Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга «Глазами афганской медицинской сестры»




страница1/7
Дата27.06.2018
Размер1.38 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7
Светлана Матлина ГЛАЗАМИ АФГАНСКОЙ МЕДИЦИНСКОЙ СЕСТРЫ (Записки и фотодокументы) Аннотация: Книга «Глазами афганской медицинской сестры» создана по воспоминаниям и материалам Л.С.Гавриковой, ветерана боевых действий в Афганистане, служила вначале некоторое время в ПМП Газни, дальнейшая служба проходила в медсанбате Кундуза в 1982-1984 годах. Книга о судьбах людей, прошедших «горячие точки», многое в ней заставляет задуматься, взглянуть как на день сегодняшний, так и на дела минувших дней с неожиданной стороны – глазами участницы трагических событий. СУДЬБЫ ПОВОРОТЫ КРУТЫЕ Из памяти, как груз отныне лишний, Исчезли тени песен и страстей. Ей - опустевшей - приказал всевышний Стать страшной книгой грозовых вестей. А. Ахматова В пригородный поезд на станции «Охотничья» вошла моя бывшая однокурсница Валя, прошлась по вагону до конца в поисках места – и только одно кресло не было занято. Села и сказала сидящей напротив женщине: «Меня ждало!» Женщина улыбнулась в ответ. Завязался обычный дорожный разговор. За окном качнулась и проплыла станция, поезд тронулся, набирая скорость. «Видела на станции мемориальную доску» - спросила Валентину соседка. – На ней имя моего мужа, Гавриикова Геннадия Васильевича. Он был машинистом… Если бы не он, этой станции могло бы не быть.» «Конечно, видела,– воскликнула моя бывшая однокурсница,– об этом надо написать в газету!» «Писали, – ответила женщина, – давайте познакомимся. Меня зовут Людмила Степановна». Валентина тоже представилась. За разговором не заметили, как поезд прибыл в Ульяновск. Расставаясь, обменялись номерами сотовых, Людмила Степановна сказала, что будет всегда рада встретиться. Валентина и привела меня с собой через год к Людмиле Степановне Гавриковой. На стене – рядышком – два фото в рамочках: Сергея Есенина и до удивления похожего на него молодого мужчины. Хозяйка замечает мой взгляд и объясняет: «Это мой муж. Потому и рядышком, что похожи». Она приносит из другой комнаты кипу газетных вырезок, журналов и фотографий. Показывает статьи о Геннадии Васильевиче, написанные после его гибели, посвященные его подвигу в далеком уже для нас 1966 году, и последующие другие годы. Среди них много материалов на тему Афгана. «Я была там» – говорит Людмила Степановна. Прошу рассказать. Людмила Степановна присаживается за маленький журнальный столик, и мы с Валентиной слушаем ее рассказ об Афганской войне. У Людмилы Степановны Гавриковой большой архив, собранный за почти 30 лет. Она начала собирать его как афганский альбом еще в Афганистане, где служила: это фотографии, армейские стихи и песни, газетные вырезки. В послеафганский период сюда добавились письма подруг-медиков из их медсанбата, журналы «Боевое братство» и переписка с людьми, так или иначе включенными в афганский круг. Мое внимание привлекает одна фотография, хотя все они уникальны, даже тем, что любительские, сделанные по горячим следам. На этой фотографии – белая шапочка с красным крестиком и под шапочкой – глаза – крупным планом. Говорящие глаза. - Это ребята придумали так меня заснять. - отвлекается на минуту Людмила Степановна. Рассказывать спокойно Людмила Степановна не может, слишком ярко пережитое встает перед глазами. Голос прерывается, когда находит и зачитывает стихи ребят-«афганцев», прошедших через их медсанбат, слезы застилают глаза. Живого или мертвого, она каждого вспоминает поименно, они стали родными, мальчики Афганской войны. Людмила Степановна во время нашей встречи там, на арене боевых действий в далекой для меня чужой стране. Да и не только во время встречи – она не ушла с Афганской войны, живет с ней в сердце до сих пор. Думаю, что если бы я сама побывала тогда в Афганистане, со мною было бы точно так же. Слушаю и еще не знаю, что скоро и эта улочка за окном скоро будет исхожена мною туда и обратно, и эта квартирка станет мне родной, и эта необычная судьба русской женщины захватит меня и оторвет от других дел, заставит пережить себя заново. В одну из встреч меня осеняет, и я понимаю, что надо писать книгу. «Да кому это надо – отвечает Людмила Степановна. – Нынче все заняты другим. А тогда об этом писать не разрешалось». «Надо! – возражаю я. – Ради тех же погибших и искалеченных солдат, ни в чем не повинных. Ради вас, медиков, спасших столько жизней и пожертвовавших своим здоровьем. Вы – очевидец, свидетель и участник, ветеран боевых действий. Пусть люди узнают пережитое из первых уст, без дежурных фраз». Она задумывается. « Если о медицинских сестрах афганских написать… Им это будет интересно. Может быть, и еще кому-то… и вот ради ребят-«афганцев» - стоит». Но начнем мы с писем ее мужа. «Он очень ждал моих писем, когда мы разлучались, когда бывал в отъезде, постоянно просил ему написать. Несмотря на то, что его нет в живых уже 46 лет, он всегда со мной». Людмила Степановна подает мне белый узкий конверт. На нем надпись, сделанная ее рукой. И я понимаю: это история неумирающей любви и верности. Лебединая пара. Лебединая песня. Конверт перевязан розовой ленточкой… Помните Блока: Все, что память сберечь мне старается, пропадает в безумных годах, но горящим зигзагом взвивается эта повесть в ночных небесах. Жизнь давно сожжена и рассказана, только первая снится любовь, как бесценный ларец перевязана, накрест лентою алой, как кровь… А Людмила Степановна решительно выпрямляется в кресле и волевым голосом произносит: «Бери бумагу, ручку. Я сама уже не могу – здоровье подкачало. Записывай!» Все-таки мы ее сделали, эту книгу. Лебединая песня Я помню… мой родной рабочий поселок Майна в кипени цветущих яблонь и вишен, сладкий ветер весны, молодой зелени из леса, и я держу в руке присланную мне записку: ты просишь меня прийти на свидание. Ты уже закончил ту же самую школу, в которой я учусь, мне еще два года учиться, а ты уже живешь в общежитии в Ульяновске и студент железнодорожного училища. Ты будешь машинистом - какую трудную и мужественную профессию ты себе выбрал, профессию настоящих мужчин! Ты был целеустремленным и бесстрашным человеком всегда, во всем. Чтобы получить знания, ходил в школу из Тамбов, (до Майны – 6 километров) где жил, лесом – туда и обратно. В любую погоду. Закончил школу с медалью за изобретение по физике ( ты занимался в физическом кружке и на выставке ВДНХ за него ты и получил бронзовую медаль. Красивый, с белокурой кудрявой шевелюрой, высокий и стройный - ты всегда привлекал к себе внимание. И меня сразу выбрал из множества девчонок – раз и навсегда. Я помню, как моя закадычная подружка Шура вела меня под руки к тебе на свидание, мое первое в жизни свидание. - Ты что, трусишь Брось! Такой парень! А ты приехал из Ульяновска, стоял и ждал на перроне. И потом была свадьба, счастье светилось у тебя в глазах, и у меня тоже. - Какая пара! Как они подходят друг другу! – говорили все. Мы обосновались в Ульяновске, снимали квартиру, даже тогда, когда многие твои друзья сумели получить себе квартиры. Ты не умел прогибаться и выбивать. Ты уже водил поезда на железной дороге, даже поступил на первый курс института инженеров железнодорожного транспорта . Одним из первых стал машинистом тепловоза. Был молодцом, никогда не разменивался на чепуху, был надежным товарищем, ни разу никого не подвел. Был цельный, честный и талантливый человек. По-видимому, потому судьба тебя и предназначила на подвиг, который не под силу каждому. Ты писал в своем школьном дневнике: « Правдивость – это дыхание жизни, это основа всякого (вечного) достоинства, и в деловой сфере она обеспечивает доброе имя каждому, кто крепко ее придерживается». И это оказалось твое жизненное кредо. У нас родилась дочь, и ты ее безумно любил. Я сохранила твои письма и записки – им уже 50 лет. Я сложила их в конверт и написала на конверте: Письма, написанные твоим отцом в июле (после 25) 1960 года. Я – Ирине, дочери. 25.07.2010 года. Сбереги! Письма Снежинка моя! Поздравляю тебя с Новым годом. Желаю тебе счастья больше, чем себе. Целую. Г. (Первый Новый год совместной жизни. 1959- 1960г.г.) Людмилочка! Я уже привык к тому, что я отец. И теперь мне так хочется вас увидеть. Как ваше здоровье Сегодня я не работаю, отпросился и не нахожу себе места весь день. Да еще Зина принесла вишни для варенья. Я раз сварил. Несу на пробу. Людмилочка – пиши, пиши пожалуйста, что тебе принести. Весь день ломаю голову, а выходит то нельзя, то нежелательно. Все тебе шлют огромнейший привет. Людмилочка, только дочь назовем не Юленька. Все против. Людмилка! Милая Иринка! Как ваше здоровье и почему это ты не пишешь. А я целый день хожу сам не свой от счастья. Людмилка, скорее бы, что ли, выписали. Я так соскучился. Да Ирину нашу очень уж хочется увидеть. Ну, в общем, пиши. Жду. Целую. Гена. Дорогие Людмилочка и Ириночка! Даже и не верится дождусь ли я вас. Скорее хоть бы показались в окно. Какое ваше самочувствие Людмилочка, а я эти дни бегаю и все бесполезно. Сегодня приехал с работы и сразу бегом насчет билета Гали. Оказывается, не так просто достать билет. В предварительной кассе нет и только военный комендант пообещал в день отъезда. А Галя с Васей вчера очень переживали. Людмилочка, мне отпуск подписали, так что скорее поправляйтесь вы. Неужели так долго написать, Людмилочка, меня продолжают поздравлять, и знаешь, говорят, что дочь даже лучше. А тебе шлют все огромнейший привет и желают быстрее поправиться. Завтра, возможно, съезжу в Майну на 2 часа. Если поеду, к тебе приду в 13 часов. Людмилочка, пожалуйста, напиши, что тебе принести кушать. Очень жаль, нельзя приносить цветы. Совсем плохо дело обстоит с коечкой. В магазинах сейчас нет детских коечек и колясок. Я уже все проверил. Галя говорит, будете класть на стулья. Вот задача. Придется мне уступить свое место. Людмилка, напиши, какого принести тебе варенья. За меня не беспокойся. Все хорошо. Целуй Иринку. Ваш Г. Людмилочка и Ириночка! Вот я вам и опять пишу. Только хотелось бы узнать, как вы там держитесь. Какое ваше здоровье. Температуры больше нет или есть Ну а я все по-прежнему: приехал в 12 часов и лег спать. Сегодня всю ночь работали, и не пришлось отдохнуть. В Гуляй больше не поеду. Людмилочка, много не пишу. Надеюсь, выйдешь к окну, попытаюсь проникнуть на ту сторону. Жди сначала там. Целую вас. Милые Людмилка и Ириночка! Кажется, целую вечность я не видел вас. Особенно это чувствуется, когда один дома. На работе все же как-то забывается. Людмилка, вчера приезжала Анна Степановна, но я ее пока еще не видел. Где она, не могу даже предположить. Она оставила записку. Возможно, встретимся у тебя. Она привезет все, что там было нужно, и даже клеенки, да так много. Как ваше здоровье Как себя чувствует Ириночка Я сегодня иду на последнее дежурство, командировка кончается. Возможно, до 5-го пробуду все-таки там. Сегодня уезжаю. Тетя Люба - я пока не знаю на каком поезде. После тебя пойду туда. А сейчас пойду покупать вам витаминов. Иначе у вас нет ни капельки. Да Людмилочка, что принести вечером, я зайду, перед работой. Напиши! Может быть, выйдешь к окошечку. Постарайся. Целуй за меня Ириночку. Жду. Ваш Г. Посткриптум: Пиши, что нужно принести, иначе я не уложусь. Людмилка! В те же ворота не пускает какая-то свирепая тетка. Упрашивал, упрашивал, никак не соглашается. Ну ладно, подожду здесь. Людмилка, милая! Как ты изменилась, побледнела. Скорее бы забрать тебя с Иринкой. Вот сейчас уйду, и не знаю что делать. Такая скука без тебя. Людмилочка, только будьте здоровы, и мы скоро опять увидимся. Сможем опять посидеть у окна, только теперь втроем. Вот будет здорово. Да Ты мне напиши немного. Я жду. Целую. Г. Людмилочка! Я срочно ухожу на работу. Ты поскорее постарайся выглянуть в окошко, если написана записка, то посылай. Ночь отработаю и все. Правда, не вовремя, ну ладно, так лучше. Завтра будем все вместе. Я распоряжение дал Зине. Завтра все будет. Посылаю паспорт. Будьте здоровы. Целую. Ваш Г. Записку не пиши, нет времени. Из Оренбурга: …Здесь есть вполне приличные пальтишки. И еще напиши, какой нужен размер ботинок (теплых) дочурику. Вообще-то здесь в магазинах побольше товаров, чем в Ульяновске. Да и с продуктами лучше. Одно только плохо, что совсем нет столовых, и приходится ходить в кафе, а там дорогие обеды. Завтракаем чаще всего в школе, после двух уроков открывается буфет. …Сейчас ведь поспели вишни и смородина, так как же у тебя с вареньем. Эх! Сейчас бы чайку с вишневым вареньем. Как отдыхает мой Иринок Надеюсь, у вас все хорошо. Что она говорит обо мне Так хочется походить с Вами, поговорить. Ты у меня молодец, - положила все необходимое. Костюм отдал в чистку. Будет готов только в августе. Сегодня произвел стирку белья, получается. Людмилочка, как ты отдохнула, имею в виду, понравилось ли Мое желание! Ну вот пока и все. Передавай всем привет. Так хочу увидеть тебя. Целую тебя и дочурку крепко-крепко. 11.У11.63г. Любящий Г. Вот я и опять пишу тебе. Сегодня воскресенье, а твоего письма еще нет. Цветы стоят, как будто только принес… Сегодня ходили в цирк. Смотрели чехословацких артистов. По-моему, выступали хорошо. С утра печатали фотокарточки в школьной лаборатории. Учусь фотографировать и делать фотокарточки. Ходили по городу и, конечно, фигурировал я. Чем вы занимаетесь А что делает любимая дочурка Не забыла ли она песенку «Пусть всегда будет солнце» Часто вспоминаю, как она тебе напевала ее. Молодец дочурик! А «Рожь» поете вы Целую крепко-крепко. Всегда твой Г. Спокойной ночи! 16.У111. 63г. Вспоминаю каждый день, проведенный вместе. До сих пор в ушах стоит голосок Ируськи, она так звала меня, когда я уходил из садика. Даже жалею сейчас, что не вернулся и не сказал что-нибудь. Ведь она бы все поняла и не плакала так. Пожалуйста, будь с ней поласковей! Сколько нежности и заботы в твоих торопливых строчках! Я и сейчас согреваю душу этими твоими словами. И особенно теми фразами, когда ты тосковал в командировке, про то, как отводил дочку в детский садик. И в последний раз, когда ты отвел дочку в садик, ты принес алую ленту и попросил воспитательницу: «Я не умею, пожалуйста, заплетите косу Ириночке». Про это мне потом рассказала воспитательница. Что у тебя было на душе Может, тоже тосковало в предчувствии беды сердце А через несколько часов алую ленту в дочкиных волосах сменила черная, траурная. Потом о твоем подвиге писали очерки, стихи, а я закаменела от горя в том черном для нас с Ириночкой 1966 году. «На сегодня хватит» – говорит мне Людмила Степановна. Видно, что она устала. Я откланиваюсь – до следующего визита. Прихожу домой, делаю всякие домашние дела, а сама все нахожусь под впечатлением того, что узнала. Встает в глазах и то, как Людмила Степановна дает мне прочесть пожелтевшие листки газет со статьями о Геннадии Васильевиче Гаврикове, и то, как она , волнуясь, раскрывает конверт, и розовая ленточка, которой он был перевязан. Снова вижу надпись – памятку дочери. И то, как зачитывала Людмила Степановна эти драгоценные для нее письма дрожащим голосом и снова бережно укладывала их в белый узкий конверт. И надо же тому случиться, чтобы такая беда пресекла эту лебединую песню, налегла могильным камнем на плечи молодой женщины и ее пятилетней дочки… Ночью рука сама тянется к бумаге – набросать строчки, складывающиеся в четверостишия, словно кто-то их мне диктует. К утру дописываю и становится ясно, что получилась баллада. Баллада о машинисте. Но это еще не все. – Случайный взгляд на календарь – а на листке 5 сентября и красным – День работников железной дороги! Вот эта баллада, написанная точно по заказу оттуда, из-за роковой черты, спустя 46 лет: Баллада о машинисте Памяти Г. В. Гаврикова Он был красивым, как Есенин, И на Есенина похож. Глаза с голубизной весенней, А кудри – золотая рожь! Он был отличным машинистом. И там, где детство пронеслось, На перегоне, где ракиты, Гудел пролетный тепловоз. Мать выходила из избушки На три приветные гудка, И было радостно старушке, Что все в порядке у сынка. И дома ждут его любимые Жена и маленькая дочь. А жизнь еще такая длинная! И не бывает вечной ночь. Лежит железная дорога – Всей жизни пульс и магистраль. С надеждой, радостью, тревогой Нас всех несет куда-то вдаль. Мелькают за окном просторы. Ведущему – вперед смотреть, Ведь машиниста, как сапера, Один лишь раз целует смерть. Она внезапна и кровава, Виновных в ней – ищи поди! Таится миной иль составом, Или поломкой на пути. У машинистов с их работой Не просто так житье-бытье: Им быть готовым, как на фронте, Принять крещение свое. Лежит железная дорога И рельсы – тронь их – зазвенят… Они уводят от порога, Они про судьбы говорят… В рейс уходил он за другого… Туман. И дождик моросил. И семафор у перегона Огни зеленым засветил. Устали машинист с помощником – Обратно сухогруз вели. Два огонька зеленых – точно! – Шепнули, что почти пришли… И скоро станция Охотничья, А там – Ульяновск – и домой! И семафор в дожде и к ночи Направил их на путь второй. Все ближе станция… Как выкриком Вдруг подступившей маяты Лучом прямым прожектор выхватил Железный блеск из темноты – Цистерну вставшего тут поезда! – Уже нельзя затормозить На скорости, огромной скорости! Лишь спрыгнуть – и остаться жить… Пред машинистом за мгновенье Промчался метров-мигов счет. Но чтоб предотвратить крушенье Не достает четырехсот. Он понимал, что дальше будет: Ужасный взрыв. Дома в огне. И главное – погибнут люди, Пускай и по чужой вине. Он вырубил пульт управленья. Все сыпал тормозной песок. Столкнул помощника – в спасенье. И встал в кабине, одинок. Перед заветным перегоном Гудка подать не довелось: Без управленья, под уклоном Катил вагоны тепловоз. Пред взором – жуткая картина С цистерною под колесо… Пред гибелью неотвратимой Рукою он закрыл лицо… Сверхсилой сердца, волей строгой Он свой перешагнул расчет: Предотвратил он катастрофу, Смог задержать состава ход. Вблизи родного перегона В кусках железа и крови Его нашли потом по стону, Но не сумели оживить… На станции без слез и терний Ненарушимо жизнь текла, Лишь в дом ульяновский вечерний Весть черной гостьею вплыла… И Иван-чай цветет пожарищем На месте гибели его. И с поездов дают товарищи Гудки в честь подвига его. Июньским днем перед вечерьем И стар, и млад к нему спешит На кладбище родной деревни, Где рядом с матерью он спит. Молва летит по белу свету – Снимают кепки на пути… Ушел в народную легенду Он, не дожив до тридцати. Здесь, под листвы шумящей сенью, По сердцу – ласковая дрожь: Он был красивым, как Есенин, И на Есенина похож. 2012 год. «А вот теперь перейдем к Афганистану. – говорит мне Людмила Степановна в нашу новую встречу. Человек по-военному собранный, деловой, она к моему приходу просмотрела свой обширный архив, выложив на стол все, что касается Афганской войны. Раскрываю блокнот, беру ручку… «Прошли годы. – начинает рассказывать Людмила Степановна. – Не хочу заострять внимание на том, как эти последующие годы одна, с окладом в сто рублей, растила дочку, как с лихвой хлебнула вдовьей доли. Тут я тотчас вспоминаю свою маму, которая в послевоенное время растила меня тоже одна, и ее присказку, понятную только русской женщине, терпеливо выносящей все тяготы нашей жизни: Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик… Только война была другая: Великая отечественная 1941 – 1945 годов. «Эти годы прошли. – говорит моя рассказчица - От перенесенного горя, я имею в виду гибель мужа, любимого и любившего нас, быть прежней я уже не смогла. Хотя держалась, не хотела, чтобы меня жалели, охали и ахали. Я хотела сохранить свое достоинство. Я – сильная – напоминала себе я в тяжкие минуты. Но тот, кто испытал что-то подобное, по себе знает, что становишься мудрее, отзывчивее, что ли, сразу видишь, кто в беде и стараешься вызволить, не скупишься на добро… АФГАНИСТАН В ЛИЦАХ Мальчики совсем не виноваты Ни в том, что родились в 60-х, Ни в том, что на планете нет покоя, Ни в том, что не сдавались в плен без боя… О. Казаковцева 27 декабря 1979 года ограниченный контингент советских войск пересек таджикско-афганскую границу. Мы знали из центральной прессы, что таким образом наше правительство откликнулось на просьбу дружественного Афганистана, где произошла революция, где хотят строить новую, лучшую жизнь по нашему советскому принципу. По телевизору показывали, как наши солдаты помогают строить здания, сажают деревца и так далее. Оказывается, мы мало знали. Жизнь подсказывала другое. История с бланком И был такой случай: наша санитарка проводила сына в армию и получила назад его в цинковом гробу. Нужно было получить свидетельство о смерти для захоронения. Она была в состоянии стресса, но все равно поняла, что что-то не так написано в том свидетельстве о смерти, которое ей выдал врач в военкомате. «Что это вы тут написали - сказала она ему, – вы же написали, что он умер сам. А он не умер! Моего сына на войне убили. Так и пишите правду!» «Какая тебе разница – раздраженно ответил он – все равно его уже нет. А я бланк испорчу». - «У меня сына убили, а ты мне про какую-то бланку! Пиши как есть!» Нехотя врач выдал ей правильное свидетельство. Несчастная мать и не подозревала, что дело не в нерадивости, что сейчас столкнулась с тем, с чем сталкивались и сталкиваются другие родители погибших солдат. И «черных тюльпанов», как окрестили страшный груз в народе, доставлялось все больше и больше. Люди, пришедшие в себя после горя, недоумевали с обидой: почему не разрешается хоронить сыновей прилюдно, с воинскими почестями Они же отдали свои молодые жизни за родину, не воры какие-нибудь, не преступники. А война все разгоралась и разгоралась. Соответственно, и медиков требовалось тоже все больше и больше, как и наших ребят, которые каждый день в опасности в чужом краю. Медицинским сестрам, фельдшерам, врачам предлагали ехать в Афганистан исполнить свой интернациональный долг. Слова «исполнить свой интернациональный долг» и «долг перед родиной» были и для медиков, и для ограниченного контингента советских войск, введенных в Афганистан, не просто слова. Я не знала ничего о том, что идет война, но чувствовала недоброе. Сама пришла в военкомат и попросила направить меня туда, где нужнее. Мое призвание – спасать людей. После потери мужа чувство сострадания обострилось. Я сильный человек. Смогла пережить эту личную трагедию. Но себя уже не жалела так, как других, еще не обожженных потерей любимого человека. Сейчас пишут, что ехали медицинские сестры и женщины-врачи туда после каких-то личных травм. Не знаю. В моем случае это так. Пережив горе, я стремилась помочь тем, кому еще хуже, чем мне. Это наша, русская черта характера. И мне тоже хотелось совершить достойное светлой памяти мужа, кого-то защитить. Он бы мой поступок – поехать в Афган – одобрил. Он бы меня после всего пережитого понял…
  1   2   3   4   5   6   7