Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга Э. Диллона «Граф Лев Толстой. Новый портрет»




страница1/7
Дата25.06.2017
Размер1.65 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7

Л.Н. ТОЛСТОЙ В СОВРЕМЕННОМ АНГЛО-АМЕРИКАНСКОМ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИИ.



Дипломная работа студентки


дневного отделения

А.Ю. КУНГУРЦЕВОЙ




ОГЛАВЛЕНИЕ



Введение:

Л.Н. Толстой в современном английском и американском

литературоведении…………………………………………….. 3
Глава I. Книга Э. Диллона «Граф Лев Толстой. Новый портрет»

1. Личность Э. Диллона. …………………………………. 23

2. «Предисловие» к книге «Новый портрет»……………. 31
3.«Война» на страницах газет между Л. Толстым Э. Диллоном…………………………………………… 36
4. Э. Диллон о толстовцах: «Мои друзья среди

последователей Л. Толстого»……………………….. 58


Глава II. Сборник статей «Кэмбриджское руководство к

Л. Толстому»…………………………………………… 75



  1. Д.Т. Орвин «Л. Толстой как художник и

общественный деятель»…………………………… 77

2. Э.Круз «Женщины, сексуальность и семья у Л. Толстого»…………………………………………. 90

3. Д. Клэй «Л. Толстой в ХХ веке»…………………… 104

Заключение……………………………………………………… 119
Библиография……………………………………………………123

Введение: Л.Н. Толстой в современном английском и американском литературоведении.
Интерес к личности Л.Н. Толстого, к его художественному, философскому и публицистическому наследию остается в США и Великобритании на протяжении последних десятилетий XX века, а также в начале века XXI устойчивым и глубоким.

Рассматривая публикации о Л. Толстом 70 – 900-ых годов, нам показалось важным отметить труды английских и американских исследователей У.У. Роу, Г.С. Морсона, Р. Ф. Густафсона, Э.Ганна, Э. Лэмперта, Л. Спирза, Э.Б. Грунвуда, Э.Васиолека о Л.Н. Толстом. Об этих, а также некоторых других работах и пойдет речь во введении к нашей дипломной работе.

Отметим, что заметным событием в общественной и литературной жизни США стало создание в декабре 1987 года в Сан-Франциско Толстовского общества при Американской ассоциации учителей русского и восточноевропейских языков. Общество имеет свой печатный орган - журнал «Tolstoy Studies Journal»1, который выходит раз в год. Структура издания традиционна: статьи и заметки, «круглые столы», посвященные обсуждению толстоведческих монографий, библиографический раздел, в котором первоначально печатались отзывы лишь на отдельные западные публикации, а позднее стали появляться и сообщения о российских (но только московских и яснополянских) изданиях. В последние годы в журнале появились разделы архивных исследований, изучения Л. Толстого в России и других странах.

В современном англо-американском литературоведении можно выделить три основных направления изучения Л. Толстого. Во–первых, направление, в котором ощутимо влияние принципов историзма в изучении творчества Толстого; затем - психологическое направление; а также философско - религиозное направление, изучающее особенности мировоззрения Л. Толстого – мыслителя, а также отражение философских и религиозных исканий писателя в его художественном и публицистическом наследии.

Интересна вышедшая в 1986 г. монография У.У. Роу. «Лев Толстой»2. Главная задача исследователя - представить англоязычному читателю Л. Толстого - человека, писателя, мыслителя, - в единстве восприятия. Роу устанавливает главный принцип своего анализа: от целостности восприятия каждого конкретного произведения к целостности восприятия всего творчества Л. Толстого. Автор монографии анализирует историю создания произведения, устанавливает связи каждого отдельного произведения со всем творчеством писателя, и уже на основании этого делает выводы об общем генезисе тематики в творчестве Л. Толстого, а также рассматривает его работы в контексте литературы XIX – XX вв.

Американский ученый, придерживаясь концепции сквозной целостности творчества, пришел к следующему выводу: кризис Л. Толстого 1880-х гг. – не неожиданный перелом в его мировоззрении, а переход, подготовленный всем предыдущим творчеством. Подобное отношение к творчеству Л. Толстого, прежде нередко отрицаемое зарубежными русистами, можно с уверенностью назвать новой тенденцией в английском и американском толстоведении.


С позиций историзма подошел к анализу творчества Л. Толстого и другой американский исследователь – Г.С. Морсон. В его монографии «Спрятанное в очевидном: повествовательный и созидательный потенциал романа «Война и мир»3 опровергается множество стереотипов, связанных с именем Л. Толстого. В работе очевидно стремление автора показать и доказать органическую взаимосвязь структуры и содержания «Войны и мира» как единого художественного целого.

Автор исследования обнаруживает закономерности в построении и образной системе «Войны и мира» как художественного единства, соотносит научное осмысление произведения с эпохой его создания, с этапами развития замысла, с непосредственным восприятием читателями разных поколений, с внетекстовыми материалами той поры. Автор монографии последовательно идет к определению смысла и ценности внутренних (структура произведения), а затем внешних (исторический контекст возникновения и существования) связей, к изучению восприятия книги Л. Толстого в культурах разных стран и разных эпох. И в конечном итоге исследователь представляет целостное видение «Войны и мира», а также определяет художественную и философскую значимость романа – эпопеи для современного человека.

Вывод, к которому ученый приходит, следуя толстовской мысли, таков: понимание смысла жизни содержится в ритме именно повседневной жизни, в обыденном и незаметном, а не в так называемых решающих моментах или критических ситуациях. Правда, которую мы ищем, скрыта в явном, но тем труднее её отыскать.

Основой создания теории американского ученого послужили ставшие классическими в англоязычном толстоведении идеи Исайи Берлина о необходимости серьезного отношения к философии истории Л. Толстого и признании эссеистских рассуждений и авторских отступлений «Войны и мира» существенным элементом структуры романа, несущим важную смысловую нагрузку, а также разработки М.Бахтина о природе романа как жанра.

Г.С. Морсон придает большое значение изучению внешних связей «Войны и мира»: восприятию романа Л. Толстого в различных меняющихся социокультурных контекстах, и в связи с этим первоначальное прочтение «Войны и мира» современниками писателя, характеризуемое максимальной остротой восприятия, представляется ученым как необходимое условие адекватного понимания «Войны и мира». Как нам кажется, монография Морсона интересна и сегодня, поскольку одна из главных задач исследователя – вернуть современным читателям ошеломляющее чувство необычности, которое произвело произведение в момент своего появления.

По утверждению Морсона, замысел и построение «Войны и мира», создаются писателем намеренно нетрадиционно и по форме и по содержанию, они пародируют все другие повествования об исторических событиях, авторы которых обречены на ложное представление исторического процесса, будучи не в состоянии охватить всего непостижимого многообразия действий конкретных, но ничем не примечательных людей, случайных, а не «решающих» событий, которые как раз-то и творят, по Л. Толстому, историю народов и психологию личности.

Из анализа «Войны и мира», осуществленного американским ученым, вытекает общее представление о Л. Толстом как о философе открытого настоящего, со всеми его нереализованными возможностями, со всей окружающей его простотой и незаметностью, превращающимися в ту самую «силу, которая движет народами».
Психологическое направление стремится выявить индивидуально-личностные свойства писателя, обусловливающие создание, а также восприятие литературного произведения.

Одна из моделей толкования художественных текстов, использующаяся в рамках психологического направления – «модель аналогии», для которой характерно установление прямой связи между вымышленными образами литературного произведения и амбивалентными чувствами его автора, вызванными теми или иными инфантильными переживаниями: эдиповым комплексом, инцестуозными запретами, вытесненными в сферу бессознательного желаниями с последующим их галлюцинаторным переживанием, искаженными заместителями «чего-то», о чем человек «знает, но это знание ему недоступно».

Используя «модель аналогии» как метод анализа, Х. Маклин4 на материале «Анны Карениной» трактует искусство как сублимацию переживаний автора вовне, в литературные образы.

Определяя сущность новаторских экспериментов Л. Толстого в области повествования и переосмысления русским писателем традиционного понятия «событийности» в художественном произведении, Дж.М.Коппер5 обращается к исследованию проблемы половой любви, предлагая тщательно разработанные понятия циркуляции и повторяемости этой тематики, а также её разнообразных заместителей, трактуемых в психоаналитическом ключе, в произведениях позднего периода творчества Л. Толстого – «Отце Сергии», «Крейцеровой сонате», «Дьяволе». Автору работы темы взаимоотношений между полами представляется центральной и чуть ли не единственной в сознании Л. Толстого и его отношении к искусству в поздний период жизни и творчества. Однако кажется, что такое представление сужает проблематику анализируемых автором повестей.

В поле зрения зарубежных литературоведов оказались не только религиозные трактаты русского мыслителя, но также его труды, посвященные этике, эстетике, философии. Обращение к Л. Толстому – мыслителю неотделимо от понимания его творчества как художника и его жизни как человека.

Из исследования «Русский роман от Пушкина до Пастернака»6 становится очевидно, что интерес к названному аспекту творчества русских писателей, в том числе Л. Толстого, в значительной мере обусловлен особым отношением американских славистов к русскому роману, который, по их убеждению, «в России стал исключительно важным средством передачи духовных, философских и социополитических идей». Обращение к философской и нравственной проблематике произведений Л. Толстого представляется многим американским славистам чрезвычайно актуальным, поскольку философское мировоззрение Л. Толстого оказывало существенное влияние на содержание и форму его художественных произведений, формировало его педагогические теории, ощущалось в публицистических трактатах позднего периода.

Можно смело утверждать, что среди появившихся работ о Л. Толстом, монография Р.Ф. Густафсона «Обитатель и чужак. Теология и художественное творчество Л. Толстого»7 является одной из наиболее интересных. Эта книга, вышедшая в Принстоне в 1986 году, в 2003 была переведена на русский язык и издана в Санкт – Петербурге.

Принцип анализа – «все последующее объясняет предыдущее» – стал ведущим в монографии Р.Ф. Густафсона, единство замысла и избранная метода которой позволило её автору создать оригинальную «реконструкцию теологии Л. Толстого», представленную в свете православной христианской мысли. Цель монографии – исследовать связи между психологической жизнью писателя, его произведениями («вербальными иконами») и его религиозным мировоззрением. Ранее вопрос об отношении Л. Толстого к традиции восточно-христианской религии в английском и американском литературоведении практически не затрагивался. В монографии подчеркивается необходимости изучения «одного» Толстого: мыслителя и писателя.


Английский исследователь творчества Л. Толстого Э. Ганн в своей работе «Отважный парикмахер. Размышления о «Войне и мире» и «Анне Карениной»8 анализирует своеобразие толстовского взгляда на историю, и видит суть его в том, что Л. Толстой представляет деятелей её в «домашнем обличье».

Ещё одна отличительная черта творчества Л. Толстого, по мысли исследователя, – настойчивое искание неприкрашенной правды во всех сторонах человеческой жизни. И именно эта черта, по мнению Э. Ганна, прослеживаемая уже в романе «Война и мир», дает нам услышать голос того строгого до фанатичности моралиста, ниспровергателя «искусственного» искусства, каким станет Л. Толстой в более поздние годы.

«Анна Каренина» представляется Э. Ганн сочинением гораздо более зрелым, чем «Война и мир». Но, как это ни парадоксально, здесь голос автора – обличителя и проповедника – почти не слышен. Это - книга «взрослого» человека о «взрослых» людях. Потому и автор отказывается от прямого, однозначного суда над ними. Э. Ганн считает важным, что в период между написанием «Войны и мира» и «Анны Карениной» Л. Толстой изучал древнегреческий язык, читал Гомера и античных трагиков. От них он мог почерпнуть (или подкрепить уже созревавшее в нем) представление о человеке как рабе разрушительных страстей, гнездящихся в нем самом, игрушке богов, в свою очередь выступающих подчас лишь как персонификация этих страстей.

Интересна следующая мысль Э.Ганна: вопреки сложившемуся мнению, что альтер эго Л. Толстого в романе «Анна Каренина» - Константин Левин, исследователь считает, что не только Левин, но и Вронский – оба несут в себе черты самого Л. Толстого. Анна же представляет страсть, безрассудную, губительную, но непреодолимую; царство таких страстей, делает вывод Э. Ганн, и есть подлинная жизнь.

Совершенно справедливо исследователь замечает, что залог читательского понимания для Л. Толстого – духовная общность автора и читателя. Не идущей «от головы» отточенностью выражения хотел он воздействовать на современников и потомков, не стиль важен для писателя, а сила убеждения, рождающаяся «в сердце» и ждущая сердечного отклика.
Английского русиста Э. Лэмперта9, автора статьи о Л. Толстом в сборнике «Русская литература ХIХ века» поражает в Л. Толстом прежде всего грандиозный масштаб личности в сочетании с крайней противоречивостью. Решение этой «загадки Толстого» Э. Лэмперт видит в том, что писатель сконцентрировал в своем личном опыте, как в фокусе, опыт целой эпохи, чреватой напряженными внутренними конфликтами. И хотя отправной точкой исканий Л. Толстого, считает исследователь, был его диалог с самим собой, попытки удовлетворить собственные духовные запросы оказались неотделимы от проблем века. Как ни глубоко и искренне разделял Л. Толстой руссоистское неприятие социального начала в жизни как искусственного и развращающего, сам он был слишком тесно связан со своей социальной средой.

В качестве наиболее подходящего инструмента в своих поисках правды Л. Толстой, пишет Э. Лэмперт, избрал беспощадный психологический анализ, и отсюда смещение акцента с идеализированного, «возвышенного» на подлинно земное бытие. Не случайно религиозные искания молодого Л. Толстого приводили его к мечтам о «посюсторонней религии», о низведении рая с небес на землю. И в самой человеческой психике благодаря этому методу размываются границы между поступком, проистекающим из ясно осознанного намерения, и поступком, совершенным как бы случайно, стихийно, самопроизвольно. «Случайные» движения души не просто придают ей ещё одно измерение, они зачастую выявляют её истинную суть: «Природа» всегда предпочтительнее искусственности, делает справедливый вывод английский исследователь.

Э. Лэмперт обращается к роману «Война и мир» и анализирует вопросы единства «исторического» и «семейного», общественного и частного начал в «Войне и мире». Война противоположна миру, но она не в силах помешать могучему потоку жизни, утверждающему себя в каждом отдельном существовании.

Э.Лэмперт полемизирует с точкой зрения (отстаивавшейся, в частности, Эйхенбаумом), согласно которой «Война и мир» была задумана первоначально как семейная хроника и лишь в ходе работы над книгой превратилась в роман – эпопею. По мнению исследователя, ссылающегося на черновики Л. Толстого, обращение к историческим событиям составляет неотъемлемую часть исходного замысла писателя: антиволюнтаризм Л. Толстого есть одно из проявлений его тяги к «демократизации» своих убеждений.

Главным уроком Толстого, однако, Э.Лэмперт считает не его историко – философские, социальные, религиозные идеи, но ощущение взаимосвязанности, «сцепления», по словам Л. Толстого, человеческих чувств, поступков, судеб в отношении друг у другу и к целому – самой жизни.

Парадоксально, но для характеристики художественного метода Л. Толстого Э. Лэмперт считает сопоставление его с И. Тургеневым более плодотворным, нежели с Ф. Достоевским.


Выявление особенностей творчества Л. Толстого через сопоставление его с другими писателями – один из распространенных приемов в литературоведении.
Английский русист Л. Спирз, автор книги «Толстой и Чехов»10, считает, что различие между двумя писателями лежит прежде всего в понимании обязанностей, которые накладывает на писателя эта – осознанная как безусловно необходимая – ответственность. Для подтверждения этой мысли Спирз обращается к трактату Л. Толстого «Что такое искусство?» и его идеям о двух видах искусства – «религиозном» и «всемирном». Оба эти виды искусства, по Толстому, призваны «говорить правду», но деятели «всемирного» искусства делают это зачастую бессознательно, потому что не имеют определённой точки зрения.

«Толстовская» часть книги Л .Спирза открывается критическим разбором повести «Семейное счастье». Эта ранняя повесть, по мнению критика, представляет собой как бы прелюдию к последующим книгам Толстого. Несмотря на камерность сюжета и спокойствие повествования, здесь уже достаточно очевидно сказывается свойственный позднему Толстому моральный ригоризм – уверенность в том, что существует «правильное» и «неправильное» жизненное поведение, что соблюдение «правил» требует мужества и напряжения духовных сил.

«Война», о которой идет речь в «Войне и мире», - это, по справедливому наблюдению критика, прежде всего конфликт между двумя основными типами восприятия жизни. Один – активный, утверждающий самоценность личности, берущий сторону индивидуума в извечном его споре с миропорядком. Этот тип воплощен в князе Андрее – «озападненном петербуржце», по выражению Л. Спирза. Другой тип – пассивный, соглашающийся принять отведенное ему во вселенной место, – воплощен в уроженце древней русской Москвы Пьере.

Какой-то частью своего существа, утверждает Л. Спирз, Л. Толстой солидарен и с князем Андреем: это та часть, которая не может смириться с мыслью о гибели, конечном исчезновении и жаждет личного бессмертия. В такой жажде бессмертия Л. Спирз и усматривает побудительную причину писательства, творчества. И с этой точки зрения «Война и мир» - свидетельство душевной борьбы самого Л. Толстого и рассказ о стремлении современного человека к утверждению своей неповторимости, единственности, о попытках противостоять смерти, уничтожению. И в то же время Л. Толстой, по словам Л. Спирза, испытывает недовольство собой и чувство вины за такой эгоцентризм.

Ещё одна важная толстовская тема - разоблачение многообразных человеческих иллюзий. Человек зачастую не в состоянии предугадать последствий своего решения, он оказывается одновременно орудием и жертвой им же созданных установлений.

По мысли Спирза, философия истории Л. Толстого лишь по видимости носит характер беспристрастного «научного» рассуждения. В действительности эти рациональные построения поставлены на службу страстному, необоримому желанию отыскать законы мироустройства, логику хода истории и человеческой судьбы. А поскольку сделать это на уровне практической очевидности не представляется возможным, есть только один выход: вывести этот разумный «план» за пределы человеческого понимания. «Закон предопределения» должен существовать. Он только непостижим для человека, видящего беспорядочное «движение кисти», но не угадывающего «трафарета», по которому кисть движется (образы, принадлежащие Л. Толстому). Трафарет же этот – провидение. Только таким способом, введя в размышления о человеке и истории ещё одно измерение – божественный промысел, воле которого человек должен добровольно и радостно предаваться (и в этом и состоит его свобода), Л. Толстой удовлетворяет свою тоску по осмысленности происходящего на земле.


Любопытно наблюдение Спирза о романе «Анна Каренина»: как полагает Л .Спирз, роман также построен вокруг конфликта двух этических систем: Левина и Стивы Облонского.

На пути Л. Толстого, который может быть приблизительно определен как путь от художника к проповеднику, роман «Анна Каренина» был переломным произведением. Здесь многообразие и сложность самой жизни ещё врывается в умозрительные схемы и корректирует их. Но гибель Анны задана заранее, она предопределена суровым толстовским взглядом на семью, физическую любовь, назначение женщины. В этом и есть проявление тенденции движения Л. Толстого от писателя к проповеднику.

Л. Спирз сравнивает духовные исканий Левина и «Исповедь» и приходит к выводу, что Л. Толстой не допускает мысли о том, что «правда», которую он обрел, - частичная правда, какая только и доступна отдельному человеку, даже самому великому. Он притязает здесь на обладание всей полноты истины и требует от мира, чтобы тот пошел предлагаемым им путем.

О романе «Воскресение» Л. Спирз говорит, что книга выглядит надуманной, подчиненной нетерпимо проповедуемой ложной идее. В романе, считает Л. Спирз, появляются неприятные ноты, не свойственные Л. Толстому прежних лет, - фальшь и сентиментальность. Так подлинная жизнь, по мнению Сприза, мстит за попытку совершить над ней насилие, втиснуть её в жесткие рамки максималистских посылок.

Отступление позднего Л. Толстого от курса проповедника– повесть «Хаджи - Мурат». Здесь, говорит исследователь, «чувствуется живой интерес к реальным событиям и людям».

В ходе исследования Л. Спирз сопоставляет творчество Л. Толстого не только с сочинениями А. Чехова, его писательской и гражданской позицией, а также с сочинениями англоязычных авторов – Джейн Остин, Генри Джеймса, Джордж Элиот и особенно Д.Г. Лоуренса, автора романа «Любовник леди Чаттерлей». Влияние Л. Толстого на Лоуренса рассматривается в специальном приложении.

Ещё одна интересная работа, основанная на сопоставлении двух писателей – статья М. Хейнека «Достоевский против Толстого: битва против субъективного идеализма»11. Два основных направления в современной западной философии и литературе, по мнению М. Хейнека, генетически восходят к творчеству Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского. Ф. Достоевский связывается исследователем с традицией «трасцендентальной духовности», получившей начало в сочинениях Платона, а в новое время воплощенной в философских системах Кьеркегора и Ясперса, и противопоставленной философско – эстетическому течению «светского экзистенциализма» ( или «субъективного нигилизма»), которое якобы нашло наиболее полное выражение в художественных произведениях Л. Толстого.

Индивидуальное сознание у Л.Толстого, говорит М.Хейнек, испытывает ту же самую «разорванность», что и у Ф.Достоевского, когда оно остается один на одни с бесконечной и при этом «теологически не объяснимой вселенной». Однако в отличие от Ф. Достоевского Л. Толстой, защитник жизни как явления коллективного, находит спасение от экзистенциальной муки современного человечества в абсолютном отрицании нравственно уникальной человеческой индивидуальности. С этой точки зрения он предвосхищает деградацию человеческой самости и превращение её во внутреннюю пустоту, в ничто.

Внешне «абсолютный детерминизм» Л. Толстого и учение Ж.-П. Сартра о «проклятии свободой» кажутся диаметрально противоположными, однако французский философ доводит до логической крайности именно «психологический детерминизм толстовской разновидности». Л. Толстой был убежден, что свободен лишь «призрачный», отчужденный человек, стремящийся остановить «поток жизни» ложными умозрительными схемами в то время, как все «истинные люди» подчиняются законам природы. Индивидуум у Сартра также становится свободным лишь тогда, когда он осознает, что проклят, т.е. предопределён абсолютной незначительностью его экзистенциальных выборов.

Сущностное развитие между детерминизмом Л. Толстого и Сартра заключается в различии оценки «свободной отчужденной личности»: если для Сартра она выступает как единственно возможная форма существования, то Л. Толстому она казалась формой «исключительного ложного существования», не осознавшего смысла жизни в других и для других.


Интересен доклад «Писал ли Толстой романы?», прочитанный американским литературоведом и критиком Дж.М.Холквистом на VIII съезде славистов12. Он развивает мысль о том, что философское мышление Л. Толстого определяло не только идейное содержание, но и самое поэтику русского писателя. Холквист считает, что Л. Толстому свойственна крайне высокая степень аналитической осознанности на всех уровнях художественной структуры. «Л. Толстого не удовлетворяло изображение явлений при помощи слов. Л. Толстого волновал не реализм, а достоверность (authenticity). Он стремился передать самую суть явлений, и в то же время понимал, что словесный ряд не соответствует ни предметному ряду, ни самому процессу восприятия». Л. Толстой был «воинствующим антиплатоником», который первостепенную значимость придавал «человеческому опыту существования, развертывающегося в определённости конкретного, исторического настоящего и непосредственность которого не приглушается врожденными или любыми другими предваряющими этот опыт идеями». Поэтому его творчество обнаруживает «прорыв к предельной сиюминутности», к превращению художественного высказывания в регистрацию самого акта восприятия, что и побуждало Л. Толстого постоянно искать уникальные, только ему присущие, хотя и крайне разнообразные, способы повествования, приемы типизации и параметры стиля. Его сюжеты часто подвергались критике, однако все «недостатки» Л. Толстого были порождены самобытностью эстетических представлений, отрицавших «ладно скроенные» симметричные или органичные сюжетные линии. Герои Л. Толстого, кажется, никогда не являются участниками «приключений» (т.е. логической цепи событий, имеющей отчетливое деление на начало, середину и конец и свойственной не самой действительности, а лишь повествовательным системам).
Американский славист Э. Васиолек в своей монографии «Главные произведения Толстого»13 концентрирует внимание на романах «Война и мир», «Анна Каренина» и «Воскресение».

Он полемизирует с распространившимся в западной критике мнением о непоследовательности как специфике художественного и философского мышления Л. Толстого. Э. Васиолек считает, что основной для всего творчества Л. Толстого является проблема поиска форм установления «правильных, истинных отношений» к миру, которые достигаются лишь путем «идентификации» индивидуального сознания с объективными условиями бытия – общими целями общества или самими законами жизни. Гармоничность подобной «идентификации» определяется степенью внутреннего осознания её неизбежности и готовностью, с которой личность «растворяется» в других, не искажая их сущности путем проекции собственных, ложных представлений о смысле и целях бытия. Ключевой, по мнению Васиолека, в философской и художественной деятельности Л. Толстого выступает уверенность в том, что человек не может лишь принимать или не принимать её. Любая попытка изменить жизнь подобна попытке остановить само течение жизни. И тот, кто стремится воплотить в реальность собственные, субъективные представления о существовании, подменяет бытие рассудочными категориями, отчуждающими их носителя от всего богатства и многообразия жизни. И вернуться к ней «отчужденный человек» может лишь в процессе «самоотрицания» или «растворения», подготовленном мучительным «внутренним и внешним поиском истины». Таков путь, считает Э. Васиолек, всех «истинных героев» «Войны и мира».


Предпосылкой исследовательского метода преподавателя Кентского университета Э.Б. Гринвуда в книге «Лев Толстой: всестороннее видение»14 служит мысль о том, что в творческой личности Л. Толстого с живейшим художественным воображением неповторимо соединился глубокий аналитический дар. Критик, обращающийся к сочинениям Л. Толстого, не может потому оставаться в рамках собственного литературоведения, он неизбежно должен заняться теми вопросами морали, философии истории, религии, которые волновали самого Л. Толстого. При этом Э.Б. Гринвуд полагает невозможным ограничиться чистым «пересказом» толстовских идей, анализ всегда должен подкрепляться соображениями, вытекающими из личного жизненного и интеллектуального опыта критика.

Гринвуд говорит, что центральный вопрос Л. Толстого - проблема человеческого счастья. Счастье неотделимо для Л. Толстого от постижения цели земной жизни и мыслимо лишь как в этой земной жизни осуществляющееся. Мучительные трудности, в поисках путей достижения «универсального» счастья определяются противоречием между индивидуальными стремлениями и всеобщим благом. Для Л. Толстого оказывается неприемлемо «западное» утилитаристское решение с его механистическим коллективизмом. Понятие счастья оформляется лишь в терминах «естественной единицы сознания» – отдельной, единичной жизни. Каждое человеческое существо само по себе есть лишь цель, оно не должно быть принесено в жертву целому. Но счастье личности невозможно без истинно альтруистической заботы об облегчении участи обездоленных – других человеческих существ. Таков, по мнению, Э.Б. Гринвуда, итог последних лет жизни Л. Толстого.

Основной задачей искусства для Л. Толстого, как справедливо замечает исследователь, было сообщение читателю чувства, испытываемого героем, воспроизведение самого внутреннего состояния человека, его переживающего. Этой цели и служит толстовский «внутренний монолог».
С точки зрения Э.Б. Гринвуда, трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность» знаменует собой переход от дневников к поздним, зрелым произведениям. Здесь появляются многие важные для Л. Толстого психологические мотивы: соотношение застенчивости и самолюбия, самообмана и искренности, поверхностного правдоподобия и глубинной правды. Вместе с тем, в трилогии Л. Толстой пользуется средствами, чуждыми его поздней манере.

Проблема исторической правды, как отмечает Гринвуд, - центральная для «Войны и мира», однако не раз Л. Толстой отступает от достоверных фактов. Более того, его трактовка этих фактов вступает в противоречие с его собственными суждениями, высказанными в других местах. Для критика неприемлема не столько толстовская оценка личности Наполеона, сколько попытки для подтверждения этой оценки исказить истину об исторических событиях и той роли, которую Наполеон в них играл. Впрочем, как верно отмечает исследователь, нападки Л. Толстого обращены не на Наполеона – конкретного исторического деятеля, а на сам принцип «культа личности», санкционирующий «две морали» - одну для героя, исключительной личности, другую для обыкновенного человека, для человека «толпы». Здесь воззрения Л. Толстого перекликаются с позицией автора «Преступления и наказания». Л. Толстой отстаивает безусловность единых моральных норм для всех.

В «Войне и мире», пишет Гринвуд, Л. Толстому удается сочетать традиционное обличье «богоподобного», «всезнающего» (и потому имеющего право на моральное суждение) автора с современным интересом к внутренней жизни каждого персонажа, т.е., в сущности, приблизиться к решению задачи о примирении всеобщей правды с правдой отдельной личности. Истина «разбросана» по персонажам, и каждому из них время от времени доверяется высказать мысли самого автора. Автор не может «синтезировать» истину потому, что его позиция всезнающего рассказчика дает ему иную точку зрения, возможность «взгляда с птичьего полета» и, следовательно, полного охвата всей картины. Границы авторского всезнания определяются толстовским недоверием к мистической мудрости, не поверенной опытом. Здесь Л. Толстой , по мнению Гринвуда, опирается на идеи Канта из «Критики чистого разума».

В романе «Анне Каренина» Гринвуд отмечает мысль Л. Толстого о том, что счастье не есть награда добродетели, они вообще не находятся в отношении «цель - средство», но только добродетель достойна счастья. В этом пункте Л. Толстой снова сближается с Кантом, но ему чужды абстрактность и ригоризм кантовских построений. Л. Толстой придает гораздо больше значения эмоциональной стороне психики и подчеркивает зависимость человеческого счастья от игры случая.


Как справедливо замечает исследователь, «Исповедь» Л. Толстого – это не обретение веры, но свидетельство толстовской жажды её обрести и уверенность в том, что кто-то ею действительно обладает.

«Исповедь» обозначила крутой перелом в жизни Л. Толстого. Начиная с этого времени, Л. Толстой как бы теряет широту достигнутого им «взгляда с птичьего полета». Отныне в его книгах уже не сплетаются органически самые различные темы – смерти и любви, войны, социальной несправедливости, - как это было в романах. Каждое из поздних произведений («Смерть Ивана Ильича», «Хаджи - Мурат», «Крейцерова соната») разрабатывает только одну тему. И автор уже не «вмещает» в себя всех своих персонажей, он как бы идентифицируется с одним их героев, избирает одну точку зрения. Однако, замечает Э.Б. Гринвуд, не стоит представлять дело так, будто до 1879 года Л. Толстой был художником, а после стал проповедником; речь идет скорее о смещении акцентов.

В толстовском отношении к религии Гринвуд не склонен подчеркивать рационализм, восходящий к философии XVIII столетия. В основе толстовских религиозных исканий, по его мнению, лежит все та же забота об обретении всеобщего, абсолютного счастья. Критик предостерегает от соблазна отождествлять взывающее к искренним движениям сердца «истинное христианство» Л. Толстого с позитивистскими религиозными конструкциями в духе Ренана.

Взгляды Толстого, по мнению Гринвуда, вызывают несогласие по многим вопросам, прежде всего в области социальной (включая теорию непротивления злу насилием) и экономической. Но в том, что касается проблем духовной жизни, его учение не устарело по сей день, оно дает нашему современнику больше, чем многие доктрины ХХ века.


В 1972 году в Нью – Йорке была переиздана книга английского журналиста и переводчика Эмилия Диллона «Граф Лев Толстой. Новый портрет»15, впервые вышедшая в Лондоне в 1934 году.

Биографии Л. Толстого, написанные его современниками, представляют особенный интерес в изучении жизни и творчества русского писателя и мыслителя.

Книга Э. Диллона не была переведена на русский язык, за исключением одной небольшой главы, опубликованной в сборнике «Л.Н. Толстой в воспоминаниях современников»16.

А между тем Диллон представляет в своей книге интересный фактический – особенно журналистский – материал в отношении нескольких случаев из жизни Л. Толстого.

Отношения Л. Толстого и Э. Диллона ознаменованы несколькими чрезвычайно важными эпизодами. Во – первых, это история одного из первых переводов и публикации в Англии запрещенной тогда в России повести «Крейцерова соната», где Диллон выступил не только одним из первых переводчиков этого произведения Л. Толстого на английский, но и главным защитником интересов Л. Толстого в борьбе с издателями. Во – вторых, это, конечно же, нашумевшая история, связанная с публикацией за границей статьи Л. Толстого «О голоде». Эти события можно назвать наиболее значимыми и наиболее известными из представленных в книге Э. Диллона.

Современные исследователи могут лишь сожалеть о том, что они «лишены возможности знать Л. Толстого лично»17, Диллон же был вовлечен в мир, пропитанный толстовскими идеями, он был очевидцем событий: от него мы можем получить сведения о Л. Толстом «из первых рук». Именно потому, что он был современником Л. Толстого, любопытна сама точка зрения этого биографа и мемуариста.

В первой главе нашей дипломной работы мы предлагаем перевод нескольких глав из книги Диллона и наш комментарий к ним.
Своеобразным путеводителем по творчеству Л.Н. Толстого можно назвать одну из последних публикаций английских и американских русистов – сборник статей «Кэмбриджское руководство к Л. Толстому»18, вышедший в издательстве Кэмбриджского университета уже в начале XXI века – в 2002 году.

Во второй главе нашей дипломной работы мы представляем перевод нескольких, показавшихся нам наиболее интересными, статей из данного издания.



Глава I. Книга Э. Диллона «Граф Лев Толстой. Новый портрет».


1. Личность Э. Диллона.
В начале 90-х годов XIX века в иностранной почте Л.Н. Толстого появилось новое имя: Эмилий Диллон19. Новый корреспондент Л. Толстого был личностью незаурядной. О нем впоследствии напишут как о самом выдающемся английском журналисте. Имя его войдет во многие справочные издания20.

Эмилий Диллон (в России он называл себя Эмилием Михайловичем) родился в Дублине 9 марта 1854 года. Его родители хотели видеть сына католическим священником и дали ему классическое образование. У мальчика рано обнаружились явные лингвистические способности, которые не раз выручали его в жизни. Диллон учился в Англии, а затем - в лучших французских и немецких университетах. Внешне он мало чем отличался от своих сверстников, вместе с которыми в College de France слушал лекции Ж.Ренана21, а в Тюбингенском и Лейпцигском университетах занимался философией и сравнительной филологией. Круг интересов молодого человека был довольно широк. Он изучал литературу, древние, классические, современные европейские и восточные языки (общее число их - 26), историю философии и религии, делал первые шаги в области сравнительного языкознания. Биографы Диллона не раз потом отмечали, что завидная слава английского корреспондента покоится на его широкой эрудиции.

В Россию Диллон впервые приехал в 1877 г. по частному приглашению. В тот период Диллон изучал в Лувене язык, историю происхождения и фазисы развития «Авесты», её нравственно – философский аспект. Через год доктор Лувенского университета Эмилий Диллон вернулся в Россию и был зачислен вольнослушателем на факультет восточных языков Санкт- Петербургского университета. Диллон успешно сдал экзамен, заканчивал магистерскую диссертацию, готовился к преподаванию санскрита, он развил активную публицистическую деятельность.

В 1880 году Диллон опубликовал большую рецензию на первые два выпуска «Всеобщей истории литературы» под редакцией В.Ф.Корша, где подробно проанализировал ошибки русских и немецких ученых о литературах древнего Востока22. Диллон выступил в защиту русского химика Д.И.Менделеева, которого 11 ноября 1880 года забаллотировали на выборах в Российскую Императорскую Академию Наук23.

Диллон считал, что именно эти два обстоятельства повинны в том, что в мае 1881 г. двери Санкт- Петербургского университета вдруг неожиданно закрылись для него. Он только вскользь упомянул о студенческих волнениях, об интересе полиции к его университетским знакомым. Ноне учел, что приближалось 1 марта 1881 г. Поскольку факультет восточных языков был ещё и в далеком Харькове, то некий выход был найден.

В Харьковском университете он в 1883 г. защитил магистерскую диссертацию по сравнительному языкознанию; а в 1884 г. - докторскую.

В совете Харьковского университета Диллон был избран в экстраординарные профессора, но не был утвержден министерством и только исполнял обязанности профессора по временно вакантной кафедре сравнительного языкознания с августа 1884 года по январь 1887 года. К этому времени вступил в силу Указ 1884 года, лишавший университеты самостоятельности, и Диллон вынужден был подать прошение об отставке. Так закончилась его педагогическая деятельность и началось яркая карьера журналиста.

Россию Диллон позднее назвал своей второй родиной. В этом не было преувеличения. Именно в России он сложился как ученый, переводчик, журналист. Его статьи, печатавшиеся в июле 1887 – феврале 1888 гг. в газете «Одесские новости», заметили в Англии. Вскоре Диллон получил предложение от ведущей лондонской газеты «Daily Telegraph» стать её специальным корреспондентом в Санкт – Петербурге.

В конце 80-х годов он прочно обосновался в любимом им городе. С этого времени он находился в центре всех важнейших политических, культурных, общественно-исторических событий в жизни России. Среди его новых русских знакомых были известные писатели, художники, композиторы, политические деятели. Его добрыми друзьями, имена которых нам не раз встретятся в его письмах к Л. Толстому, стали В.С. Соловьев и Н.С. Лесков.
  

Главным, поворотным моментом своей жизни Диллон с полным основанием считал свою встречу с Л. Толстым в декабре 1890 г., к которой он тщательно готовился. Ему было в то время 35 лет, и он уже был известен в европейской журналистике.

Этой личной встрече предшествовало заочное общение. Как пишет сам Диллон, «задолго до этого я прочел практически всю литературную продукцию, которую Л. Толстой публиковал, и многие из его запрещенных произведений, которые циркулировали в рукописях и в машинописных текстах, и я досконально их прочитывал с глубоким наслаждением. «Война и мир», «Анна Каренина» и зарисовки его детства и юности доставили мне особенное удовольствие и впечатлили меня настолько, что я пристально изучал их, уже задумываясь о будущем эссе о жизни и работе Л. Толстого <…>»24.

Знакомясь с новыми произведениями Л. Толстого, Диллон заметил перемену в мировоззрении писателя и внимательно следил за развитием его творчества. Особый интерес вызвали у него повесть «Крейцерова соната» и давнее письмо Толстого к А.А. Фету о смерти брата Николая. Прочитав его, Диллон впервые осознал, что здесь, в России, рядом с ним – тот художник и мыслитель, о встрече с которым он мечтал долгие годы.

Из воспоминаний Диллона мы узнаем, что он решил написать Л. Толстому, поблагодарить его за то впечатление, которое произвели на него сочинения великого мастера. Его ранние письма не сохранились, но переписка 1890-1892 годов довольно полно представлена в архиве Государственного музея Л.Н. Толстого в Москве25. Она обрамляет две разные и по-своему примечательные встречи Диллона с Л. Толстым в декабре 1890 и январе 1892 года. Переписка отражает шероховатости, а подчас и резкое расхождение взглядов яснополянского мыслителя и его нового заочного собеседника.

Также Диллон просил у автора разрешения издать некоторые его произведения у себя на родине. С согласия Л.Толстого в переводе Диллона в течение 1890-1891 годов вышли повести «Крейцерова соната», «Ходите в свете, пока есть свет», «Семейное счастье», комедия «Плоды просвещения», а также текст «К картине Ге (Тайная вечеря)», написанный Л. Толстым в 1886 году для заграничного издания альбома произведений Н.Н.Ге, так и не увидевшим света.


Общение Диллона и Л. Толстого выходит за рамки сугубо профессиональных отношений писателя и переводчика: находясь в поиске ответов на «проклятые вопросы», Диллон попытался разрешить их, прибегнув к опыту русского мыслителя. Диллона интересовало мировосприятие Л. Толстого, его попытка создать новую религию.

В своей книге воспоминаний Диллон пишет: «Я проходил заключительную и наиболее мучительную стадию духовной эволюции, которая длилась уже годы и во время которая я сознательно стремился… оставить окно моей души открытым к проблеску истины»26. Находясь в поиске смысла человеческого существования, Диллон осознал, что «был одинок в мире и это сознание одиночества было мучительно для него»27. «Соприкоснуться с человеком, которые прошел подобное тяжелое испытание, как то, через которое проходил я и который вышел из него освобожденным от этих постоянных сомнений, которые сводили меня с ума, было бы, конечно, большой удачей. И Л. Толстой, как я был убежден, был именно этим человеком. Подобно Данте, он побывал «там внизу» и был бы способен посочувствовать мне и всем тем, кто тонул и пытался выплыть из пучины отчаяния. Он, создатель глубоко нравственного течения в защиту правды, справедливости и милосердия, наверняка смог бы утешить меня и поддержать близкое ему неутолимое и страстное желание добра, правды и красоты, даже хотя он, возможно, и не был в силах спасти то нетвердое общество, членами которого были мы оба, но которое не может быть спасено»28. Диллон мечтал о том, чтобы «встретиться с Л. Толстым и с его помощью рассеять свою душевную тревогу». «Говорили, что он обладает секретом, изгоняющим всех привидений и устанавливающим высшим покой разума. Конечно, те истории, что рассказывали мне о его аскетической и святой жизни, которую он вел после своего обращения, и о том покое, что снизошел на него с тех пор, наполняли меня страстным желанием попасть в зону его благотворного влияния. Пилигримы со всего мира стекались в Ясную Поляну и обретали там утешение в его наставлениях»29. Однако, как пишет в своей книге Диллон, личная встреча с Л. Толстым и разговоры о религии во многом охладили английского журналиста. Если духовный опыт Л. Толстого не совсем разочаровал Диллона, то, по крайней мере, показался ему неубедительным: Диллон во многом не принял взгляды Л. Толстого.

Однако, английский журналист живо интересовался тем, какой отклик находят толстовские идеи в обществе, был знаком со многими последователями Л. Толстого.
Часто бывая в разных странах Европы, английский журналист видел необходимость в создании документированной биографии Л. Толстого за границей. Влияние Л. Толстого с каждым годом росло, а читателю, не владеющему русским языком, негде было найти достоверные сведения о нем. Именно потому Диллон настойчиво просил молодых друзей и помощников Л. Толстого познакомить его со всеми ценными материалами, которыми они располагали.

И.И. Горбунов - Посадов не сомневался в искренности Диллона. Он откликнулся сразу же, переадресовав 12 апреля 1890 года М.Л. Толстой вопросы Диллона: «<…> нельзя ли достать на время – просить у Софьи Андреевны, у которой вероятно есть возможно более полные биографические сведения о Льве Н[иколаевиче]. Это необходимо для одного английского корреспондента, который хочет писать серьёзное жизнеописание Л[ьва] Н[иколаевича] – обзор его деятельности»30.

Во время своего первого визита в Ясную Поляну 13 - 15 декабря 1890 года Диллон пытался убедить Л. Толстого в том, что читателю, далекому от России и её коренных проблем, жизнеописания известных мастеров помогут понять русскую культуру. Однако Л. Толстой не вполне разделял его точку зрения. После отъезда Диллона Л. Толстой сделал важную запись в Дневнике: «…Диллон. Нынче только уехал. Мне было тяжело отчасти потому, что я чувствовал, что я для него матерьял для писания. Но умный и как будто с возникнувшим религиозным интересом»31.

«Разночтения» писателя и его собеседника происходили от того, что они по-разному смотрели на одну и ту же проблему. Молодой журналист хотел знать о Л. Толстом как можно больше, его интересовало все связанное с личностью великого художника. Для Диллона весь мир в данном случае сосредоточился на Л. Толстом, вращался вокруг Л. Толстого, и корреспондент ничего не хотел упустить из вида. Сам Л. Толстой считал, что время для написания биографии ещё не пришло. Безусловно, нельзя сказать, что Л. Толстой не шел навстречу журналисту: Л. Толстой даже показал Диллону свой Дневник, разрешил прочитать его. Конечно, это убедительный жест доверия к человеку. Диллон, безусловно, был счастлив такой уникальной возможности - познакомится с Дневником великого мыслителя. Л. Толстой просил Диллона не использовать материалы из Дневника. И здесь отметим безусловную честность журналиста: он сказал, что будет считаться с мнением Л. Толстого относительно подходящего момента для публикации биографии и, если потребуется, совсем откажется от этого намерения.

В главе «Мое первое посещение Ясной Поляны» отражен этот разговор писателя и журналиста:

«…Я не уверен, - продолжал граф, - что сейчас пришло время для написания такой биографии. Я даже убежден в обратном. Многие материалы – я имею в виду важные материалы – ещё не могут быть использованы.



  • Но ведь это главным образом, точнее, целиком, будет зависеть от вас? – возразил я.

  • Нет, не только. Я не могу сейчас объяснить всего, так что вы просто должны с этим примириться.

  • Но я понял, что у вас есть дневники? – настаивал я.

  • Да, есть.

  • Могу ли я взглянуть на них?

  • Я покажу вам дневник, - отвечал он, - но я не хочу, чтобы вы использовали его. С другой стороны, я готов ответить на любые конкретные вопросы относительно интересующих вас фактов»32.

И после встречи, в письмах, Диллон продолжал убеждать Л. Толстого в необходимости строго документированной, подобной биографии живого классика. Диллон писал Л. Толстому 23 января 1891 года: «… Мне хорошо известен Ваш взгляд на вопрос о жизнеописании… Что меня касается, то я желаю только одно: рассказать жизнь как она была, не сообщая ни одного ненужного факта и особенно ни одного мнимого факта. Само собою разумеется, ни одной строчки не напечатаю, не показав Вам заранее; причем вычеркну без возражения все, что Вам покажется нежелательным. … Потому что считаю своим долгом ничего не писать о жизни живущего мыслителя без его позволения, и, если это возможно, его критического пересмотра»33.

Вскоре обстоятельства изменились, общение Диллона и Толстого прекратилось, журналисту пришлось уехать из России, так что проект биографии так долгое время и оставался проектом.

Диллон сдержал слово и при жизни Толстого нигде ни разу не обмолвился ни о посещении Ясной Поляны, ни о чтении Дневника.

Книгу о Л. Толстом Диллон написал лишь в конце жизни. «Новый портрет» Л. Толстого появился в 1934 году в Лондоне, уже после смерти Диллона …


2. Предисловие к книге «Новый портрет».

Напомним, как в одном из писем Л. Толстому Диллон сказал следующее: «Я желаю только одно: рассказать жизнь, как она была…». И уже читая предисловие к книге Диллона, становится очевидно, что жизнь виделась английскому журналисту исполненной противоречий, а сам граф Лев Толстой – фигурой неоднозначной: не случайно Диллон приводит в своей книге и мнение Чезаре Ломброзо, который после личной встречи с Л. Толстым в 1897 году, пришел к заключению, что тот - гениальный невропат.

Сам Диллон говорит о Л. Толстом следующее: «С самого начала существовало два Толстых: мальчик, бичующий себя веревками по спине и мальчик, лежащий в кровати и читающий романы. Духовное и телесное были в нем обострены и всегда находились в противоречии»34.

Из довольно небольшого предисловия Диллона к своей книге мы приводим те отрывки, которые, как нам показалось, наиболее ярко характеризуют отношение английского журналиста к Л. Толстому.


«В течение всей своей жизни Толстой ничего не мог довести до конца. Он менял университеты и факультеты; он поступил на военную службу и бросил её; он старался быть хорошим землевладельцем и отцом своих крестьян, он пробовал реформировать деревню и отказался от этого. Он пытался стать скотоводом, производителем вин; брался шить обувь, класть печи, обрабатывать землю, пилить дерево, носить воду, делать крыши в крестьянских домах, но оставил все эти занятия. Одним словом, все, за что он ни брался, он бросал, но не потому, что был не способен довести до конца, а поскольку он никогда не мог продолжать одно дело долго, – он быстро охладевал. Он даже отказался от своего знаменитого литературного творчества»35.

«Он был художником, который с радостью скинул бы Шекспира с его пьедестала в Храме Литературы. Он заклеймил поклонников английского поэта как лицемеров, объявил «Короля Лир» безвкусным произведением, насмехался над Вагнером, осуждал «Нибелунгов», «Фауста» Гёте, пренебрежительно отзывался о «Девятой симфонии» Бетховена и считал величайшими достижениями современной литературы романы Диккенса, «Адам Беде» Джордж Элиот, «Хижину дяди Тома» Бичер Стоу. <…> Толстой был художником, который принижал свое собственное искусство – действительно, отказывался его ценить. Его презрение к истории и традиции было равно презрению к науке и искусству»36.

«Он был христианином, который не имел бы ничего общего ни с одной из существующих ныне Церквей Христа. Он был сторонником религии, но он не верил в божественное происхождение Христа, в бессмертие души и в существование Бога. В религии Толстого был собственный Бог.

Он был реформатором общества, который уничтожил бы социальные основы, правительство, закон, власть, собственность. Он был анархистом и в то же время аристократом из аристократов. Он одевался как русский «мужик» и никогда не переставал быть частью аристократии. <…> Он был в высшей степени русофилом, но его романы – западные. Его называли Сумасшедшим Муллой христианства и в этом качестве он был клубком противоречий: проповедуя одно учение, он практиковал другое; он потрясал веру и вводил в заблуждение всех глуповатых слушателей своих проповедей»37.

В течение жизни Диллон пришел к выводу, что «религия Толстого, как и его политические идеалы, - одна из тех, где составляющие мало чем отличаются друг от друга и нет иерархии. Но это не шаг вперед по сравнению с системой, которую он собирался вытеснить. Общество, как и организм, - система сложносочиненная: когда части практически одинаковы, организм прост и общество дико. Когда организм сложен и элементы дифференцированы, они разделяют свои обязанности, их взаимоотношения многообразны. Общество без иерархии – или практически без неё – это племя. Более цивилизованное общество и более специализированно. Единообразие, которое хотел ввести Толстой, уничтожило бы те условия, что отличают современное общество от варваров.

Влияние Толстого на пробуждение у людей моральной энергии и живого чувства огромных перемен, которые вот-вот случаться, может показаться незначительным, если сопоставить с масштабами кризиса, который он и многие его современники предвидели и предсказывали, и с силой его проповедей. Причины неудачи – если это можно считать неудачей – множественны. Одна и них – в общем безразличии к религии, преобладающем у русских интеллектуалов, большинство из которых имели религиозные точки зрения, традиции и впечатления, но не четкие убеждения. В это время теологическая книга или диссертация имела мало шансов быть прочитанной большей частью публики, даже если и была написана светским теологом Хомяковым, или поэтом - философом Владимиром Соловьевым. Экономика, политика и беллетристика были наиболее подходящими предметами для изучения.

Другое объяснение неудачи – личность проповедника. Толстой как пророк никогда не был серьёзно воспринят теми своими соотечественниками, чей интерес к религии был действительным и постоянным. С самого начала его считали одержимым, непоследовательным мыслителем, фанатичным преобразователем. Помимо лаврового венка как романист, он заработал блестящие оценки и либералов, радикалов и революционеров своим личным противостоянием царизму и всем его достижениям, и известным разлагающим влиянием своего учения на общественные устои. Это был его вклад в приближающийся переворот и частично - секрет популярности, что так радовала его.

Аристократ по происхождению, воспитанию, вкусам и пристрастиям, он был суровым русским крестьянином по телосложению и чертам лица и очевидным анархистом в своем учении. Это было его силой как политического агитатора и его слабостью как религиозного реформатора. Религия Иисуса была не для этого мира, тогда как Толстой был всецело в мире этом и никогда не выходит за его границы. Куда бы он ни повернул, его уши всегда слышали горячие обвинения нищеты народных масс и тирании и несправедливости классов имущих, пустоты церковных служителей, лицемерия политиков, гнилости общества и его институтов[…].

Толстой слышал эти жалобы и сам был свидетелем злоупотреблений, которые их порождали, и в позволял своему живому воображению раздувать пламя ненависти. Он замечал анархию в каждом направлении жизни, в каждой разлагающейся структуре общественного организма, и он, как и некоторые из его соотечественников, указывал на это, и в качестве лекарство предлагал анархию как систему. Подобное подобным – таков гомеопатический принцип. Он произносил своевременные предупреждения в безошибочных выражениях и тоном Иеремии или Иезекииля, наделенных божественными полномочиями. Но его проповеди слишком мало отвечали христианским концепциям, чтобы они могли пройти смотр у членов официальной церкви и даже у сектантов. По иронии обстоятельств, встречая враждебно анархию в политико-социальной системе, Толстой предлагал вселенский анархизм как панацею. Его личность и его поведение в большей степени, чем его работы, были смутным пророчеством будущего, а то, что они предвещали – это падение общества и цивилизации»38.

«Он хотел запустить в мир совершенно новую и произвольную концепцию этики, политики и общественных отношений, во имя религии. Его не знающий покоя ум протестовал против безразличия мира, а его искушенность в искусстве успеха давала ему право постоянно находиться на виду»39.


Кажется, приведенные выдержки в достаточной степени характеризуют точку зрения Диллона: безусловно, для него личность Л. Толстого полна противоречий, многие взгляды его английский журналист не разделял, Диллон даже утверждает, что главнейшим побуждением всех действий Л. Толстого в жизни была жажда славы.

Тем не менее, Диллон считает, что как бы ни противоречива была личность Л. Толстого, «но о нем надо судить как о художнике. Он всегда работал и брался на что-то новое, и без этого его величайшие романы никогда не были бы написаны». «Он был вдохновенным художником, который изображал великолепные сцены жизни и раздумий и работы народных масс и высшего класса своих соотечественников и который способствовал подъему русской литературы на высшие позиции в литературе мировой»40, и его произведения будут жить до тех пор, «пока существует русский язык». Безусловно, занятая Диллоном позиция по отношению к Л. Толстому - предпочтение художника мыслителю, есть лишь частное и во многом спорное мнение.



3. «Война на страницах газет между Диллоном и Толстым».
«Л.Толстой написал сенсационную статью о голоде в России для журнала «Вопросы философии и психологии», редактором которого был Н.Я.Грот. Но когда цензоры прочитали статью, она была запрещена и книжка «Вопросов», в которой статья должна была появиться, вышла без неё»41.

Как утверждал сам Диллон, его «отношения с графом Толстым стали источником одного из самых неловких, значительных и малоизвестных эпизодов в карьере писателя»42. Конечно, нельзя назвать эту нашумевшую в своё время «малоизвестной». Но действительно, поведение Л. Толстого во время скандала в связи с публикацией его статьи «О голоде» 1891 – 1892 года было нелицеприятным, о чем сам писатель, как мы увидим, впоследствии сожалел.

В главе «Война на страницах газет между Диллоном и Толстым» Диллон излагает свою точку зрения события на события 1891-1892 гг. Своё повествование он подкрепляет богатым фактическим материалом: письмами и газетными публикациями.

Первое упоминание о голоде появилось в Дневнике Л. Толстого 25 июня 1891 года: «… Все говорят о голоде, все заботятся о голодающих, хотят помогать им, спасать их. И как это противно! Люди, не думавшие о других, о народе, вдруг почему-то возгораются желанием служить ему. Тут или тщеславие – высказаться, или страх; но добра нет»43.

Но приезжали очевидцы, рассказывали о бедствиях, горевали о конкретных случаях, когда они были бессильны что-либо сделать для крестьян. Вскоре после этого, 18 сентября 1891 года, Толстой принял решение открыть столовые для голодающих44.

Статью «О голоде» Л. Толстой писал на фоне большой работы над религиозно-философским и социальным трактатом «Царство Божие внутри нас» с его полным и безоговорочным отрицанием государственности. 8 октября 1891 года автор делится своими сомнениями с М.А. Новоселовым45: «Пишу теперь о голоде. Но выходит совсем не о голоде, а о нашем грехе разделения с братьями»46. Через полтора месяца, 23 ноября 1891 года, он – уже из Бегичевки – сообщал И.Б. Файнерману: «Я начал с того, что написал статью по случаю голода, в к(оторой) высказывал главную мысль ту, что всё произошло от нашего греха – отделения себя от братьев и порабощения их, и что спасенье и поправка делу одна: покаяние, т.е. изменение жизни, разрушение стены между нами и народом, возвращение ему похищенного и сближение, слияние с ним невольное вследствие отречения от преимуществ насилия». Л. Толстой пишет, что отдал свою статью в журнал «Вопросы философии и психологии», где редактор журнала Н.Я. Грот, по словам Л. Толстого «возился месяц и теперь возится». «Её и смягчали, и пропускали, и не пропускали, кончилось тем, что её до сих пор нет. Мысли же, вызванные статьей, заставили меня поселиться среди голодающих, а тут жена написала письмо, вызвавшее пожертвования, и я сам не заметил, как очутился в положении распределителя чужой блевотины и вместе с тем стал в известные обязательные отношения к здешнему народу»47.

Л. Толстой ещё не знал о том, что 24 октября 1891 года десятая книга журнала «Вопросы философии и психологии» была арестована, а его статья «О голоде» направлена в Главное управление по делам печати, откуда 17 ноября 1891 года был разослан приказ не публиковать ни одного выступления писателя. В связи с этим редактор «Недели» П.А. Гайдебуров 26 ноября 1891 года известил Толстого: «На этих днях я имел целых два объяснения с цензурой, связанных с вашим именем. На случай, если «Неделя» до Вас доходит, сообщу, что первое объяснение было вызвано несколькими словами о Вашей статье о голоде в «Заметках» №46, а второе – статьей «По поводу статьи о толстовцах». Любопытнее всего, что сперва они предположили, будто я сослался на Вашу невышедшую статью в «Вопросах философии», и собственно это поставили мне в вину; а когда я объяснил, что в «Заметках» имеется в виду статья «Русских ведомостей», то объявили, что все равно и та статья зловредная. Из этих объяснений я вывел заключение, что Вы становитесь человеком почти нелегальным, а поводом к этому послужили главным образом некоторые места и выражения в статье «Вопросов философии». Не знаю, насколько верно мне их передавали, но во всяком случае я очень сердился на Грота как редактора, что он не уговорил Вас смягчить эти места, дающие очень удобный повод цензуре инкриминировать вашу литературную деятельность и ещё более ухудшит и без того исключительное Ваше положение в литературе. Это очень плохая услуга с его стороны русскому обществу. Цензура говорит о Вас в таком тоне, что, пожалуй, скоро простое упоминание Вашего имени будет считаться преступным…».

Гайдебуров не преувеличивал. Ещё 1 ноября 1891 года начальник Главного управления по делам печати Е.М. Феоктистов убеждал редактора «Московских ведомостей» С.А. Петровского: «С Вашей точки зрения следовало бы, пожалуй, не зажимать рот и Льву Толстому, который намеревается выступить в журнале Грота с одною из самых мерзостных статей, которые когда-либо появлялись из-под его пера. Глупее и отвратительнее этой статьи ничего и представить себе нельзя, а между тем я уверен, что она привела бы в восторг стадо наших баранов». А через день, рассказав о борьбе Грота за журнал и публикацию в нем запрещенных статей, Феоктистов добавил: «Грот заявил между прочим, что если не позволят ему напечатать статью Толстого, то Толстой напечатает её в «Русских ведомостях». Посмотрел бы я, как они это сделают; у них затрещит во лбу!»48

Гайбедуров пытался спасти положение, но было уже поздно. Тем не менее, получив от Л. Толстого смягченный вариант статьи «О голоде», он 10 декабря 1891 года писал автору: «Если бы Ваша прекрасная статья о голоде попала прямо ко мне, я уверен, что она появилась бы в печати и при том с такими небольшими изменениями, что Вы их и не заметили бы. Теперь же, как Вы знаете, книжка «Вопросов философии» - в комитете министров, и потому мне почти не остается никакой надежды воспользоваться статьей. Но так как мне этого очень хочется и так как, кроме вещей щекотливых, в статье есть места чрезвычайно интересные и важные при всей их цензурности, то я решил поступить таким образом: исключил первую главу, где говорится о пререкании земства и администрации, а затем и те места, где враждебно противопоставляется простой народ высшим классам, и в таком виде отдал статью частным образом на просмотр председателю цензурного комитета, который по прочтении поговорит с Феоктистовым. Говоря откровенно, я делал это, как говорится, для очистки совести, потому что не питаю никакой надежды на дозволение.

Но если бы случилось противное, то я буду считать себя счастливым, что мне удалось провести статью хотя и очень оцензуренную, но все-таки существенно важную для народа и общества».

Для «Книжек Недели» Л. Толстой значительно переработал статью «О голоде» по имевшимся у него корректурным листам журнала «Вопросы философии и психологии» с многочисленными пометами цензора Колубовского. Он изменил её композиционно, внес существенную стилистическую правку, а также по цензурным соображениям снял некоторые наиболее острые моменты. Это важно подчеркнуть, потому что Диллон переводил статью Л. Толстого именно с экземпляра Гайдебурова.

Известно, что Л. Толстой сразу же назвал Диллона как опытного и надежного переводчика, едва встал вопрос о публикации за границей статьи «О голоде». 25 ноября 1891 года он писал Софье Андреевне: «Статью мою, Гротовскую, пожалуйста, возьми в последней редакции без смягчений, но с теми прибавками, кот(орые) я просил Грота внести, и вели переписать, и пошли в Петерб(ург) Ганзену и Диллону, и в Париж Гальперину. Пускай там напечатают; оттуда перейдет и сюда, газеты перепечатают»49. Однако после письма Гайдебурова от 26 ноября 1891 года Л. Толстой решил последовать его совету, убрал особо резкие высказывания и предоставил журналисту возможность самому вести переговоры с цензурным комитетом и переводчиками.

11 декабря 1891 года Диллон из Петербурга обратился к Толстому:

«Многоуважаемый Лев Николаевич,

П.А.Гайдебуров обещал мне дать на днях список Вашей статьи о голоде и сообщил мне о том, что другая Ваша статья о столовых Данковского уезда находится в редакции «Русских ведомостей»50. Можно ли попросить и список этой последней статьи, так как она тоже будет иметь очень значительный интерес для всех. Очень желательно, чтобы английская публика слышала наконец голос знающего то, о чем говорит. Дело в том, что г-жа Новикова51 печатает воззвания в английских газетах, в которых она просит денег для крестьян её имения в Тамбовской губернии, называя этот уезд одной из самых бедных местностей России и упрекая англичан в том, что они не дали пока больше тысячи рублей.

Вообще уверения правительства, что оно сможет остановить голод при помощи более сотни миллионов золотом, лежащих ныне непроизводительно в погребах казначейства, и поступки г-жи Новиковой,52 с другой стороны, произвели тяжелое и вредное влияние за границей и в России.

Я позволил себе написать маленький очерк вашей деятельности на основании слов г. Михневича53 и послать его в Англию, присовокупляя адрес графини Толстой, для желающих содействовать, хоть деньгами, доброму делу54.

Желаю Вам всего хорошего, и в особенности благоприятных условий для оказания помощи страдающим братьям.

Э. Диллон.

P.S. Статья или, скорее, труд Ваш, о котором Вы мне говорили год тому назад55, окончена ли?»56

В ответ английскому журналисту Л. Толстой писал из Бегичевки 24 (25 ?) декабря 1891 года:

«Dear Sir!


  1   2   3   4   5   6   7

  • ОГЛАВЛЕНИЕ
  • Глава I. Книга Э. Диллона «Граф Лев Толстой. Новый портрет».