришла эсэмэска: «Позвони».

«Мы тебя так ждали, ждали, - благодушно и светло растягивал женский голос откуда-то оттуда, где люди не ведали революций и перестроек, - дедушка для тебя сома поймал». И душа его обмерла, а из сердца кто-то стал вытягивать куделичку. Господи, здесь он крутится до умопомрачения, делает то, это, всем чего-то должен, текущая жена стала отвоевывать квартиру, на которую он зарабатывал, можно сказать, душу продавая, и бывшая требует, и дети просят! В Урюпинск!

Пальцы, цепляясь еще за какую-то возможность обрести желанное утешение, перебирали гладь телефона, и словно сами собой в окошечке высветились буквы: «Малин».

- Не родила еще?!

- Мы по-ка не торо-опимся, - вязкий напевный голос утягивал в свои чертоги.

- Ну, и правильно, чего здесь делать? – сыпал Валя дробью. - Я бы и сам оттуда не вылезал. Форточку бы только приоткрыл, чтоб покурить.

- Мы-по-те-бе-ску-ча-ем…

- Ма-лин-ка! – Поцелуев прокатил ощутимую мякоть спелых ягод по языку.

Девичья фамилия у нее была такая: скажешь, и облизнешься - Малинина. А имя: произнесешь, и задумаешься: Татьяна. А можно колобком скатать: Танюшка, Танюшечка, Танюха!

- Может, я все же приеду? Мандарины тебе… вам принесу!

- Мы же крещеные люди, Поцелуев. Я хочу жить в традициях православной семьи, - выговорила Танюшка непривычно тяжеловесную для себя фразу.

- Конечно, конечно, - с готовностью согласился он, мысленно связав тугой узелок вокруг собственного сердца: какая ж она была праведная, его Малинка! Разрыдаться можно!

«Женщина, пока она не понесла от мужчины, - это одни человек, женщина беременная или родившая – совершенно другой», - рассудил приятель Федор, за военные и прочие доблести прозванный Батыром: бывший разведчик, он обязан был понимать в людях.

Ехать, ехать, и еще раз, батенька, ехать! Туда, где Валю Поцелуева ждали и ждут! Где какой-то неведомый дедушка специально для него поймал сома, хотя он и сам уже дедушка. К молодой прекрасной деве, умеющей вязать пуховые платки!

К той поре он как раз сменил машину. Все гоняются за «япошками» или «немцами». А Валентин купил «француженку». Его всегда прельщала красота!

Для бешеной собаки – семь верст не крюк. На забитой автомобилями трассе «М-4» он ощущал свой «Ситроен» именно дамой, которой присущи движения плавные, мягкие, без резкостей. Но, если тебе, мужчине за рулем, хочется скорости, то – ему даже виделось, как некое обитающее в машине женское существо отбрасывает за плечо длинный шарф, - коснись кнопочки «S», и ш-шь-ить, мы впереди. Где ждет гаишник за кустом.

Трудолюбивые ребята! В снег, стужу, дождь, в пекло – проститутки стоят вдоль дороги и несут свою нелегкую вахту сотрудники автоинспекции! Учителя жизни: Валя по пути вздумал искупаться, приостановился возле поста ГАИ, спросил: «Где здесь пруд?». Постовой, немедля и не моргнув глазом, дал исчерпывающий ответ: «Здесь везде прут».

Неведомое счастье несло Поцелуева за горизонты. Наконец-то, он мчался к женщине «без зла», как Валентин выразился перед дорожкой в разговоре с приятелем. На что отважный воин Федя Батыр, расхлеставший о женщин полжизни, ответил: «Женщины без зла не бывает».

Дом оказался добротным: приметным на улице. По ухоженному двору переваливались с ноги на ногу странные существа: индоутки. В ладно скроенном сарае визжали поросята. «Дерутся за место у корыта», - подумал Валя на политический лад, хотя, как буквально во всем, знал толк и в сельском хозяйстве, безошибочно представляя снующих у корыта беленьких поросят, которым дают корм. Из глубины построек вышла женщина. В светлых укороченных брюках, в облегающей светлой футболке и с рабочим ведром в руке. «Приехали?» - светло заулыбалась она Вале, - Алла корову встречает, а я мама». «Вы что, в такой одежде поросят кормите?» - улыбался и Валя. «А как мы должны их кормить, в кирзовых сапогах и телогрейках? Мы так всегда ходим», - наверное, лукавила она. Все-таки его ждали.

Хозяйка, - звали ее, конечно же, Зина, - мама Зина извинялась, что ничем особенным угостить не может, «все только свое». «Так и хорошо, что свое, а не из супермаркета», скривился Валя от ужаса воспоминаний. Перед ним в большой белой тарелке парился наваристый, густой, ложкой не провернешь, настоящий красный борщ с расплывающейся маслянистой белой сметаной, которою мама Зина обильно бухнула ему, увидев, как он по-городскому ковыряется чайной ложечкой. Сметана в большой лохани вздымалась волнами, словно набухала, пухла, просилась на язык. Белые крупные куриные яйца лежали горой. Белизной, с темными прожилками, таяло сало. Искристый прозрачный мед источал запах акаций. Пироги шквырчали на сковороде и ложились в длинную белую посудину. Мама Зина делала их двух сортов: продолговатые – с капустой, округлые – с мясом. По ее настоянию, он ел борщ не с хлебом, а с обжигающими нежными пирогами. Были, конечно, и молоко, и простокваша, и пупырчатые огурчики, и мясистые помидоры. И рюмочка, другая.

Московский гость достал столичную водку:

- Женщины не любят пьяных мужей, - завоевывал он «электорат», - но любят подвыпивших мужчин!

Мама Зина поднесла свою, проверенную. Хоперский виски. И вздыхала: что сейчас? Вот было! Они жили в Чечне, муж, офицер, служил, а она при военном городке работала продавцом, директором магазина был чеченец. Жили душа в душу, семьями дружили, не сказать, чтоб богато, но всего хватало! Что случилось?

Они, Валя и мама Зина, были почти ровесниками, им было что вспомнить.

Дверь не то чтобы распахнулась, она, казалось, вылетела. И в проеме Поцелуев увидел, как воспринялось, штук шестнадцать распахнутых рук! И шестнадцать блеснувших глаз! И еще что-то огненное, метнувшееся! И вскрик, взвизг: «А-а-а!!!» Он едва успел привстать, как его эти руки вцепились в него, обняли: «Приехал, Валь!!!»

Все нормальные сельские девушки и молодые женщины немножко похожи на коров. Глаза так по коровьи широко открыты, что называется, вытаращены, губы топориком выпячены вперед: удивление как бы не проходит, мир-то каков! А еще она оказалась рыжей. С конопушками вокруг носа. Ну, красоты необыкновенной!

Алка выскочила подоить корову. Валентин вышел почти следом, но захватил, как тонкие белые струи с чарующей ритмичностью вонзались в пенистую молочную мякоть наполненного ведра. «Вот так мы и живем, - белозубо улыбалась огненная Алка, - а завтра в пять надо снова доить». Крупная пятнистая корова с большим выменем сохраняла невозмутимое достоинство. Ему с детства нравилось, как доят коров.

Застолье ширилось. Брат пришел, красавец: загорелый, в майке, плечистый, с крепкими мускулистыми руками, какие бывают от работы, с правильными, красивыми чертами лица. «Такого бы в кино, по нему Голливуд плачет», - сказал московский гость. «Он у нас здесь незаменим: и сено накосить, и дров нарубить, и по хозяйству все может, и на тракторе. У него трактор свой». «Фермер?» - понял дело Валентин. «Милиционер», - скромно, даже покраснев, ответил брат, Дима.

Сосед, Василий, в возрасте уже, заглянул, присел рядом с мамой Зиной. Дочь Алкина прибежала: Валя и не думал, что у нее дочь есть. Гладенькая, холененькая, чуть на азиатку похожая.

Как раз в духовке подоспела утка – индоутка, понятно. В теле такая девушка. С поджаристой золотистой корочкой.

И привезенная водка в дело пошла. Валю чего-то торкнула его политическая деятельность, он понес прокламации, сочиненные им для кого-то. Слушали-и! До утра бы досидели, слушали, если бы Димке не надо было спозаранку ехать в райцентр, где находилось отделение милиции, заступать на суточное дежурство. Да и Поцелуеву это было на руку, не засиживаться: Алка так ждуще, заводно хохотала, и не сводила с него искрящихся влажных очей!

Застелили ему в комнатке с отдельным выходом во двор. Он лежал, сытый, подвыпивший, разморенный угощеньями, истомленный неблизкой дорогой. Ждал: не могла же Алка так сразу, на глазах матери, с ним лечь. Когда все успокоятся, тогда жаркая дивчина и придет.

Невидимые, почти осязаемые частички с запахом молока, бьющего из вымени и пенящегося в ведре, полнили комнату, роились во тьме, забирая в мир плотских желаний.

…И как это прежде было невдомек, почему он, скажем, приехав по специально купленной путевке смотреть Египетские пирамиды, скоро обнаруживал, что глаз выцеливает…

…Женский прозрачный под солнцем локон, который, будто маячок из вечности, то растворялся, то вспыхивал на фоне рукотворного каменного скоса! Очерченные губы, тянущиеся туда, под покров времен, когда фараон еще гонял на колесницах! Замершую в одухотворенном порыве девичью грудь! Талию, горлышком древнего сосуда переходящую в таинственную емкость!..

Валя даже к батюшке ходил, взалкав уразумения. «Сказано, если правый глаз соблазняет тебя, вырви его, если левый соблазняет, вырви. Но высшее служение, как талант, дается не каждому. А где взять энергию для бытовой жизни, если не влюбляться? Не увлекаться, начиная шевелиться, добывать, взбивать, так сказать, сливки!? Не блудником ли сегодня устраивается вся жизнь?!»

Батюшка, похожий на Николая угодника с иконы, годами Ивана гораздо моложе, глянул, снизу-вверх, изумленно и строго на исповедующегося мужчину, и назидательно, отрывчатыми фразами произнес:

- Важна мера. Сколько раз в день вы едите? Три? – переводил математик все на цифры. - А если будете есть четыре, пять, шесть раз, если будете наедаться без меры, что получится? Вы заболеете.

Священник наложил на голову епитрахиль. И там, в благостной умиротворяющей ночи, порченая суверенитетом мысль Поцелуева подло подставила: «Ну, три-то, батюшка, куда ни шло»! - промелькнуло в бестолковой маковке, и в богобоязненном мраке Валя покинул Храм.

Глаз, как выяснилось, не повинен! Подводит нос! Там, в его мало исследованных лабиринтах, находятся точки, которые, вроде локаторов, улавливают летучие частицы, исходящие от особей иного пола. Причем, почти у половины людей эти локационные приборы практически отсутствуют. Они и живут себе без муки. Тогда как иная, не эволюционирующая часть населения, в угоду атавистическим инстинктам, обречена вечно принюхиваться и мчаться на запах улетучивающейся презренной сласти. Нос! Дети знают о его назначении, вычищая пальчиком для восприятия пряно дышащего мира. Гоголь, Николай Васильевич, чуравшийся во весь свой короткий век женщин, догадался о призвании «Носа», способном увести к разладу с обществом и с самим собой. Да и в народе говорят: «снюхались», - когда между людьми завелось нечто важное и сокровенное. «Принюхались», - когда перестали на что-либо реагировать. Принюхался друг к другу муж с женой, и хоть медом мажь, хоть волосы на себе дери, не манит!

Мужская солидарность заставляла Валентина вздрагивать, разделяя участь бедняги фараона, который в замурованном своем состоянии просто замучился раздувать ноздри. Феромоны, батенька, феромоны!..
Следующим кадром в его восприятии был яркий, слепящий, заливающий комнату свет.

Солнце уже набрало высоту. Куры сварливо кудахтали. На кухне его встретили две улыбающиеся радостные женщины. И блины высились колонной. И пироги, сало, яйца, молоко, сметана, мед, варенье, утка, помидоры, огурцы, все это громоздилось на столе. И Алка чистила еще бьющуюся рыбу, плотву: дедушка, оказалось, в больнице, так теперь дядя Вася с утра пораньше для него наловил, принес. Будить, как договаривались с вечера, не стал, пожалел: человек с дороги. И мама Зина наполняла рюмочку из запотевшей бутылки.

И так обжигающе свежи были чистые воды Хопра. Причем, их оказалось два, Маленький Хопер и Большой. Он, выросший на реке, вообще любил реки. Заплываешь, и тебя несет, влечет, катит, или ты разворачиваешься и резкими взмахами пытаешься преодолеть течение, соревнуясь с силами природы.

Они по пути завернули к другой подруге, которая жила на хуторе, километрах в пяти от станицы и в двух от большака, но таким же далеким от всего мира он показался. Путь им преградил громадный бык. С кольцом в ноздрях, привязанный, но с таким расчетом, что был еще и за охрану: бык стоял посреди грунтовой дороги и смотрел воинственно. Валя с замиранием колен представил, как его крутые рога вонзаются в капот французской машины, и дальше начнется такая коррида, что пиши пропало, будь ты трижды матадор. «Племенной», - погордилась Алка. Выскочила из машины, взяла хворостину – и племенной бычара трусцой освободил путь.

Весь хутор состоял из одного двора. Хозяин и хозяйка, молодые люди, ставили сено. Оба суровые, остроглазые, крутобровые и тонконосые. Звали хозяйку Ульяна: рослая, плечистая, длиннолицая, на высоком стогу, она была еще и по-монашески затянутая платком. Валентин даже оглянулся: не перепутал ли он век? Алка, заливистым голосом, предложила сделку: «У вас утки уже крупные, а у нас пока мелкие: я вашу сейчас возьму, а по осени, когда наши подрастут, свою отдам». Валентин как бы в землю стал проваливаться: это же его кормить! Хозяйка там, наверху, улыбнулась, и лицо ее просияло тем светом, который таят в себе до поры аскетического уклада люди. Она попросила мужа принести стремянку, чтоб слезть. «Какого, х..., будешь слезать, работай, ё…., сами поймают!», - свирепо отбрил муж с рогатиной. «Водой бы хоть холодной напоил!», - как ни в чем не бывало, засмеялась Алка.

Хозяин, играя желваками, отставил рогатину. Прошел к колодцу, продолжая уперто смотреть строго перед собой, достал ведро воды, зачерпнул ковшом. Напился сам, выплеснул остатки, чуть скосив глаза на черный глазастый «Ситроен», казавшийся лайнером рядом с его полинялой «шестеркой». Снова зачерпнул, подал, глядя в землю, ковш Валентину: «На, пей». Валя остро почувствовал себя тем гадом, которых без конца показывают по телевизору.

Не кинешься же объяснять, что ему, такому же провинциалу по рождению, там, в Москве, никто медом хлеб не мажет. А буквально на пупе приходиться вертеться ради этой копеечки, да и физически трудиться, может быть, не меньше, чем деревенскому мужику! Впрочем, Поцелцев и сам, проезжая мимо как на дрожжах, поднимающихся подмосковных особняков-замков с крепостными стенами и даже бойницами, испытывал нечто подобное. Как и этим, в замках, при случае, было бы, что ему ответить.

- Осенью рассчитаемся, - несла Алка в руках белую изумленную птицу.

- Осенью две отдашь! – прикрикнул хозяин так, что сразу и не поймешь, в шутку он или всерьез?

- А жирно тебе не будет, - улыбалась Ульяна, подравнивая вилами, утрамбовывая ногами макушку стога.

Поцелуев помог Алке уложить индоутку в мешок. Хозяйка распрямилась, помахала на прощание рукой, окончательно став похожей на монумент. Поехали.

- Надо было хоть бутылку взять, - сжимал теперь челюсти Валентин. – А то прикатили!..

- Да у него этих бутылок! И водки, и самогона! Он же ветеринар.

- Ветеринар?! – удивился Валентин.

- Ветеринар. Он у нас отличником был: мы все в одном классе вместе учились. В институт сразу поступил. Вернулся, а фермы-то позакрывались. При сельсовете ветеринарная служба осталась. Так-то без него никак, все идут, а расплачиваются чем у нас?

Валя молчал, думал: выбирал, сдерживая дыхание, место, где остановиться.

- Взял бы ты ее, Валь, да увез с собой. Вот жена бы была! – вдруг сказала Алка .

- Ты о ком? – он притормозил, но не для того, для чего собирался.

- Об Ульянке, о ком еще!

- Она же замужем?! – спросил Валентин, будто действительно собирался вернуться и, немедля, снять со стога вместе с вилами Ульянку.

- Да как с ним жить-то?! Ты видел. Ни слова, ни полслова. А напьется, так вообще гаси свет!

- Не знаю, - себе на удивление продолжил в том же духе Поцелуев, - они какими-то мне одинаковыми показались.

- С ним тут любая одичает. А возьмешь, так она с тобой будет одинаковая. Знаешь, она какая! Она тоже у нас отличницей была! За ней вся округа ухлестывала!

- Ну, вообще-то, - стал он подбирать нужные слова, - я, вроде как, к тебе приехал?

- Тебе, Валь, представительная жена нужна. Чтоб людям было не стыдно показать, чтоб на разные там приемы ходить, вот как ты Аленку водил. Только не с Аленкой надо, и не со мной, а вот с такой, как Ульяна. У тебя все дела сразу в гору пойдут. Ты ее, Валь, в нормальном платье увидишь, ты сам обалдеешь! – распалялась Алка, - она красавица!

Глаза ее с рыжеватыми ресницами округлились, как медяки, рыжеватые чекурашки беспорядочно свисали на виски, пухлые багряные губы топырились, как у маленькой.

Летучие частицы - феромоны - сбивчиво, сотрясаясь на ухабах, теснились в салоне машины. Валентин тупо, по инерции заранее выстроенного сценария, неуверенно потянул Алку на себя.

- Ты что, на это ночь есть! Здесь же деревня, застукают, так ославят, что!..

- Нет же никого, кто увидит!

- Там хутор, здесь станица, пойдут сейчас, поедут, скотину пасут, дрова заготавливают, - смеялась она. - Да вот тебе и «никого» !..

Действительно, уже сторонился, давал дорогу велосипедист.

- Здесь так нельзя, это же не город, - Алка поправляла юбчонку, будто и впрямь их «застукали», - здесь бы и девчонки все так, как там, в Ростове, себя не вели. Родители же здесь! Родня, знакомые. Слухов не оберешься. А жить – с людьми!

Утку Алка зарубила нещадно: тюк топором по шее, и стала сливать кровь в тазик, пока та еще билась. «Ой, Валь, на то растим», - поддерживала она лучезарной улыбкой дрогнувшего городского гостя.

Вечером мама Зина, по обыкновению, в светлых брючках, обтягивающей кофточке, подведенными ресницами, уложенной прической, потчевала Валентина ужином. Алка, в простом ситцевом платьишке, растрепанная, бегая туда-сюда, успевала управляться по хозяйству, тут же, на кухне, в уголке, ощипала птицу, опалила ее на газовой горелке, поддерживая разговор с гостем.

После непомерных угощений Поцелуев лежал в отведенной ему комнате, чувствуя себя нечеловеческим существом, перед которым племенной бык, виденный сегодня по дороге на хутор, должен был уйти в отставку. Лунный свет сочился в окно, стрекотали далекие кузнечики. Ждать было невыносимо: феромоны, переполнив, разлетались ночными светящимися мотыльками из его глаз. Он встал, вышел из комнаты, во тьме, ступая на цыпочки, затаив дыхание, пошел по коридору. Прислушивался, надеясь уловить женское дыхание и понять, кто в какой комнате? Ничего, кроме стука собственного сердца и скрипнувшей вдруг половицы. Валя замер, постоял, отогнул занавеску в большую комнату: свет окна высветил кровать в углу и контуры спящего человека. Воображение тотчас нарисовало картину, как вместо Алки он пристраивается к маме Зине. На занемевших ногах Поцелуев шагнул к двери в комнату справа. Осторожно, чуть приподнимая за ручку, чтобы уменьшить трение, попытался открыть. «Вы попить хотите? - раздался голос мамы Зины. Валентин мгновенно обернулся, отпрянув от двери: ему показалось, что мама Зина стоит прямо за его спиной. Нет, коридор был пуст. «Вода там, на кухне, в ведре. Да вы включите свет-то, не стесняйтесь». «Спасибо, спасибо, - заторопился на кухню Валя, - очень хочется пить».

…Девчонка, самая обыкновенная, лет девятнадцати, незнакомая и никогда прежде не встречаемая, с безмерной любовью заглядывала ему в глаза, делала шаг навстречу, желая быть с ним, - они утопали в объятьях, обнажаясь, и тут вошли люди. Людей было много, с громкими разговорами и своей, не касающейся их жизнью. Девушка повлекла его в другое место, пустое и свободное, продолжились страстные лобзания, и были они наги, когда вновь вошли люди, косяком, стадом, потоком…

Валентин проснулся с чувством острой тоски: хотелось туда, обратно, или, еще лучше, сюда бы эту девчонку, где же она запропастилась? Сон этот преследовал его с ранней юности: и всегда повторялось одно и то же: вспыхнувшая внезапная умопомрачительная любовь, и мешающие люди.

Лежал в постели, испытывая невероятную телесную бодрость, вперив взгляд в белеющий потолок. Так потянуло позвонить Татьяне! Как там она? Может, родила уже? И лежит сейчас с ребенком маленьким, подставляя ему грудь?

Была ночь. Поцелуев вышел в сад: Боже ж ты мой, - запрокинув голову, сдабривал он журчанием яблоню, - зачем ты послал человека в эту красоту? Дал ему временную жизнь с неведомым разрешением ее? В прах ли обратиться? Стать ли частью этого небесного сияния? Или запечатлеть величие Твое в душе его, которое сам Ты, без чада Твоего, образа и подобия, узреть не можешь?

С утра он прилип к «мобильнику»:

- Пока хожу, - разливал по телу негу абсолютно умиротворенный голос.

- Ты же вторую неделю уже перехаживаешь?! – тараторил Валя. - Что-врачи-то говорят?!

- Еще, говорят, немного подождем и, если схватки не начнутся, будем делать искусственные.

- Искусственные-то зачем?! Ты себя нормально чувствуешь?

- Нормально.

- Ну, и жди. У тебя замес особый! Особо прочный!

Его опять пичкали сметаной, яйцами, котлетами, пирогами, и еще там, на плите что-то шквырчало и парило. Поцелуев дождался, когда мама Зина выйдет. Улучил момент, взял Алку за руку, повел в свою комнату. Диван был уже собран. «А давай я одеяло на полу постелю», - предложила Алка. «Чтоб скрипа не было», - понял Валентин. Алка раскинула мягкое байковое одеяло по полу. «Ложись на живот, я тебе массаж сделаю, а то ты столько за рулем, спина в напряжении».

Алка мяла ему спину. И так чего-то он успокаивался. Почти засыпал. Племенной бык, в Валином сознании, снова заступил на службу, а Валентин был томным, распластанным по плоскости кисельным телом, амебой, инфузурией-туфелькой. Задачу он помнил, держал в уме. И уже собрался повернуться на спину, чтобы вовлечь в свое медузное существование женщину, как та всхлипнула, страстно залепетала:

- Валь, прости! Я тебе не сказала по телефону, боялась, что ты не приедешь! А мне так хотелось, чтобы ты приехал! Я так помнила, как мы сидели, разговаривали! Так я ни с кем не разговаривала! Я два года в этой дорогой гостинице проработала – кто я для всех была? Швабра! «Подотри, помой!» Бывало, деньги предлагали, чтоб легла. Ты единственный человек за два года, кто со мной, как с человеком заговорил! А я ведь техникум в Урюпинске закончила, на инженерной должности работала! А потом все это началось, фабрика остановилась, мы здесь, в станице, магазин открыли. Вот в этом доме он был, магазин наш. Почему, когда ты спросил меня, тебе сразу указали: у нас здесь первый собственный магазин был. Все знали, приходили. Отец – отчим, меня с тринадцати лет отчим воспитывал, когда мы сюда из Чечни переехали, мама за него вышла, но он мне лучше отца родного был, - он мотался везде, товары доставал, привозил. Все тогда плохо стали жить, а у нас все было. Пока отчим не заболел. Заболел, по больницам, по больницам. А скончался, мы с мамой магазин не потянули. Вот я и поехала, в гостиницу устроилась. Валь, Дима-то не брат мне. Муж. Только не обижайся. Не уезжай. У нас родни никого нет. А мне так родственников хочется! Я так все думала, и подумала: а почему ты нам как родственник не можешь быть? Обиделся?

Валентин когда-то жил в этом мире, где человек нужен был другому человеку не для того, что он ему нужен с определенной целью, а потому, что он добрый человек.

- Да нет, - смотрел на рыжую девчонку с умоляющими глазами Поцелуев. - Даже наоборот. Как-то здорово!

- Ну, не то чтобы совсем муж. Мы не расписаны. Сожители. Он ведь гораздо моложе меня.

- Да ты выглядишь-то – младенец!

- У меня это, - Алка покрутила пальцами возле виска, - от недоразвитости. Вокруг меня один молодняк и вертится. Все подруги на десять-пятнацать лет моложе! Но жизнь-то, Валь, не обманешь! Возраст придет. Да я и про себя-то его уж и чувствую! Поэтому и не хочу Димку ничем связывать. У меня моих ровесников не женатых здесь нет. Димкины ровесницы тоже все в городе. Молодняк вот подрастает, есть. Подрастет, выберет себе какую, я против не буду, сама свадьбу справлю.

- Хорошо, его оженишь, а сама как? Одна останешься, что ли?

- Ой, Валь! Там видно будет. Пока живем, и хорошо! Но на век его собой связывать я не хочу! Не могу.

- Так, может, дочку за него и отдашь тогда? – заулыбался Валентин.

- А я бы и не против, - ответила она серьезно. – Что за такого парня не отдать? Он и работящий, и на все руки, и как он за матерью и отцом ухаживает, он такой с малых лет. Ой, - глянула Алка на часы, - Димка должен с дежурства вернуться. Валь, ты, правда, не обиделся? Приедешь еще?

- Я пока еще здесь.

- А насчет Ульянки, ты, правда, подумай. Ты даже не представляешь, какая она? Такая девка и дураку досталась.

- Не знаю, - повторил Валентин. - Мне они показались единым целым. Они даже внешне похожи!

- Он ее беременную так избил, что она девчонку, парализованную принесла. Но ты не бойся, Валь, с вами она не поедет: она с бабушкой живет, с ней и останется. А младшенького, поди, как-нибудь подымешь? Жена будет, Валь, таких, уж, у нас не сыщешь, а у вас там, в Москве, и подавно. Все при ней!

Вале, к четверым его детям от трех женщин и маленькой внучки, при мысли о которой наворачивалась слеза умиления, как раз не хватало заботы о пятилетнем мальчугане крутого казачьего рода и девочке, оставшейся жить с бабушкой.

За лето Димка на реку выбрался в первый раз. Он и Алка отходили в сторонку от общего пляжа, и Валя воочию видел, что такое быть молодым и влюбленным. Димка возил Алку по отмели, изображая коня, причем она то сидела на нем верхом, то распластывалась кошмой, то осьминожным существом они катились по течению.

Поцелуев нырнул с берега, сделал хороший заплыв, вышел из воды, фыркая от удовольствия, наклонился, чтобы сделать стойку на руках – колесо инвалидной коляски подкатывалось к кромке берега.

На коляске сидела девочка. Везла ее пожилая благовидная женщина. Ульяна нагнала коляску, повязала девочке на голову платок. Подошел отец, Николай, сел рядом на песок, глядя все так же строго перед собой, кинув руки на колени.

Ульяна была в сплошном купальнике, отчего, на фоне перекрестных лямок, бросалась в глаза ширина ее прямых развернутых плеч. Бедра были узковатыми, длинные прямые мускулистые ноги переходили в продолговатые, расположенные параллельно друг к другу, ступни. Красавица, не красавица, но внимания бы такая в Москве на себя обращала. Утес.

Димка таскал по отмели Алку за пятки, та извивалась, не стесняясь выглядеть некрасивой, взвизгивала, плескала в парня водой.

- Что вы в песке вошкаетесь, пойдем на глубину, - приблизился Валентин к молодой паре.

Алка испуганно высвободила пятки, села, вытянув ноги под водой. Засмеялась, стала подниматься, смывая с себя песок. Валентин все понял: ожоговыми ранами зияли на ее икрах и голени псориазные пятна.

- Здесь же деревня, скажут, шелудивая какая-то из города вернулась, слухи пойдут… Переживаний-то, Валь, тоже хватало! - без горечи поясняла Алка.

Румяный складный Димка смотрел так, словно Алкины кожные раны были для него чем-то самым дорогим на свете.

Ульяна, будто изваяние, стояла теперь рядом с мужем, который так и сидел неподвижно, с тлеющей сигаретой в руке.

Шла чужая жизнь, в которую зачем-то вкручивался он. Валя мучил телефон, стремясь вернуться в жизнь свою, отходил подальше, но здесь, на реке, в лесистой чаще, связи не было, и за буквами «Малин» оставалась пустота.

Бабушка заботливо суетилась вокруг внучки на коляске, что-то все поправляла, подтыкала для ее удобства. А девочка, большая уже, с взрослыми глазами, сидела безучастно и смотрела неподвижно куда-то по другую сторону реки.

Пора была уезжать.

- Ну, ты приедешь, Валь, приедешь?! – голосила Алка, как на войну собирая его в дорогу, - обещай, что приедешь!

Белые индоутки, переваливаясь, изумленно, по-бабьи, оглядывались на него, ничем не отличаясь от той, которую привезли с одинокого хутора: будто из одного выводка.

Поцелуев уезжал. Светлый Хопер, играя самыми чистыми водами Европы, извиваясь, бежал с ним наперегонки. Поманило вдохнуть запах степи. Боковое стекло плавно поползло вниз. Летучие, тянущиеся стеблями высушенного сена невидимые частицы потоком хлынули в окно, стали путаться в волосах, лезли в нос, в рот, застилали глаза.

- В чистом поле ты со мной, - держал в руке Валентин телефонную трубку, споря с шумом врывающегося в окно ветра.

- Я не одна, - нежно поправила она.

- В смысле?!

- Живот тугой, даже почти не шевелимся.

- Да что ж такое-то?!

- Не знаю.

- Вы со мной.

- И ты с нами.

Кажется, она услышала, как из груди Поцелуева на всю степь, через пол России трубила его душа: «Малинка – это мое все!

И чем стремительнее машина пронзала пространство, чем дальше за спиной оставалась станица, тем острее он чувствовал, как, возвышаясь, будто статуя Свободы или Родина-Мать, с немым укором смотрит ему вслед женщина с вилами на стогу.

Беременная Танюшка.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

  • Вместо вводной статьи - сноски на отзывы литературных критиков
  • Владимир Карпов Малинка
  • Богородица, Дева, радуйся!
  • Брошу все, махну в Урюпинск