Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Жорж Перек Исчезновение ocr busya «Жорж Перек «Исчезновение»




страница1/18
Дата01.07.2017
Размер3.73 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
Жорж Перек Исчезновение OCR Busya «Жорж Перек «Исчезновение», серия «700», вып. 40»: Ника Центр; Киев; 2001 ISBN 996 521 103 X Аннотация Сказать, что роман французского писателя Жоржа Перека (1936–1982) – шутника и фантазера, философа и интеллектуала – «Исчезновение» необычен, значит – не сказать ничего. Роман этот представляет собой повествование исключительной специфичности, сложности и вместе с тем простоты. В нем на фоне глобальной судьбоносной пропажи двигаются, ведомые на тонких ниточках сюжета, персонажи, совершаются загадочные преступления, похищения, вершится месть… В нем гармонично переплелись и детективная интрига, составляющая магистральную линию романа, и несколько авантюрных ответвлений, саги, легенды, предания, пародия, стихотворство, черный юмор, интеллектуальные изыски, философские отступления и, наконец, откровенное надувательство. Жорж Перек Исчезновение От редакции …Уверяем вас, что тот, кто пропустит эти несколько страничек со скучным заголовком «От редакции», будет несказанно удивлен. Прочитав уже первые главы романа, он в недоумении пожмет плечами: что это Насмешка Пародия на средневековый авантюрный роман Забавный пересказ бесконечного мексиканского сериала (о, трепещите дамы!) с выкраденными младенцами, запутанными родственными связями и сложными перипетиями сюжета А вот и нет! А вот и нет! И не жалуйтесь, что вас обманули. Все очень просто: надо все всегда начинать с начала. А в данном случае имя этому НАЧАЛУ – мрачный и насмешливый, мудрый и незатейливый, выдумщик, обманщик, шутник и экспериментатор Жорж Перек… Перек всегда был немногословен в вопросах, касающихся его личной жизни. Поэтому кажется, что уже сама его жизнь покрыта завесой тайны. Известно, что родился будущий писатель в 1936 году в Париже в небогатой семье евреев – выходцев из Польши. Детство Перека исковеркано смертью на фронте в 1940 году отца и исчезновением матери, депортированной в 1943 году и, скорее всего, погибшей в Освенциме. Поэтому мотив смерти и исчезновения так часто встречается его в произведениях. Воспитывался он у родственников отца. В юности интересовался прежде всего словесностью и психологией и долго не мог отдать предпочтение ни одному из этих двух предметов, посещал литературные курсы, изучал психосоциологию. Получил разностороннее образование. Учился на факультете филологии в Сорбонне и в университете города Тунис. Перипетии своей жизни Перек в характерной для него манере, так не сочетающейся с привычным жанром автобиографической прозы, поведал в книге «La boutique obscure», опубликованной в 1973 году. В ней подробно излагаются 124 сна, который писатель видел с мая 1968 по август 1972 года. Эти сны Перек называет «мучительной кучей каракулей» без особого старания «рассказать историю». Рождением Перека писателя можно считать 1965 год, когда увидел свет его небольшой роман «Вещи» (многочисленные произведения, созданные им в период с 1954 по 1962 год так никогда и не будут опубликованы). Роман, написанный во «флоберовском» стиле, сразу же получил признание у публики и был удостоен премии RENAUDOT. В романе «Спящий человек» (1967 г.) Перек развил прием, который использовал и в «Вещах». Его герой пытается отстраниться от всего окружающего, находится как бы в состоянии небытия. Литературным прототипом его стал Бартлеби, образ, созданный американским писателем Германом Мелвиллом. Бартлеби, который на просьбу действовать, что либо предпринимать, отвечал единой фразой: «Я предпочел бы этого не делать». Роман «Спящий человек» обнажил незаживающую рану, ущербность самого писателя, чувство человека без прошлого, не имеющего корней и лишенного памяти. Перек опубликовал более двадцать книг, но среди них нельзя было найти двух схожих по стилю. В «Заметках о том, что я ищу» Жорж Перек пишет: «Если я пытаюсь определить то, что нашел, понял, что нужно делать, с тех пор как начал писать, то первая мысль, которая приходит мне в голову, – это то, что я ни разу не написал двух похожих книг, что у меня никогда не возникло желания повторить в книге формулу, систему или манеру, разработанную в книге предыдущей». Писатель настолько непохож на себя прежнего в каждой новой книге, настолько порой вовсе неузнаваем, что некоторые критики усматривали в этом лишь отсутствие стиля, что, по их мнению, было свидетельством дурного литературного вкуса. Находясь в постоянном поиске новых форм, Ж.Перек в 1967 году вступает в известное литературное объединение УЛиПО (Ouvroir de Littйrature Potentielle – «Открывательница потенциальной литературы»), созданное в 1960 году писателем Раймоном Кено и математиком Франсуа Ле Лионне, которые непрерывно искали новые методы литературного творчества (к той своеобразной литературной мастерской можно отнести также Жака Рубо, итальянского писателя Итало Кальвино, жившего в то время в Париже, и американского – Гарри Мэтью). Члены этого объединения пытались расширить рамки построения литературных произведений, заимствуя формальные образцы из таких сфер, как математика, логика или шахматы. Перек, всегда увлекавшийся кроссвордами, ребусами, разного рода головоломками, интересовавшийся вопросами литературной техники, формотворчества, быстро впитывает в себя идеи объединения. Его книги, написанные в этот период и позднее, простираются от романов до кусочков кроссвордов, от эссе до пародий, от поэзии до словесных игр. В это же время Перек увлекается палиндромами, в которых слова или целые предложения, прочтенные наоборот, сохраняют свой смысл, и создает, возможно, наиболее длинный из когда либо написанных палиндромов, включающий более пяти тысяч слов. Палиндромы, анаграммы, словесные эксперименты становятся непременными атрибутами его творчества. Он создает произведение из 466 слов, в котором не было ни одной гласной, кроме «а». Эта новая игра так увлекает Перека, что он становится признанным мастером липограмм. (Напомним, что липограммы – это тексты, в которых отсутствует одна или несколько букв; в свое время это прием использовали Пиндар и Лопе де Вега.) В 1969 году Перек пишет липограмматический роман «La disparition» (наиболее очевидным переводом этого названия является «Исчезновение»). Это загадочная история об исчезновении человека, и в мире, из которого этот человек исчез, также исчезает буква «е» (заметим, самая распространенная во французском языке), но никто, за исключением читателя, не замечает кабалистических замен, похожести, искажений, вариантов и бесконечных трюков, которые порождает Вселенная, чтобы заполнить эту пустоту (пробел, пропуск!..). В этом перевернутом мире, где Antona Voylя (Антона Вуаля) безуспешно разыскивают его друзья, знаменитый монолог Шекспира начинался бы, наверное, так: «Жить иль скончаться, вот каков вопрос…» Роман этот представляет собой повествование исключительной специфичности, сложности и вместе с тем простоты. В нем на фоне глобальной судьбоносной пропажи двигаются, ведомые на тонких ниточках сюжета, персонажи, совершаются загадочные преступления, похищения, вершится месть… В нем гармонично переплелись и детективная интрига, составляющая магистральную линию романа, и несколько авантюрных ответвлений, саги, легенды, предания, пародия, стихотворство, черный юмор, интеллектуальные изыски, философские отступления и, наконец, откровенное надувательство. Но разве не говорил Раймон Кено: «Пишут для того, чтобы дурачить народ» (эти слова Ж.Перек цитирует в «Постскриптуме» к роману) Ну, так стоит ли все выше приподнимать занавес, обнажая ПУСТУЮ сцену Тому же, кто все еще не понял, о чем написан роман «Исчезновение», ответим – об ИСЧЕЗНОВЕНИИ и ПУСТОТЕ в их вселенском масштабе! И уж совсем напоследок, только для тех, кто умеет начинать читать с НАЧАЛА. Внимание! Маленький подарок. Не будем скрывать (ведь все равно с первых же страниц романа вы – увы! – обнаружите обман), что мы не посмели изымать из текста Мастера какую либо букву, опасаясь, что это ИСЧЕЗНОВЕНИЕ станет непоправимым. Но, согласитесь, ведь «Исчезновение» от этого не исчезло… А тем, кто хочет идти до конца, кто не боится трудностей и любит решать интеллектуальные задачки, мы предлагаем «выбросить» из романа любую гласную, которая им нравится (или, наоборот, не нравится). Могло быполучиться, например, вот так: «Три кардинала, раввин, адмирал франкмасон, трио мЕлких политиканов, дЕйствующих забавы ради в интЕрЕсах одного англосаксонского трЕста, объявили насЕлЕнию по радио, а затЕм посрЕдством наглядной агитации, что нации угрожаЕт голодная смЕрть». «Три кардинала, раввин, адмирал франкмасон, три бросовых политикана, забавы ради, защищая одну англосаксонскую корпорацию, объявили простому люду по радио и потом с помощью наглядной агитации, что нации грозит голод». Ну как Нравится Может быть, у вас получится лучше Что ж, вперед! Дерзайте!.. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ Черное, падая, режет фламинго в полете, В почву бегущий, скрежещущий звук золотит, Крут его бег, как спрессованный воздух на взлете, Кровь, ударяясь об угол, пульсируя, хлещет, кипит. Если Ничто, шаг за шагом тяжелым, сверкая, Твердо ресницу сжимает в свинцовой руке, Голый сверчок обнаженно в глухом умирает, Серого случая кляп слепо бредет вдалеке. Думалось: альфа сигнал постоянный и точный, Вечер обратное тихо шептал осторожно, Кто то, как путник, ступая на мостик непрочный, Верил в твердыню в галопе своем бездорожном. «Нет», что рождает перо под рукою горячей, Скрыто завесой своей, о другом говорящей, В этом сокрыто искусство, где черное с белым Сходятся в песнях, и в битвах, и в мысли пределах.1 Жак Рубо Предисловие Из которого станет понятно, что здесь начиналось Проклятье Три кардинала, раввин, адмирал франкмасон, трио мелких политиканов, действующих забавы ради в интересах одного англосаксонского треста, объявили населению по радио, а затем посредством плакатов, что нации угрожает голодная смерть. Сначала народ подумал, что сие ложная паника. Речь шла, говорили, об интоксикации. Однако общественное мнение развило данную мысль. Каждый вооружился мощной дубиной. «Мы хотим хлеба», – вопили народные массы, освистывая хозяев предприятий, толстосумов, Общественные Власти. Движение повсеместно приобретало характер заговора, конспирировалось. Ни один полицейский не осмеливался больше выйти ночью на улицу. В Маконе было совершено нападение на административное здание. В Рокамадуре разграбили склад; в нем нашли: запасы тунца, молока, килограммы шоколада, центнеры кукурузы, – но все эти продукты, пожалуй, были уже испорченными. В Нанси принародно гильотинировали одним махом двадцать шесть чиновников магистрата,2 затем сожгли вечернюю газету, обвиненную в пособничестве администрации. Всюду брали штурмом доки, ангары и магазины. Позже начали нападать на арабов, негров, евреев. В Дранси, Ливри Гаргане, Сен Поле, Виллакублей, Клиньянкуре учинили погромы. Затем удовольствия ради прикончили нескольких мелких стражей порядка, вид которых показался ликвидаторам излишне мрачным. Плюнули в лицо священнослужителю, который на улице отпустил грехи офицеру полиции, последнего какой то шутник укоротил ловким ударом ятагана. Убивали брата или сестру за палку колбасы, двоюродных за батон, соседа за горбушку, того, кто подвернулся под руку, за ломтик хлеба. В ночь с понедельника на вторник шестого апреля с помощью динамита было произведено двадцать пять взрывов в международном аэропорту Орли. Пылала Альгамбра,3 дымился Институт,4 полыхал госпиталь святого Людовика. В парке Монсури а ля Насьён не осталось ни одной вертикально стоящей стены. Во дворце Бурбонов5 оппозиция осыпала язвительными насмешками и унизительной бранью власти – те смущались под напором критики, однако упорствовали в своем нежелании принять меры по улучшению ситуации. А тем временем на Ке дОрсе6 были убиты двадцать три уличных регулировщика, в Латур Мобурге, застав на месте преступления, забросали камнями голландского консула – вина его заключалась в том, что он вытягивал из бочки анчоус; в Ваграме7 избили до крови маркиза, не подавшего су умирающему, – аристократ усмотрел в чувстве голода проявление дурного вкуса; на бульваре Распай здоровенный беловолосый викинг разъезжал на полумертвой кляче с окровавленной грудью и стрелял из лука по всякому индивидууму, чей вид его не устраивал. Один капрал, обезумев от голода, украл базуку и ухлопал весь свой батальон – от командира до последнего солдата; провозглашенный после этого vox populi Великим Адмиралом, он пал мгновением позже, пронзенный острым кинжалом завистливого аджюдана.8 Какой то весельчак, находясь в плену галлюцинаций, оросил напалмом целый квартал предместья Сен Мартин. В Лионе было убито по меньшей мере миллион человек; большинство населения страдало от цинги или тифа. Муниципальный чиновник, на три четверти идиот, по неизвестным причинам закрыл бары, бистро, бильярдные, дансинги. Тогда явила себя жажда. А май был небывало жарким, неожиданно загорались автобусы, солнечный удар поражал трех из пяти прохожих. Чемпион по гребле вскарабкался на фальшборт, чем возбудил на время народ. Он тотчас же был провозглашен королем. Ему предложили выбрать себе звучное имя; он захотел стать Аттилой III, однако ему настойчиво рекомендовали стать Фантомасом XVIII. Ему это имя не нравилось. Одним ударом кулака его уложили на месте. Фантомасом XVIII назвали какого то недоумка, затем всучили ему цилиндр шапокляк, большую веревку, стек из орехового дерева с золотым кабошоном9 и понесли его в Пале Рояль в паланкине. Однако он туда не добрался и не доберется уже никогда: какой то озорник с криками «Смерть тирану! Ко мне, Равайяк!»10 перерезал ему горло бритвой. Он был предан сожжению в колумбарии; не зная зачем, группа ожесточившихся молодчиков оскверняла его прах восемь дней кряду. Позже на трон взошли: франкский король, господарь,11 магараджа, три Ромула, восемь Аларихов,12 шесть Ататюрков,13 восемь Мата Хари,14 один Гай Гракх,15 один Фабий,16 один Сен Жюст,17 один Помпиду, один Джонсон (Линдон Б.),18 несколько Адольфов, три Муссолини, пять Карлов Великих, один Вашингтон, один Отто,19 в оппозицию к которому сразу же встал один Габсбург, один Тамерлан, который без какой бы то ни было поддержки уничтожил восемнадцать Пассионарий,20 двадцать Мао, двадцать восемь Марксов (один Чико, три Карла, шесть Граучо, восемнадцать Харпо21). Во имя общественного спасения Марат упразднил декретом всякие ванны, но Шарло Корде22 убила его в собственной же, Маратовой, ванне. Таким образом осуществлялась ликвидация власти: тремя днями позже на набережной дАнжу стреляли из танка по башне Сюлли Морлан, ставшей последним бастионом администрации; вице мэр взобрался на крышу; он появился с белым флажком в руке, затем объявил в микрофон о безоговорочном отречении от Общественной Власти, добавив тут же, что он предлагает свое лояльное содействие для установления мира. Но его столь высокий выход оказался совершенно напрасным: танк, глухой ко всем его мольбам, безо всякого предупреждения и ультиматума одним залпом срезал башню до основания. Что же касается так называемого военного порядка, установленного по наущению одного недоумка, то порядок этот лишь усугубил существующие трудности. Дела шли неважно. Любого человека могли укокошить ни за что. Сначала здоровались, затем приканчивали. Нападали на автобусы, катафалки, почтовые фургоны, спальные вагоны, открытые коляски виктории, ландо. Атаковав одну больницу, избили кнутом доходягу, которого нельзя было оторвать от его убогого ложа, в упор расстреляли однорукого ревматика. Были распяты по меньшей мере три лже Христа. Утопили в водке пьяницу, в формалине аптекаря, в бензине мотоциклиста. Нападали на мальчишек и девчонок и, схватив их, варили в гудроне, нападали на савойяров23 и сжигали их заживо, на адвокатов – и отдавали их на растерзание львам, на францисканцев – и выпускали из них всю кровь, на машинисток – и отравляли их газом, на подмастерьев из пекарен – и душили их, на клоунов, официантов, шлюх, угольщиков, наборщиков, барабанщиков, профсоюзных лидеров, крестьян, моряков, милордов, нападали на группы хулиганствующих молодчиков. Грабили, насиловали, калечили, однако бывало и хуже: унижали и предавали. Никто никому никогда не доверял: каждый ненавидел ближнего своего. I. Антон Вуаль 1 Глава, похожая на некогда прочитанный роман об индивидууме, который выспался всласть Антону Вуалю не удавалось заснуть. Он зажег свет. Часы показывали без двадцати двенадцать. Бедняга испустил глубокий вздох, присел на кровати, прислонился спиной к диванной подушке. Взял роман, раскрыл его, начал читать, но едва уловил, да и то лишь в самых общих чертах, интригу; он все время наталкивался на слова, значения которых не знал. Утомившись, оставил роман на кровати, подошел к умывальнику, намочил перчатку, провел ею по лбу, шее. Пульс у него был частый, пожалуй, даже слишком частый. Ему было жарко. Он открыл форточку, всмотрелся в ночь. Погода стояла мягкая. Из предместья доносился какой то неразличимый шум. Три раза позвонили невдалеке колокола – звон их был тяжелее! похоронного и более глухой, чем у набата. Жалобный всплеск на канале Сен Мартен известил о том, что мимо проплывает шаланда. На форточке, держась за стебелек альфы,24 сидело какое то синегрудое насекомое с шафрановым жалом. Вуаль подошел к форточке, намереваясь быстрым движением руки раздавить незваного гостя, но тот взлетел и исчез в ночи, прежде чем человек успел осуществить свое намерение. Несостоявшийся убийца отстучал пальцем на раме форточки воинственный мотив. Открыв встроенный в стену холодильник, он достал молоко, налил его в чашку и выпил. Сел на угловой диван, взял газету, рассеянно пробежал ее глазами. Зажег сигарету и выкурил ее до конца, несмотря на то что запах табака раздражал его. Закашлялся. Включил радио: вслед за афро карибским мотивом прозвучал бостон, затем танго, затем фокстрот, затем котильон, приспособленный ко вкусу сегодняшнего дня. Дютронк спел сочинение Ланцмана,25 Барбара26 – мадригал Арагона, Стих Рэндэлл27 – мотив из «Аиды». Должно быть, на какое то мгновение он уснул, потому что внезапно подскочил. По радио объявили: «Прослушайте последние новости». Ничего значительного: в Вальпараисо при открытии моста погибло пять человек; в Цюрихе Нородом Сианук28 заявил, что не поедет в Вашингтон; в Матиньоне29 Помпиду предложил профсоюзам установить социальное статус кво, но потерпел неудачу. В Бифаре30 расовые конфликты; в Конакри31 поговаривают о путче. На Нагасаки обрушился тайфун, в то время как на острове Тристан да Кунья32 пронесся ураган с красивым именем Аманда, теперь оттуда на грузовых самолетах эвакуируют население. Наконец, на кортах Ролан Гаросе в Париже в матче на Кубок Дэвиса Сантана33 обыграл в пяти сетах Дармона – 6:3, 1:6, 3:6, 10:8, 8:6. Он выключил радио. Опустился на покрытый ковром пол, проникся вдохновением, отжался несколько, раз и тут же почувствовал усталость; доведенный до изнеможения сел и уставился усталым взглядом на любопытный рисунок, который то появлялся на ворсистой поверхности ковра, то исчезал, в зависимости от того, как выстраивалось видение. Например, иногда это был круг, не совсем замкнутый, заканчивающийся горизонтальной чертой, – можно было сказать, что это прописная буква «G», отраженная в зеркале.34 Или же это было: белое на белом, возникающее из кристаллического тумана, – портрет надменного короля, размахивающего гарпуном. Или же: на какое то мгновение под тремя прямыми чертами появлялся приблизительный, незавершенный набросок – выступающие углы, побочные профилирующие контуры, в тщетном скачке воображения, трехпалая рука хихикающего Сардона.35 Или же: внезапно возникающее изображение тяжело летящего шмеля с тремя почти лилейной белизны сочленениями на черной груди. Его воображение получало простор. По мере того как он углублялся в созерцание ковра, возникали пять, шесть, двадцать, двадцать шесть комбинаций: очаровательные, но невесомые черновики, неустойчивые ляпсусы, мрачные портреты, которые он бесконечно располагал в каком нибудь порядке, ожидая появления знака более надежного, знака глобального, значение которого он сразу бы понял, знака, который удовлетворил бы его, – а он видел в пробеге к несообразным звеньям кучу несовершенных эскизов, каждый из которых, можно было сказать, способствовал плетению, построению конфигурации начального эскиза, который он имитировал, калькировал, приближал, но все время замалчивал: смерть, повеса, автопортрет; бычок, глупый сокол, сидящая в гнезде птичка; ревматический узел; пожелание; или хитрый глаз огромного кашалота, презирающего Иону,36 приковывающего к себе Каина, очаровательного Ахава;37 превращения жизненного ядра, чье раскрытие утверждалось как запретное, двойственно замещающие, бесконечно вращающиеся вокруг знания, ушедшей способности, которая никогда больше не появится, но которую он, изнемогая от усталости, хотел бы видеть всегда вновь и вновь возникающей. Его охватывало раздражение. От того, что он видел на ковре, ему становилось плохо, неспокойно. Казалось, что под нагромождением иллюзий, которые ежесекундно диктовало ему воображение, он видел, выступающую узловую точку, неведомое ядро, которого он почти уже касался пальцем, но которое всякий раз ускользало от него, лишь только он собирался до него дотронуться. Но он стоял на своем. Он упорствовал. Его охватило влечение, от власти которого не удавалось избавиться. Впечатление было такое, что в самой глубине ковра из какой то нити сплеталась загадочная точка Альфа, зеркало Великого Всего, в избытке предлагая Бесконечность Космоса, первоначальная точка, из которой внезапно возникает панорама, бездонная дыра в тончайшем луче, неведомое поле, хрупкие края которого он намечал, за чьим вкрадчивым контуром следовал; вихрь, высокие стены, тюрьма, порог, через который он переходил, никогда его не пересекая… В этом ожесточении он провел на прямоугольном ковре, утопая в видениях, целую неделю, до изнеможения, до отупения отдаваясь игре своего воображения, бег которого не прерывался ни на миг; он изо всех сил пытался различить, затем определить видение, одевая его и конструируя, строя все вокруг плоти одного романа, – он был подобен томящемуся, блуждающему дорожному регулировщику, преследующему иллюзию божественного озарения, в котором бы все открылось, где все бы себя ему предложило. Он задыхался. Ни одного знака, ни одного сигнального огня, никакого румпеля – лишь десятки комбинаций, из переплетения которых ему не удавалось выбраться, хотя он и знал в любое мгновение, что близок к решению, что оно совсем рядом; оно иногда дышало прямо ему в лицо; вот вот он мог бы стать обладателем знания (да он и почти был им, был всегда, ибо все это имело вид настолько банальный, обыкновенный, привычный…), но все меркло, все исчезало – оставались лишь скрытое шушуканье, загадочная тарабарщина, рассеянная галиматья. Лжедень. Путаница. Ему уже больше не удавалось заснуть. Он ложился, однако, в кровать, выпив настойку – сироп с аллобарбиталем, опиумом, шафранно опийным настоем или маком; он тем не менее укрывался с головой мадрасом;38 он считал до ста и дальше. Через мгновение он забывался в дреме. Потом вдруг, казалось, его что то с силой подбрасывало. Он дрожал. Тогда возникало, осаждало, врезалось в разум видение, которое неотступно преследовало его, – какое то мгновение, кратчайший миг он обладал знанием, он видел, он постигал суть. Он соскакивал на ковер, но слишком поздно, всегда слишком поздно – к тому времени все уже исчезало, оставалось лишь раздражение от неисполненности почти уже удовлетворенного желания, от неутоленности едва не состоявшегося знания. Тогда, такой же бдительный, как и тот индивидуум, что выспался всласть, он покидал кровать и ходил, пил, вглядывался в ночь, читал, включал радио. Иногда он одевался, выходил из дому, бродил по улицам, коротал ночь в баре или в своем клубе, а бывало садился в машину (хотя и водил ее, скорее, плохо), ехал куда глаза глядят, в зависимости от настроения: в Шантильи или Ольней су Буа, в Лимур или в Рэнси, в Дурдан, в Орли. Однажды он доехал до Сен Мало – прошло три дня, но он так ни разу и не заснул. Он делал все для того, чтобы уснуть, но все попытки были безуспешными. Он надевал на ночь пижаму, сменял ее на кальсоны, потом на спортивное трико, потом на арабский халат кузена спаги,39 ложился наконец совершенно голый. Застилал свое ло 1 же двадцатью различными способами. Однажды взял напрокат по сумасшедшей цене роскошную кровать, но присматривался и к раскладушке, и к койке, и к кровати с балдахином, и к спальному мешку, и к дивану, и к софе, и к гамаку. Он дрожал без простыней, потел под пледом – и в этом отношении перепробовал все и вновь безрезультатно. Пытался заснуть, сидя на кровати и на полу, на стуле, опустив голову на спинку, и даже на корточках; просил совета у факира, и тот предложил засыпать, подобно ему, на гвоздях; затем обратился к Гуру – последний рекомендовал практиковать позу хатхи иоги: сжимая правым предплечьем затылок, соединять руку с пяткой. Но все – тщетно. Заснуть не удавалось. Ему уже, бывало, казалось, что заснул, но это обрушивалось на него, это обваливалось в нем самом, это жужжало и гудело вокруг него. Это его угнетало. Это его удушало. Сочувствующий сосед сводил его на консультацию в госпиталь Кошена. Он называл свое имя, фамилию, регистрационные данные в Ассоциации Труда. Ему предложили пройти процедуры прослушивания и прощупывания, а затем рентген. Он согласился. У него спросили, мучается ли он В какой то степени да, ответил он. Что у него Не удается заснуть А не пробовал ли он пить сироп Сердечные средства Да, пробовал, но это не помогало. Болят ли у него иногда глаза Пожалуй, нет. А нёбо Бывает. Лоб Да. Уши. Нет, но бывает, ночью в ухе гудит. Хотелось бы знать: гудит или кажется, что гудит Он не знает. Он предстал перед отоларингологом, весельчаком, тщательно выбритым, с длинными рыжими бакенбардами, с лорнетом и серым в белый горошек галстуком бабочкой; тот курил сигару и от него пахло спиртным. Отоларинголог измерил его пульс, прослушал его, осмотрел с помощью круглого зеркальца нёбо, исследовал ушные раковины и барабанные перепонки, были подвергнуты изучению и гортань, и носоглотка, и правый синус, и перегородка. Отоларинголог делал нужное дело, но, прослушивая его, посвистывал, и в конце концов это стало раздражать Антона. – Ох, ох, ох, мне плохо… – Терпите, – велел отоларинголог, – пойдем, сделаем рентген. Он положил Вуаля на белый блестящий холодный стол, нажал на какие то кнопки, опустил шторку, выключил свет, сделал снимок в полной темноте, вновь зажег свет. Вуалю захотелось скрючиться. – Стоп! – воскликнул отоларинголог. – Я еще не закончил, нужно посмотреть, нет ли признаков самоинтоксикации. Он включил цепь, приставил к затылочной кости Вуаля иридиевый стержень, похожий на толстую авторучку, – на экране высветилась шкала, по показаниям которой можно было судить об уровне притока крови. – Показатель, похоже, максимальный, – сказал отоларинголог, колдуя над прибором и жуя сигарету, – есть сужение фронтального синуса, нужно вскрыть… – Вскрыть! – в ужасе воскликнул Вуаль. – Да, я сказал: вскрыть, – повторил отоларинголог, – иначе может появиться ложный круп. Он говорил все это игривым тоном. Вуаль не понимал, шутит он или нет, но черный юмор лекаря тревожил его. Он достал платок, плюнул в него кровью. – Проклятый шарлатан! – воскликнул он возмущенно, чтобы покончить со всем этим. – Я пойду лучше к офтальмологу! – Идите, идите, – согласился отоларинголог, успокаивая пациента, – после нескольких иммунных переливаний крови можно будет разобраться получше, но пока проанализируем то, что есть. Он нажал на кнопку. Облачаясь на ходу в фиолетовый рабочий халат, вошел его ассистент. – Растиньяк,40 – обратился к нему отоларинголог, – сбегай в Фош, госпитали Сен Луи или Брока в Париже, нам нужна до обеда противоконглютинативная41 инъекция. Затем он продиктовал диагноз машинистке: – Имя: Антон Вуаль. Консультация восьмого апреля: обычный насморк, самоинтоксикация носоглотки, может впоследствии вызвать нарушения во всей обонятельной цепи, сужение правого фронтального синуса, сопровождающееся воспалением иррадиальной слизистой вплоть до подъязычных усиков; инокуляция гортани может спровоцировать ложный круп. Ввиду этого мы предлагаем удалить синус, иначе рано или поздно ухудшится голос. Затем он уверил Вуаля: удаление синуса представляет собой операцию длительную, скрупулезную, но совершенно обычную. Ее выполняли еще во времена Людовика XVIII… Беспокоиться не нужно: дней через десять все будет в полном порядке. Так Вуаль оказался в больнице. Его поместили в палату, в которой было двадцать шесть кроватей; на двадцати пяти пребывали субъекты в той или иной стадии умирания. Ему прописали мощные транквилизаторы (ларгактил, прокалмадиол, атаракс). Утром он увидел Шефа, совершавшего обход; его сопровождала свита, состоявшая из практикантов; беседуя, он пил молоко, улыбался, прыскал со смеху. Иногда, если больной был уже совершенно безнадежен, он подходил к кровати, осторожно похлопывал его по плечу, вытягивая из хрипящего бедолаги нечто вроде улыбки – точнее, полный мольбы жуткий оскал. Но для каждого находил веселое словечко, мог и утешить, предлагал больному малышу конфету, улыбался мамашам. В нескольких особенно трудных случаях ставил диагноз, который тут же пояснял будущим врачевателям: болезнь Паркинсона, опоясывающий лишай, сибирская язва, болезнь Гийен Тайона, постнатальная кома, сифилис, аритмия сердца, ревматические боли в сердце и т. д. Тремя днями позже Вуаля перевезли на тележке в операционную. Провели хлороформизацию. Затем отоларинголог ввел ему в нос троакар – надрез обонятельного тракта вызвал расширение носовой полости, отоларинголог незамедлительно этим воспользовался, надрезав шабером Обрадовича перегородку. Операция и далее проходила успешно. – Хорошо, – сказал в конце концов врач вспотевшему ассистенту, – окисление, кажется, заканчивается. Воспаления больше нет. Он приложил к прооперированному месту тампон, закрепил его кетгутом.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18

  • Аннотация
  • Жорж Перек Исчезновение От редакции
  • ИСЧЕЗНОВЕНИЕ
  • Жак Рубо Предисловие Из которого станет понятно, что здесь начиналось Проклятье
  • I. Антон Вуаль 1 Глава, похожая на некогда прочитанный роман об индивидууме, который выспался всласть