Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


`ж з л т (Жизнь замечательных людей Тобольска)




страница9/16
Дата12.06.2018
Размер3.79 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16
Последнее пристанище украинского изгнанника …В снегах моё тело останется… П. Грабовский 13 февраля 1899-го года П. А. Грабовский пишет из Якутска своему товарищу по ссылке В. Костюрину, живущему в Тобольске: «…Министр В(нутренних) Д(ел) разрешил мне переехать в Тобольск, и в июне месяце я думаю выехать отсюда к вам. Жить мне в Сибири придётся ещё более семи лет, а поэтому и основаться в Тобольске надолго… Я приписался к обществу мещан г. Барнаула Томской губернии и в качестве мещанина должен иметь право разъезда, - не противится ли таким правам местная администрация Впрочем, если бы нашлись занятия в Тобольске, то я не стал бы искать другого места, если климат не окажется таким же гибельным, как в Якутске…».224 Костюрин до этого не раз писал Грабовскому, приглашая его в Тобольск; он ответил поэту, что постарается помочь с устройством на службу и бытовыми вопросами, и Павел Арсеньевич 6 июня 1899-го года окончательно покинул Якутск. Дорога ему предстояла дальняя, трудная и долгая. Пришлось на целых два месяца задержаться в Иркутске, так как во время пути на пароходе у него потерялся багаж. Поэт пишет Б. Гринченко (23 июля 1899 г.): «Мало надежды, что он найдётся. В Иркутск я приехал без багажа. В багаже были книжки, которые я собирал десять лет, рукописи, одежда – всё, кроме того, что на мне. Велика потеря книжек и воспоминаний о моей побратимке Наде, которая умерла страшной смертью на каторге, остальных статей мне жаль меньше. Подожду до половины августа, а если не будет, значит, всё пропало, придётся так ехать до Тобольска…».225 В Иркутске поэта очень тепло встретили работники редакции газеты «Восточное обозрение», куда он посылал свои корреспонденции из Вилюйска и Якутска. Они нашли ему жильё и даже собрали денег на дальнейшую дорогу. Павел Арсеньевич был человеком принципиальным и взял их только с условием, что «расплатится статьями». Два месяца пробыл Грабовский в Иркутске, ожидая своего багажа. Наконец, поиски увенчались успехом: вещи были возвращены их владельцу, и он смог отправиться дальше – в Западную Сибирь. В его «Проходном свидетельстве № 37» написано: «Дано сие из Якутского городского полицейского управления на основании предписания Якутского областного управления от 31 января сего года за № 92 мещанину из ссыльных за государственное преступление Павлу Грабовскому для проезда из Якутска в город Тобольск, без права останавливаться в пути следования, за исключением случаев болезни или других непреодолимых причин, о чём Грабовский обязан немедленно заявить полицейскому начальству той местности, где он был вынужденным останавливаться, для удостоверения справедливости заявления и отметки о сем на проходном свидетельстве. По прибытии в город Тобольск, обязан он, Грабовский, свидетельство это представить в местное полицейское управление. Июнь, 6 дня 1899 года». В этом же документе указываются приметы «государственного преступника»: «Лет – 35. Рост – 2 ар. 46. Волосы, брови – тёмные. Усы – русые, Глаза – голубые. Нос, рот, подбородок – обыкновенные. Лицо – чистое, зубы – все». В Тобольск поэт приехал уже очень больным: сказались годы тюрем и ссылок в холодной Восточной Сибири. У него была чахотка, развивалась болезнь сердца. В цитируемом выше письме Грабовского Виктору Фёдоровичу Костюрину (от 13 февраля 1899 г.) поэт интересуется условиями жизни в Тобольске и возможностями заработка в этом городе для ссыльного: «Первый вопрос о том, как устроиться Не имеете ли Вы в виду какого-нибудь занятия, хотя бы на первое время Напишите, какие, в общем, условия жизни в Тобольске Есть ли там кто-нибудь из ссыльных». Под подходящими для него условиями жизни Грабовский, видимо, имел в виду не только бытовые и климатические, но и культурно-общественные. Это наличие в городе библиотек, возможность знакомиться с периодикой и политической литературой, уровень сознательности тобольской интеллигенции и возможность обрести там единомышленников, прежде всего, в лице политических ссыльных. Всё это в Тобольске имелось. В начале 900-х годов в городе было очень развито либеральное движение, рупором которого являлась газета Костюриных «Сибирский листок». Грабовский выполняет работу корректора в этом издании, служит в ветеринарном отделе Тобольского губернского управления; даёт он и частные уроки. «…Работаю с утра до вечера – составляю брошюру про здешнее ветеринарное управление, корректирую местную газету, ищу подработку: не то что писать, за книжку взяться некогда», - пишет он Б. Гринченко 2 января 1900-го года.226 Мария Николаевна Костюрина оставила воспоминания о поэте, которые хранятся в научном архиве Тобольского историко-архитектурного музея-заповедника: «Это был, во-первых, человек добрый, кроткий, с мягким характером, во-вторых, революционер, честный, искренний, всей душой ненавидел царскую Россию… Все, кто был знаком с ним, любили и уважали его… Когда он пришёл к нам, вид его был очень болезненный, он сильно кашлял, худой, бледный, но бодрый и весёлый. Вскоре он нашёл работу в Ветеринарном управлении, тогда был журнал у этого ведомства; кроме того, он много писал на украинском и русском языке…».227 В Тобольске Грабовский знакомится с Анастасией Николаевной Лукьяновой, сосланной в этот город в 1895-м году по обвинению в принадлежности к террористическому кружку, а конкретнее, за участие в подготовке покушения на цесаревича во время предполагаемой коронации. Но власти узнали о намерениях террористов и коронацию отложили. Анастасия Николаевна зарабатывала себе на жизнь повивальным делом. 3 августа 1902-го года Грабовский пишет Б. Гринченко: «Говорили Вы когда-то, чтобы я не женился. Но я не послушался Вашего доброго совета: недавно поженился с одной местной дивчиною, которая тоже была выслана… Дивчина такая, что ни она меня, ни я её ничем не свяжем. Из-за этого и поженился…». Анастасия Николаевна Грабовская до брака с Павлом Арсеньевичем в разных биографических работах именуется разными фамилиями. И. Ф. Платонова называет её Бутковской (Распоповой),228 В. Сулимов и О Сидоренко – Лукьяновой229. А. Н. Грабовская прожила долгую жизнь. Она не любила вспоминать своё прошлое. Лидия Алексеевна, жена сына Грабовских Бориса, в ответ на письмо, полученное из Тобольска от Н. И. Никифоровой, преподавателя Тобольского библиотечного техникума (1954-й г.), с пожеланием иметь воспоминания жены поэта (видимо, Никифорова интересовалась жизнью и творчеством П. А. Грабовского), отвечает: «Попытайтесь написать Анастасии Николаевне… хотя успеха не жду. Она очень неохотно говорит о прошлом, «не любит копаться в душе», как она выражается, и нам приходилось ловить добрые минуты, чтобы выудить что-нибудь нужное…».230 Прямых воспоминаний, написанных Анастасией Николаевной, почти не осталось. В основном они имеются в передаче её снохи Лидии Алексеевны Грабовской. Воспоминаниями Анастасии Николаевны, письменно зафиксированными Лидией Алексеевной, мы и воспользуемся. Анастасия Николаевна Лукьянова (1874-1954) родилась в с. Соколовском Петропавловского округа Акмолинской области. Её отец был мелким чиновником (коллежским секретарём), - так сообщается в книге Сулимова и Сидоренко «Грабовские из Тобольска». Сама Анастасия Николаевна в своих воспоминаниях указывает, что «отец был учителем, мать из крепостных». Она училась в Ишимской прогимназии, но курса не закончила. Отличаясь сильным, независимым характером и желанием интересной, насыщенной духовными устремлениями жизни, девушка рано стала самостоятельной. О своём прошлом Анастасия Николаевна вспоминала так: «Родителей не помню, так как рано осиротела и воспитывалась у тёток в Ишиме. Ещё учась в прогимназии, я задумывалась над своим будущим, которое казалось мне безрадостным – ведь меня ждала судьба большинства девушек: замужество через сваху, зачастую без нашего согласия. А я уже наслышалась от политических ссыльных, которых в Ишиме было немало, о другой, интересной и содержательной жизни. И вот когда вспыхнула эпидемия холеры, я буквально сбежала к ссыльной фельдшерице, жившей при городской больнице, и прожила там до конца карантина. Конечно, этим поступком я сильно скомпрометировала себя в глазах тётушек и других обывателей городка, но зато научилась ухаживать за больными, а главное, ещё больше сблизилась с политическими ссыльными и поняла, что жить прежней жизнью не смогу. Получив от городской управы письменную благодарность за работу во время эпидемии в больнице и 10 рублей, я вместе с двумя юношами – якутом и русским, уехала из Ишима. Не буду описывать долгую дорогу в Москву, скажу только, что, увидев впервые на девятнадцатом году жизни паровоз, я очень испугалась, а в вагоне крепко держалась за скамью, боясь упасть. В Москве я поступила учиться в родовспомогательное заведение и поселилась в общежитии сибирского землячества. Правила в общежитии были строгие, не исполнявших их исключали. Жили по несколько человек в каждой комнате; спокойно заниматься было невозможно, тем более что ко многим приходили знакомые студенты. Но это имело и своё преимущество: большинство из нас были малоразвитыми, отставали по некоторым предметам, и студенты помогали нам заниматься. Конечно, они не ограничивались только этой помощью, а старались просвещать нас и с политической стороны. Скоро я втянулась в революционную работу. В 1895-м году я вместе со старшиной нашей пятёрки Богдановым-Малиновским (организовавшим впоследствии институт по переливанию крови) и тремя товарищами-кружковцами была арестована за участие в подготовке убийства цесаревича. Мы полагали, что этот террористический акт откроет многим глаза, но, к сожалению, о нашем намерении узнали и коронацию отложили. Около года я просидела в одиночной камере Бутырской тюрьмы. Совершенно незнакомые люди передавали мне в тюрьму передачи, приносили тёплые вещи, и когда я вышла из тюрьмы, то оказалось, что на моём счёте есть небольшая сумма денег. Едва я приехала в Тобольск, политические ссыльные сами пришли ко мне знакомиться, предложили помощь. Жили они между собой дружно; у меня же был необщительный характер, и я держалась особняком. С помощью ссыльных я поступила в больницу для бедных, где работала бесплатно, но, благодаря этой работе, у меня завелись знакомства с разными попечителями и благотворителями, а через них и с местной «аристократией», и я зарабатывала деньги частной практикой как акушерка и массажистка».231 В Тобольском архиве сохранились документы, относящиеся к Анастасии Николаевне. Это «Проходное свидетельство для следования в Тобольск. В нём говорится: «Настоящее свидетельство, за надлежащим подписом и приложение казённой печати, выдано дочери отставного коллежского секретаря Анастасии Николаевой Лукьяновой на свободный проезд из Москвы в г. Тобольск с тем, чтобы, по прибытии в названный город, свидетельство представлено было в местное полицейское управление».232 17 октября 1895-го года, когда Лукьянова прибыла в Тобольск, полицмейстер получил от Тобольского губернатора секретное распоряжение, уведомляющее о том, что ей не разрешается выезд из города без предварительного согласования с Московским жандармским управлением.233 Имеется и описание внешности молодой террористки: «Рост 2 аршина 2 ½ вершка, волосы на голове и бровях тёмно-русые, глаза серо-карие, рот, подбородок обыкновенные. Лицо круглое, чистое. Особые приметы: на груди посередине родимое пятно».234 Несмотря на ограничения в передвижении, Анастасии Николаевне всё-таки разрешали время от времени покидать Тобольск. Так, летом 1896-го года она ездила в Ишим, где пробыла три месяца - «для свидания с родственниками».235 В 1897-м году Анастасия Николаевна собиралась вступить в брак с неким Николаем Гейстером, крестьянином Томской губернии Мариинского округа Зыряновской волости. Скорее всего, это был политический ссыльный, приписанный в крестьяне. Жених и невеста даже исповедались у духовника в тобольской Знаменской церкви, как это и полагалось перед свадьбой. Но она почему-то не состоялась. В 1898-м году Анастасии Николаевне разрешили уехать на восемь месяцев в Томск для того, чтобы подготовиться к экзамену на звание акушерки. Видимо, экзамен она сдала успешно, так как, возвратившись в Тобольск, занималась частной акушерской практикой. Позже, поступив в местную фельдшерско-акушерскую школу, хотела получить свидетельство фельдшера. Анастасия Николаевна так вспоминала о своём знакомстве с Грабовским и последующем замужестве: «В Тобольске была небольшая библиотека, а так как я всегда любила читать, то частенько посещала библиотеку. Там-то я и познакомилась с Павлом Арсеньевичем Грабовским, снимавшим у библиотекарши небольшую комнату. Библиотека эта была местом, где собирались люди с различными политическими взглядами; велись задушевные беседы, разгорались жаркие споры. Грабовский привлекал к себе, особенно молодёжь, своей внутренней культурой, с ним можно было говорить на разные темы; он был очень остроумным, весёлым, любил шутить. И в то же время чувствовалась большая сила воли, выдержка. Говорил он негромко, изредка покашливая. При первой встрече Грабовский показался мне каким-то жалким, заброшенным, но вскоре это впечатление сгладилось: я поняла, что чувство жалости и он – несовместимы, несмотря на его болезненность и бедность. Это был человек среднего роста, худощавый, с зачёсанными назад густыми тёмно-каштановыми волосами; усы и борода были такого же цвета; поражали большие серо-синие, какие-то лучистые глаза, но всегда грустные. В тот день, когда я познакомилась с Павлом Арсеньевичем, он, окружённый молодёжью, с увлечением рассказывал об Иркутске, об интересных людях – Красине, Натансоне и др. марксистах, которых встретил там, и очень жалел, что ему не разрешили остаться жить в Иркутске, где задержался довольно долго, потому что по дороге в Тобольск у него пропал багаж, - в основном рукописи и книги. (Других пожитков у него почти не было). Хотя я была нелюдимой… особенно сторонилась разных господ и барынь, которых поневоле обслуживала, всё же не избежала неприятностей и сплетен. Один видный чиновник сделал мне гнусное предложение. Я отказала ему. Он продолжал преследовать меня, обещал бросить семью, предлагал уехать из Тобольска и так далее. Убедившись в моей неприязни к нему, он решил застрелиться, но неудачно, и только легко ранил себя. Обыватели во всём обвинили меня, и начальство решило выслать меня из Тобольска в Ишим (там у Анастасии Николаевны жили родственники – Т. С.). Я была в отчаянии. Узнав обо всём, Павел Арсеньевич сказал: - Вы одна, и я один. Быть может, вдвоём нам будет лучше Если мы поженимся, мою супругу не смогут выслать из Тобольска, так как я отсюда никуда не смею выехать. Я подумала: «Сколько тяжёлого перенёс в своей жизни этот человек, а не очерствел, не ожесточился. И сейчас думает только о том, чтобы помочь мне…».236 «…Я знала, что с восемнадцати лет Грабовский мучается в тюрьмах и ссылке, но никто не слышал, чтобы он раскаивался, что пошёл по тяжкому пути революционера. «…Я не скажу, лишённый воли: «Ах, если б знать!» Я знал, какой суровой доли мне ожидать», - говорит он в одном из своих стихотворений».237 А Павел Арсеньевич продолжал говорить, что всё останется по-прежнему, что и после брака мы останемся свободными. Я согласилась. И хотя ни я, ни Грабовский не придавали значения церковным обрядам, нам пришлось повенчаться. Свидетелями были какие-то старушки, пришедшие помолиться в церкви. Павел Арсеньевич был в своём обычном тёмном костюме, я в голубой блузке и юбке. После венчания мы оба отправились на работу». Бракосочетание произошло 30 июля 1900-го года в тобольской Андреевской церкви. «После женитьбы, - вспоминала Анастасия Николаевна, - мы жили на разных квартирах, но встречались часто, много гуляли вместе по городу. Я знакомила его с историческими памятниками старины: Тобольским кремлём, Чувашским мысом, где произошла историческая битва Ермака с войсками сибирского хана Кучума; подолгу стояли у памятника-обелиска, поставленного Ермаку… Были и в музее, рассматривали экспонаты, отражающие культуру и быт северных народов, ходили на кладбище к могилам декабристов… И где бы мы ни шли, всюду встречались знакомые, приветливо здоровавшиеся с Павлом Арсеньевичем. Мне казалось, что его знает весь город». М. Н. Костюрина писала: «Павел Арсеньевич перед женитьбой поправился и выглядел здоровым. Жили они небогато, квартира была сырая, холодная, работать для семьи пришлось больше…». Павел Арсеньевич любил собирать вокруг себя молодёжь и вести беседы о литературе, о своих любимых поэтах: А. С. Пушкине, Т. Шевченко, Некрасове. Чернышевском, Герцене - о народе и высоких жизненных идеалах. А. И. Ксенофонтова, всю жизнь посвятившая делу образования, в то время была молоденькой учительницей в одной из начальных школ Тобольска. Она вспоминала: «Павло Грабовский привлекал нас высокой культурой. От него веяло свежестью литературного знания…».238 «Это он привил нам любовь к литературе и поэзии… Грабовский был прекрасным преподавателем, многогранной, высоко просвещённой личностью, оказавшей влияние на людей моего поколения…», - писал его тобольский ученик, в будущем профессиональный революционер Н. А. Накоряков.239 Свои разговоры на политические темы Павел Арсеньевич любил начинать с рассказов М. Горького, идеи которых перекликались с его взглядами. В своей статье (рукопись) о Грабовском учёный секретарь Тобольского музея А. Н. Горбенко в 1946-м году пишет: «Известно, что им в Тобольске были организованы при местных школах кружки молодёжи, в частности, такой кружок был организован и при фельдшерской школе. Внешне эти кружки носили общеобразовательный характер, но в них Грабовским проводилась большая революционная пропаганда идей марксизма…».240 В письме к директору тобольского музея В. И. Трофимовой (от 28 августа 1964 г.) Н. А. Накоряков рассказывал, что Грабовский «тяготел к молодёжи и своим влиянием оставил глубокий след среди неё, оказал ей помощь в приобщении к передовым взглядам».241 Подчёркивает это в своих воспоминаниях и Анастасия Николаевна: «…несмотря на то, что Павел Арсеньевич находился под гласным и негласным полицейским надзором, он поддерживает связь со ссыльными и передовой общественностью города, возглавляет молодёжные кружки, выступает в печати с публицистическими и экономическими статьями, в которых, несмотря на суровость царской цензуры, пропагандирует марксистские взгляды. Так, в «Тобольских губернских ведомостях», анализируя экономику Тобольской губернии, Грабовский утверждает, что только коренное изменение экономических условий может улучшить условия жизни основных крестьянских масс»…242 Действительно, находясь на службе в губернском ветеринарном статистическом управлении, Павел Арсеньевич очень заинтересовался состоянием лесного и сельского хозяйства Тобольской губернии. В 1900-м году в газете «Тобольские губернские ведомости» в «Отделе сельскохозяйственной и кустарной промышленности» (приложение к газете) была напечатана его статья «К вопросу об образовании лесных наделов при поземельном устройстве крестьян в Тобольской губернии». В ней он подробно анализирует состояние лесов в крае, отмечая положительные и отрицательные стороны порядка крестьянских лесных наделов. Он констатирует факт уменьшения площади лесов в результате частых пожаров, бессистемных вырубок и бесконтрольной расчистки леса под пашню.243 В 1901-м году Тобольский губернский статистический Комитет издаёт брошюру «Обзор Тобольской губернии в сельскохозяйственном отношении за 1900 год (по ответам добровольных корреспондентов Тобольского губернского статистического Комитета)».244 Первые двадцать две главы этого труда были составлены губернским агрономом Николаем Лукичом Скалозубовым, остальные восемь – П. А. Грабовским. Николай Лукич Скалозубов, одна из знаковых фигур тобольской прогрессивной интеллигенции начала XX века, учёный и общественный деятель, талантливый агроном и краевед, автор многих работ по сельскохозяйственной тематике. Он был хорошо знаком с Грабовским; они часто полемизировали по экономическим проблемам, но в вопросах дальнейшего развития сельского хозяйства Сибири являлись единомышленниками. Оба считали статистику очень полезной наукой, а статистические данные – важнейшими для подведения итогов развития сельского хозяйства и прогнозирования его будущего. Ими были собраны сведения о состоянии сельского хозяйства в Тобольской губернии по десяти уездам, которые находились в южной и центральной частях региона. В северных уездах: Берёзовском и Сургутском – в то время земледелие и скотоводство развивались слабо. Всего авторы собрали и проанализировали 359 корреспонденций, из них – 194 – об урожаях. Они дали глубокую сравнительную характеристику сельского хозяйства по уездам и географическим полосам, проходящим по территории Тобольской губернии: лесной, лесостепной и степной. В характеристике отмечались данные 30 показателей, которые, вместе взятые, создавали полную и разностороннюю картину материального и социального положения крестьянства и результатов труда, как в земледелии, так и в скотоводстве. Сюда входили климатические особенности, цены на сельскохозяйственную продукцию, техническое оснащение и многое другое. Например, среди предлагаемых корреспондентам вопросов были такие: «Какие у крестьян были зимой заработки» «Когда сеялись яровые хлеба, и какая была при этом погода» «Каковы держались цены на семена и корма весной 1900-го года» «Какие вредные насекомые появлялись на хлебах в 1900-м году» О состоянии птицеводства, торговле топлёным маслом, ценах на рабочие руки во время страды и т. д. На долю Грабовского выпало дать сравнительный анализ по следующим вопросам: «Достаточно ли было рабочих и откуда их доставали в 1900 г.», «О распространении молотильных машин по деревням», «Благополучен ли был скот летом и осенью 1900 года», «О продаже скота в 1900 году», «Изменение площади посева озими сравнительно с 1899 годом», «Урожай огородных овощей в 1900 году», «Урожай ягод, грибов, орехов и хмеля в 1900 году», «Влияние урожая 1900 года на благосостояние крестьян». В обзор входило большое количество таблиц, которые наглядно показывали состояние разных сторон сельского хозяйства в Тобольской губернии в 1900-м году. Н. Л. Скалозубов так же, как и супруги Костюрины, очень помогал Грабовскому наладить быт, поддерживал его материально. Н. И. Накоряков вспоминал: «Когда в 1899-м году в Тобольскую ссылку прибыл измученный каторгой и тюрьмами поэт П. А. Грабовский, Николай Лукич, как говорят, «пригрел» его – помог устроиться на работу в ветеринарный отдел губернского правления. А потом привлёк к научно-статистической и экономической работе в «Губернских ведомостях»… Николай Лукич – реалист по взглядам, сам знавший цену подлинно научному методу, поддерживал поэта, и между ним и П. А. Грабовским сложилась потом тёплая, длительная дружба. В 1900 и 1901 гг. я неоднократно встречал Николая Лукича у постели П. А. Грабовского… Николай Лукич являлся деятельным и постоянным соучастником, даже «душой» группы интеллигенции, стремившейся облегчить существование и жизнь подлинному герою революционного движения и талантливейшему продолжателю бессмертного дела Т. Г. Шевченко. Это было выражением большой и смелой доброты, мужественной симпатии, выразившейся потом и в помощи семье П. А. Грабовского после смерти последнего в 1901 году…».245 Большое участие в жизни поэта принимал владелец книжного магазина и частной библиотеки А. С. Суханов. Суханов был одним из видных общественных деятелей Тобольска. Либерал по политическим взглядам, он горячо сочувствовал всем, кто боролся против самодержавия, и даже принимал участие в хранении и распространении запрещённой революционной литературы. Во многом благодаря его энтузиазму в городе была построена в 1899-м году так называемая Народная аудитория, которая известна многим поколениям тоболяков XX века как драматический театр. Н. И. Накоряков в письме к директору Тобольского музея В. И. Трофимовой (от 28 августа 1964-го года) сообщал: «Из лиц, облегчающих жизнь Грабовского, нельзя не отметить Алексея Степановича Суханова… В библиотеке Суханова Грабовскому предоставлялись особые условия работы, а в материальной помощи ему, благодаря Суханову, объединены были лучшие люди города из бывших ссыльных и местной интеллигенции. Примером этого являлась семья ветеринарного врача Юрасова, они изыскивали средства на лечение больного писателя, присылали лучших врачей (Кевлича, Кросовского), они помогали потом осиротевшей семье П. А. Грабовского».246 Анастасия Николаевна вспоминала: «Первое время мы жили отдельно, но потом нам удалось отыскать недорогую квартиру из трёх комнат: маленькая, самая тёплая (Павел Арсеньевич очень любил тепло) служила ему кабинетом и спальней. В комнате стояли стол, стулья и этажерка, обычно заваленные книгами, письмами и рукописями, и большой диван, на котором он отдыхал и спал. … Корреспонденция у него была обширная, так что засиживался он за столом обычно далеко за полночь». Из большой корреспонденции поэта, которую он вёл в Тобольске, опубликованы только письма к Б. Гринченко, частично на русском, частично на украинском языке. Из них мы можем узнать о том, какие проблемы волновали Павла Арсеньевича, как он оценивал своё настоящее и что думал о своём будущем, каково было его душевное состояние. В своих воспоминаниях Анастасия Николаевна рассказывает о скромном, почти спартанском быте молодых супругов: «Средняя комната была столовой: посередине стоял круглый стол, у окна – небольшой столик с шахматами, которые Павел Арсеньевич очень любил; у стены простой буфет. Никаких украшений, безделушек, салфеточек я не любила. В моей комнате по углам выступал иней, но мне, коренной сибирячке, это было нипочём. У меня стояла простая кровать, стол, за которым я занималась, комод и пара стульев».247 «Конечно, ни о какой страстной любви между нами не было и речи, но мы жили дружно, уважали друг друга…». Что свело этих двух людей: малообщительную террористку А. Н. Лукьянову и больного поэта, любящего дружеские споры, сторонника не только революционных средств борьбы, но и мирных просветительских методов Женщину, не склонную к рефлексии, трезво смотрящую на жизнь, и мужчину, обуреваемого душевными тревогами и тоской по оставленной Украине Да, они оба были искренне преданы делу революции, но разве этого достаточно для заключения брака Примечательно то, что в письмах Павел Арсеньевич ничего не рассказывает о своих чувствах к невесте, ограничившись кратким сообщением о женитьбе и прозаическим, не совсем понятным объяснением этого поступка. В то время как о любовных переживаниях, которые он испытал в Вилюйске и Якутске, он очень подобно рассказывал своим корреспондентам. Скорее всего, в решении Грабовского жениться большую роль сыграли жизненные обстоятельства, одиночество, желание обрести близкого человека - вдвоём легче переносить трудности. Павел Арсеньевич поступил благородно, когда, предложив Анастасии Николаевне выйти за него замуж, помог ей преодолеть тяжёлую ситуацию, в которой она оказалась. Однако и Анастасия Николаевна, решившись на замужество с тяжело больным человеком, что она, имеющая медицинское образование и опыт, не могла не понимать, совершила высоконравственный поступок. Для Анастасии Николаевны Сибирь была родной стихией, но, как показало будущее, она отлично чувствовала себя и на Украине, и в Средней Азии. Павел Арсеньевич за более чем десятилетнее пребывание в сибирской ссылке так и не смог привыкнуть к холодам, чувствовал внутренний и физический дискомфорт, который усугублялся его болезненным состоянием. Поэта мало интересуют природа Сибири, особенности её городов и быта жителей, их населяющих. Его письма из Вилюйска, Якутска, Тобольска совсем не касаются изображения городов, местной природы, нет этого и в его стихах. Видимо, он чувствует себя настолько чужим, а всё вокруг настолько чуждым, что в его сердце нет места для объективного восприятия Сибири: для него – это лишь ссылка, т. е. неволя, горе, разлука с родиной, а, следовательно, - нечто ужасное, в чём ни в коем случае не может быть даже элементов красоты. Например, в его письмах из Тобольска мы не найдём описания уникальности этого города с его местоположением и единственным в Сибири кремлём. Мы знаем из воспоминаний современников Грабовского, что в Тобольске в то время была активная политическая жизнь, что к ссыльному поэту многие относились с любовью и уважением, оказывали материальную и духовную поддержку. Однако, судя по письмам Павла Арсеньевича, он постоянно находился в депрессии, ощущал изолированность от общественного движения. Поэт воспринимал Тобольск как глухую, далёкую от новых веяний времени окраину России, что в определённой степени было справедливо. Он стремился вырваться из города, ощущая пребывание в нём как продолжение своего заточения в Сибири. Угнетённое настроение Павла Арсеньевича было связано и с тем, что климат Тобольска способствовал развитию его болезни лёгких. «В Тобольск я ехал неохотно, да и, правда, здесь нет ничего интересного; место лежит в стороне от всякого движения, насквозь провинциальное, всякий знает здесь про всякого… Долго мне здесь совсем не хочется быть, поживу пока до весны, а там возьму паспорт и перееду куда-нибудь в лучшее место», - пишет поэт Б. Гринченко 24 сентября 1899 года.248 Ему же: «Заработная плата в Тобольске очень низкая, как и во всяком месте без культурного и промышленного развития… Знакомых в Тобольске у меня мало – некогда знакомиться и не очень интересно»… (письмо от 2 января 1900 г.)249 «До весны буду жить в Тобольске, а в конце мая или в начале апреля уеду: здесь и заработки плохие и погода для моей больной груди полностью не подходит» (17 марта 1900 г.)250. Единственный сибирский город, который привлекает Грабовского, – это Иркутск: «Ах, как бы мне хотелось ещё хоть раз побывать в Иркутске – я там целиком ожил душой, там два месяца я пробыл, как в раю, но вот беда – не пускают туда, ну, может, как-нибудь посчастливится» (из письма Б. Гринченко от 24 сентября 1899 г.).251 Но вот проходит год, но по-прежнему поэт лишь мечтает уехать из Тобольска: «Спрашиваете, как я живу и где служу. Живу на 25 рублей в месяц, которые зарабатываю в ветеринарном управлении. Работа канцелярская, нудная – сижу до вечера, целиком трачу силы, вечером нет сил взяться за перо… Найти хорошую работу здесь трудно, особенно мне, человеку, ограниченному в правах. Да я и не собираюсь надолго оставаться в Тобольске, только до весны – здешний климат вредит моему здоровью», - сообщает он Б. Гринченко 6 января 1901-го года.252 «Нельзя, сидя здесь, делать путного дела, нельзя сохранить живых связей с людьми… такая жизнь не жизнь, такая работа – нисколько не удовлетворяет…» (3 августа 1901 года), - жалуется он товарищу.253 Воспоминания Анастасии Николаевны заметно отличаются от большинства воспоминаний о революционерах, написанных в советское время, в которых герой изображался как железный, несгибаемый человек-таран, фанатик, не интересующийся ничем, кроме идеи свержения существующего строя. Павел Арсеньевич – не ходульный образ, подогнанный под стандарты советской литературной героики, а живая личность со своими особенностями, привычками, страхами и болью. «Несмотря на, казалось бы, мягкий, спокойный характер, Павел Арсеньевич был страшно упрям: если сказал: «Не хочу» - с ним уже ничего нельзя было поделать. Говорил он тихо и всегда по-украински, а на мои возражения, что я многого не понимаю, улыбаясь, говорил: «Ничего, Настунька, привыкнешь»…254 «Вечерами к нам частенько «на огонёк» заглядывали друзья и знакомые Павла Арсеньевича, которых у него было множество (в противоположность мне: я была весьма нелюдимой) – приносили с собой булки, колбасу, закуски и пили чай из большого самовара (который Павел Арсеньевич любил ставить сам, но часто от нетерпения забивал трубу разным сором, а потом смущённо звал меня на помощь). Ни вина, ни карт Павел Арсеньевич не любил, а за шахматами и беседой мог просидеть долго – за полночь. Проснёшься, бывало, ночью, и слышишь из столовой тихие голоса – я-то с гостями долго не засиживалась».255 «Кроме своих, тобольчан, останавливались у нас и разные проезжие, кто – я не расспрашивала, зная, что Павел Арсеньевич отделается обычной характеристикой, что это прекрасный человек, а, значит, и его друг… Если вечером не бывало посторонних, Павел Арсеньевич уходил в свою комнату и садился за письменный стол. Он писал стихи, статьи в «Тобольские губернские ведомости», «Сибирский листок» и другие... На своей работе в губернском ветеринарном статуправлении Павел Арсеньевич получал всего 25 рублей и из них ежемесячно отправлял какой-то сильно бедствующей больной женщине по 10 рублей. Мне же пришлось почти прекратить практику, так как Павел Арсеньевич настоял, чтобы я училась в фельдшерской школе. Особенно трудно стало, когда родился ребёнок».256 Мальчик родился 8 июня 1901-го года, его назвали Борисом. Вместо колыбели он спал в большой бельевой корзине. «Павел Арсеньевич очень любил сына, любовался им: «Ты посмотри, Настунька, какие маленькие ногтишки», не сердился на капризы, крики, старался успокоить, играл с ним, гулял»…257 «Но жить нам стало ещё труднее. Павел Арсеньевич уже не заходил домой с работы, чтобы отдохнуть, а бежал прямо на уроки, так как его репутация как хорошего репетитора всё росла. Пришлось нанять девушку Дуню для присмотра за ребёнком и хозяйством. Я купила двух коз, чтобы поддержать здоровье Павла Арсеньевича и для питания ребёнка… Домашних уроков мне делать было некогда – выручала хорошая память: я запоминала всё, что проходили в школе».258 «Не очень давно у меня родился сын, - сообщает поэт Б. Д. Гринченко. - И жена моя, уважая вас, назвала его Борисом. Малюсенький, а всё усмехается. Да, всё меня не радует, болит душа без всякой воли, братской дружбы… Не знаю, почему, но никогда ещё не тосковал об Украине так, как теперь. Может, годы тут виною…».259 Известно три местожительства Павла Арсеньевича в Тобольске. Приехав в Тобольск, видимо, несколько дней Грабовский жил у своих друзей Костюриных. А потом стал снимать комнату «под горой», на улице Кузнечной (ныне ул. Алябьева), в доме А. А. Себякиной. В Тобольском архиве сохранился рапорт пристава 3 части г. Тобольска «Его Высокородию господину Тобольскому Полицеймейстеру: Состоящий под негласным надзором государственный преступник Павел Грабовский из 2-й части прибыл на постоянное жительство в вверенную мне часть, заняв квартиру по Кузнечной улице, дом Себякиной… 26 сент. 1899 г.».260 Анну Алексеевну Себякину выслали из Москвы в конце 80-х годов 19-го века за связь с народовольцами. По воспоминаниям Н. И. Накорякова (в письме к директору Тобольского музея В. И. Трофимовой от 28 авг. 1964-го года), она «была идейно близким Грабовскому человеком и оказала ему много услуг в первое время его жизни в Тобольске, особенно по снабжению его книгами. Она служила старшим библиотекарем в библиотеке А. С. Суханова и, безусловно, помогала в выписке книг и в установлении связей с украинскими писателями. В 1899-м и 1900-м годах, когда П. А. Грабовский у неё квартировал, она своими заботами очень помогла в восстановлении его здоровья, подорванного долгим пребыванием в тюрьмах».261 Дом Себякиной стоял напротив Панина бугра и был вторым от угла улиц Кузнечной и Туляцкой (ныне ул. Кирова). Двухэтажное строение отличалось прочностью и добротностью толстых сибирских сосен, из которых оно строилось. Нижний этаж уходил в землю от старости. Там находились кухня и жильё для бедноты, а также комната дворника. Верхний этаж состоял из 6-7 небольших комнат. Дом окружал очень обширный двор, занятый хозяйственными службами и заросший травой. Имелся и небольшой садик, где летом отдыхали жильцы дома. Строение представляло историческую ценность не только потому, что там снимал комнату П. А. Грабовский: оно было известно и как временное местопребывание Е. К. Брешко-Брешковской, видной деятельницы русского революционного движения, представительницы правого крыла партии эсеров. Дом ещё стоял на месте в 60-е годы 20-го века. В настоящее время он исчез с лица земли. Борис родился в доме по улице Береговой (Яровой), которая находится на самом краю высокого берега Иртыша. В советское время эта улица стала называться улицей Свердлова. Н. И. Накоряков вспоминал в письме В. И. Трофимовой (от 14 сент. 1964-го года): «… после женитьбы Грабовские переехали в квартиру из трёх комнат, это относится к дому Филимоновых, у последнего они снимали комнаты, обращённые в сторону к тюрьме. Это были две светлые комнаты, окнами выходящие в только что тогда насаждаемый сад, и кухню, выходящую частью во двор. Хозяин Филимонов занимал две меньшие комнаты, выходящие окнами на Береговую улицу».262 Грабовские переехали к Филимоновым 14 мая 1901-го года, о чём тоже имеется соответствующее донесение Тобольскому полицмейстеру от пристава 3-й части г. Тобольска: «Доношу Вашему Высокородию, что ссыльный якутский мещанин, состоящий под надзором полиции Павел Грабовский переехал на житьё на гору в дом Филимонова».263 Ю. С. Филимонов был фельдшером губернской тюрьмы. В его доме часто жили политические ссыльные. А когда поселился Грабовский, то к нему стала часто приходить революционно настроенная молодёжь. Участковый пристав доносил, что в доме Филимонова «… собираются несколько человек исключительно из тобольской семинарии», что «эти личности сочиняют совместно противугосударственные прокламации».264 Недалеко от дома высился прекрасный тобольский кремль. Не один раз в день, возвращаясь домой с учёбы, обхода клиенток-рожениц или из лавки, будущая мама, Анастасия Николаевна, видела красоту древней архитектуры Сибири. Как знать, не сказалось ли это на способностях и жизненных устремлениях её сына Другим местом встречи Грабовского с представителями революционной молодёжи Тобольска был дом Шалабановых (ныне ул. Ленская). Сын Шалабановых Николай, студент Казанского университета, был выслан в Тобольск как член партии социал-демократов за участие в студенческой сходке (умер в 1906-м году от туберкулёза). Дом находился под надзором полиции. В доме Шалабановых Грабовский встречался с Н. И. Накоряковым и с И. Л. Ямзиным, ссыльным социал-демократом, студентом Казанского университета. Посещал Павел Арсеньевич и квартиру ссыльного поляка Рудницкого. Однажды приехавший в Тобольск В. Гуковский, родственник поэта по жене, «будучи экономистом, а в последствии меньшевиком… информировал и Грабовского, и нас о некоторых основах партийного строительства. Я припоминаю, что В. Гуковский в один из приездов на квартире поляка-ссыльного Рудницкого сделал нашей революционной молодёжи что-то вроде доклада на тему о борьбе марксизма против народничества. Интересно, что хозяин квартиры Рудницкий, портной, осуждённый по делу партии Пролетариат», был причастным к марксистскому движению…», - вспоминал Н. И. Накоряков.265 Последняя квартира Грабовских находилась в доме Ермолаевых по ул. Петропавловской (ныне Октябрьской), почти напротив дома, где была расположена редакция газеты «Сибирский листок». Жена Ермолаева, Елизавета Гавриловна, оставила воспоминания о Павле Арсеньевиче, которые хранятся в научном архиве тобольского музея: «П. А. Грабовский приехал в Тобольске отбывать ссылку в 1899 году. Спустя некоторое время он переходит жить к нам на квартиру с женой Анастасией Николаевной Распоповой и сыном Борей. Жил он очень скромно, обстановка его квартиры заключалась из письменного стола, койки и двух стульев. …Его часто можно было видеть сидящим за письменным столом за своими произведениями, но здоровье поэта всё ухудшалось, у него появились сердечные припадки, болел он пороком и астмой сердца…».266 Ермолаев много лет назад был сослан в Тобольск, но «в особой близости к Грабовскому не был», как пишет Накоряков в письме к В. И. Трофимовой 28 августа 1964-го года.267 В таком политическом окружении находился поэт в Тобольске. В Тобольске поэт продолжает свою литературную и общественную деятельность: пишет стихи и статьи, печатаясь в местных газетах: «Тобольские губернские ведомости» и «Сибирский листок». Много лет спустя Накоряков вспоминал: «Центром общественной деятельности П. А. Грабовского по приезде в Тобольск стала местная газета «Сибирский листок» и его редакция, т. е. В. Ф. Костюрин и М. Н. Костюрина. В ней он печатал свои лучшие и важные для его биографии статьи о Шевченко и о Пушкине. В литературной деятельности Костюрина много помогла П. А. Грабовскому, несмотря на разногласия в идейном направлении» (из письма директору ТГИАМЗ В. И. Трофимовой от 28 августа 1964 г.).268 Поражает то, что писатель, больной, оторванный от родины, замученный «мелочами жизни», не замкнулся в мире своих переживаний и поэзии, а живо интересовался культурной жизнью Тобольска, вёл просветительскую работу. В нашем городе он пишет статьи о Пушкине и Шевченко, приуроченные к юбилеям этих поэтов, - «К Пушкинскому вечеру в народной аудитории» (1899), «Т. Г. Шевченко» (1900), «Памяти Т. Г. Шевченко» (1901). Они написаны на русском языке и напечатаны в газете «Сибирский листок». «Я хочу организовать тоболяков, чтобы в Народной аудитории отметили память Шевченко. Предварительно напишу в местную газету о значении Шевченко в литературе и жизни общества. Программа такая: автобиография Шевченко на русском языке, чтение его стихов по-украински, исполнение украинских песен», - пишет Грабовский Б. Гринченко 2 января 1900 г.269 В статье «Т. Г. Шевченко» писатель предлагает: «Почему бы не вспомнить и тоболякам и не устроить в народной аудитории литературно-вокальный вечер в память гения украинского слова…». И объясняет: «… деятельность Шевченко не исчерпывалась узконациональной сферой влияния, а имела более широкое значение…». К сожалению, задуманный Павлом Арсеньевичем вечер в честь юбилея Т. Шевченко не получился, так как «никто не может ни говорить, ни петь по-украински. А если кто пытался, то это целиком браковали», - сообщает Грабовский своему корреспонденту.270 Принимая во внимание, что в то время русский читатель почти совсем не знал украинскую литературу, творчество Т. Шевченко, статьи Грабовского о нём были очень нужны. Они расширяли литературный кругозор тоболяков, показывали им лучшие образцы украинской литературы, давали пример жизни, посвящённой служению народу. Грабовский высоко ценил роль Пушкина как основоположника русской литературы, как «первого истинно народного поэта-художника». «Только Пушкин создал литературу истинно русскую, литературу в полном смысле этого слова». Особенно высоко ценил Грабовский общественно-воспитательное значение творчества великого поэта. Статьи Грабовского приобщали тоболяков к духовной культуре общества, доказывая, что, кроме «мелочей серой жизни» и забот о «насущном хлебе», есть высокие стремления, благородные таланты, посвятившие свою жизнь и своё творчество гуманистическим идеалам. В Тобольске поэт продолжает активно заниматься переводами. В письме Б. Гринченко (31 августа 1900 г.) Грабовский подробно рассказывает о том, как работает над ними: «Спрашиваете Вы меня, как я перевожу стихи – с оригинала или нет Всякое бывает. Чаще всего так: товарищи, которые хорошо знают многие языки, переводили для меня буквально, а я по этим подстрочникам делал литературные переводы стихов. Кроме того, я много выписывал книг по истории литературы различных народов, много читал статей об иностранной поэзии и в этих произведениях немало находил дословных прозаических переводов, которыми и пользовался. Так перевёл я большую часть стихотворений. Бывало и так, что английские стихи я переводил с немецкого, грузинские с польского и пр. Когда же приходилось иностранные стихи переводить с русских стихотворных переводов, то я обычно имел перед собою несколько разных переводов и сравнивал их. С чешского, сербского и болгарского языков, что имел под рукой, переводил с оригинала, с польского – всё… Переводов набралось у меня немало, между прочим, с языков народов, литература которых мало нам известна, – армянского, мадьярского, грузинского, шведского, финского, эстонского, а также многих славянских народов. Жаль только, что мне приходится работать одному, не с кем посоветоваться, некому прочитать, чтобы послушать, что скажут добрые люди, и воспользоваться их советами. Этого мне больше всего недостаёт. Переводить мне не тяжело, и эту работу я не думаю бросать и в дальнейшем…».271 Этот отрывок из письма поэта, убеждает нас в том, как серьёзно работал Павел Арсеньевич, показывает, с какими большими трудностями он встречался и как упорно преодолевал их, создавая свою собственную методику переводческой техники. Павел Арсеньевич мечтал «написать для украинцев хоть коротенькую историю мировой поэзии, и не только историю, а чтобы в ней были и переводы произведений более или менее виднейших авторов…», - делится он своими планами с Б. Гринченко.272 Но в этой сфере литературного труда он не мог полностью реализовать свои способности, и нередко переводил то, «что попадалось под руку», по его собственному выражению - в ссылке он не всегда имел возможность найте те стихи, которые хотел бы перевести. Грабовский работает и над романом-эпопеей, о чём сообщает в письме к Б. Гринченко: «Собираюсь послать в альманах первую главу своего прозаического сочинения. Это будет роман-хроника о современной жизни, куда я хочу ввести целую галерею образов и рассказать о событиях, в которых сам принимал участие. Тут будет и Россия, и Сибирь, небольшие воспоминания о разных людях. Большой у меня план, но не знаю, смогу ли, хватит ли у меня сил на большую работу».273 Поэт подготавливает новый сборник стихотворений, вошедших впоследствии в раздел «Стихи последних лет». Из тобольских стихотворений Грабовского известны только те, которые он написал в 1902-м году, незадолго до смерти. Они находились в рукописной тетради поэта и были изданы уже в советское время. Стихотворения, созданные в Тобольске, чаще всего изображают мрачные чувства человека в преддверии надвигающейся смерти. Тяжёлое настроение автора передаётся образами неба, хмурого тучами, карканьем вороньей стаи, «шальным» ветром. Его тревожит мысль о том, что жизнь его и его друзей-соратников, отданная на борьбу за свободу, не принесла тех результатов, к которым они стремились: Всё ж внизу сиянья мало И заря не зажжена… («Пусть метель, безумьем вея…») Но за тучами – родные Дали что-то не светлей… («К друзьям») Временами Грабовскому кажется, что он «мелочами жизни побеждён», что он «у пустяков, у мелочей в ярме», что нет «быстрых крыл, и тяжких дум не стало: забочусь о куске насущном я». И это «отступление» от борьбы терзает его душу. «…Я никогда не думал жить только для того, чтобы было что есть и пить, а теперь моя жизнь свелась к этому», - пишет он Б. Гринченко 6 января 1901-го года.274 И ему же: «Живёшь – чтобы есть и пить – и больше ничего. Думать об этом – адская мука» (3 августа 1901 г.).275 «Мне тяжело от того, что жизнь свелась на добывание куска хлеба да на преодоление невзгод, а не даёт ничего для души, мало оставляет времени для литературной работы…» (8 сентября 1901 г.).276 Образ «мелочей жизни» как символа рутины, тяжёлого груза обыденности неоднократно появляется в его стихотворениях и статьях. Я вынес всё… не заглушили муки Моих стремлений, ни кандальный звон: Я сердцем твёрд, не опустил я руки, Но мелочами жизни побеждён… Шли годы; утекло воды немало, В глухие бросили меня края. Нет быстрых крыл, и пылких дум не стало: Забочусь о куске насущном я… Не смерть страшна, не долгий срок неволи, Я пытки смело вынесу в тюрьме, Но страшно жить, тащиться против воли У пустяков, у мелочей в ярме. Ужель вовек не реять по просторам Высоким чувствам и мечте моей… И я гляжу на всё печальным взором, Жду не дождусь счастливых вольных дней. Они идут… да, их увидят люди, Те, кто ещё, быть может, не рождён; А я… с больной, чахоточною грудью… Я мелочами жизни побеждён… («Я вынес всё…») Для поэта духовная смерть – страшнее всего: Нет горше, чем в борьбе за наше дело При жизни оказаться мертвецом. Под «тяжёлым ярмом мелочей» погибают «бессмертные», «высокие», «святые» чувства и мечты поэта. Тем не менее, порой поэт преодолевает тягостные душевные переживания, и тогда из-под его пера выходят светлые, лёгкие, «весенние» строки: Вновь повеяло в душу весною, Хоть снега ещё так велики; Вновь целебным лучом успокою Раны старые горькой тоски. В сердце, словно в покинутом зданье, Нет в помине уюта, тепла; Но чуть теплится где-то сознанье, Что зима ледяная – прошла! («Вновь повеяло в душу весною…») Если сравнить «тобольские» стихи Грабовского со всеми другими, то можно сделать некоторые заключения. Они фактически продолжают тематику его поэзии. Особенно сильны в них мотивы тоски, одиночества, заброшенности, сомнения в будущем. В стихотворении «Из тюремных мотивов» поэт пишет: Страдаю в оковах: темница мрачна; На волю гляжу – только где же она Её не увидеть… Где братьев найти Чуть утро забрезжит, мы будем в пути, Чтоб жить под землёю, в чужой стороне. – И верно, там смерть повстречается мне. Любил бы надежду, но годы идут И горе и беды с собою ведут… Прощайте, родные сады и ручьи, Прощайте навек, дорогие мои! Тюрьма, как могила, глуха и мрачна… На волю гляжу – только где же она Тема смерти в центре и стихотворения «Всё брожу я…»: Всё брожу я под стенами тёмными, Валит с ног меня ветер шальной, И сугробы холмами огромными С каждым шагом растут предо мной. Тяжело, ноет грудь истомлённая, Через силу ступает нога, И летят мои думы бессонные, Как взметённые ветром снега. Да, настанет весна, и потянется К милой родине птиц караван. Но в снегах моё тело останется, - На тропе моей вырос бурьян. Тяжёлые чувства усиливаются, они более чем прежде, напряжены и нагнетены. Задумываясь о прожитой жизни, Грабовский порой ставит под сомнение её результативность. Он пишет Б. Гринченко: «Как посмотрю я на всю свою жизнь, так горько станет, что не было в ней ничего светлого, только тяжёлый труд. Нищета, болезни и прозябание среди жестоких, чёрствых людей, растерзана душа, а за что, кому в угоду Горем и нищетой началась моя жизнь, горем и нищетой закончится». Счастье не состоялось, душа опустошена, она омертвела. Лишь порою в душе эхо чувствую я, - Только эхо – и как оно ранит! Всё припомню, и грустная доля моя После этого горестней станет… Сам не знаю, я жив или стал мертвецом, Мало толку в такой серой жизни… («Только в грёзе ребяческой…») И всё-таки больной, навсегда разлученный с родиной, задыхающийся в прямом и в переносном смыслах, Грабовский мечтает «работать на пользу родному краю», находит в себе силы верить и надеяться: «Не грустите! Всё светлее там, за тучами, вдали». Свою заслугу поэт видит в том, что … не боялся встретиться с врагами, Не прятался, не убегал я прочь, Я не ходил неправыми путями, Избитыми, но тёмными, как ночь… Лишь в том была мне радость и отплата, Согбенному под грузом тяжких мук, Что начал понимать я горе брата И на него не подымал я рук… В последних стихах Грабовского нет прямых призывов к революционной борьбе, меньше риторики, декларации, народнических лексических штампов. И от этого они только выигрывают: становятся более интимными, лиричными. В их центре – душевный мир, переживания поэта, его тяжёлая судьба: Цветик, что жестоко Смят в пыли ногой, Замерший далёко Звук над тихой мглой, Огонёк средь поля, Что, сверкнув, погас, - Вот она, та доля, Что ушла от нас! Особняком во всей поэзии Грабовского и, в частности, в последних стихах, стоит стихотворение «Веет свежею прохладою…», предположительно написанное в год смерти Павла Арсеньевича, в 1902-м году. Оно было помещено в рукописной тетради поэта, которую его вдова передала в отдел рукописей Института украинской литературы Академии наук УССР в 1940-м году. Стихотворение необычно для Грабовского: Веет свежею прохладою Ветерок ночной в окне; Мелкий дождик, тихо падая, Освежает сердце мне. Нет, то образ, впечатление… Нет, то грёза ожила! Ты, как лёгкое видение, Улыбнулась… и ушла! Стихотворение «Веет свежею прохладою…» нельзя назвать любовным в прямом смысле слова. Но оно очень личное и очень лиричное. Это стихотворение-настроение, стихотворение-впечатление. В отличие от несколько тяжеловесной, мрачной лексики Грабовского, оно – лёгкое, воздушное; пронизано ощущением радости, счастья от мимолётной встречи, улыбки. Это одно из самых оптимистических стихотворений поэта. Даже мелкий дождик навевает не тоску и уныние, как это обычно у Грабовского, а чувство свежести. В стихотворении много слов, семантически связанных с движением (в основном – глаголы и существительные): «веет», «освежает», «ожила», «улыбнулась», «ушла»; «прохлада», «ветерок», «дождик», «сердце». Они передают движение чувств к радости, души – к обновлению. Довольно ощутима и звукопись: ассонансное использование гласных «Е» и «О» усиливает впечатление от образа незнакомки – «грёзы», «лёгкого видения» как чего-то завораживающего, прекрасного, что «освежило сердце». Таким образом, вся художественная система стихотворения утверждает его основную мысль – обновление души. На наш взгляд, «Веет свежею прохладою…» - одно из лучших произведений Грабовского… С начала 1901-го года состояние поэта ухудшается: «У меня беспрестанно болит грудь, ходить тяжело, да ещё у меня случилась инфлюэнция», - пишет он 6 января 1901-го года Б. Гринченко.277 Ему же: «Пропадают силы души и тела; работать не стаёт ни времени, ни сил» (3 августа 1901 г.).278 «Желал бы ещё одного – пред смертью повидать Украину и украинцев, если бы это исполнилось, то мне, наверное, показалось бы, что это не действительность, а сказка… Это было бы наградой за долгие годы неволи… Но, может быть, не придётся уже повидать Украину, как не повидал матери, которая умерла два года назад»… Даже в условиях серьёзной болезни Грабовский стремится сделать свою жизнь общественно полезной: «Не хочу предрекать свою судьбу и рисовать своё будущее… но здоровье моё очень плохо, истощаются мои моральные силы в ожидании хорошей жизни, и мало надежды на то, что хватит сил физических. Вот я и думаю: жить мне, может, недолго, то как бы сделать так, чтобы прожить с наибольшей пользой для себя и людей.. Я знаю, что читатели-украинцы ценят меня больше, чем я этого заслуживаю, а это обязует меня к энергичному труду, на который чувствую всё меньше и меньше сил. Вот такие мысли мучают меня – и горько становится на душе».279 Поэт строит разные планы и делится ими с товарищем, спрашивая его совета: «Моё здоровье очень плохое: пролежал две недели, не выхожу дальше двора, не бываю на службе – ходить не могу. Врачи сказали, что у меня хронический «перикардит», и совсем вылечиться уже нельзя. После такого диагноза я думаю, что делать Поехать на 2-3 недели на кумыс А какая в этом польза Только деньги пропадут. Оставить службу и пожить какое-то время в деревне, отдохнуть Но на что жить Службу я оставить не могу. Сесть за украинскую прозу, но даст ли это такой же заработок, как служба Можно ли будет прожить на него Мне нужно 40-50 рублей в месяц. Переехать в Иркутск Но меня могут оттуда выгнать, так как генерал-губернатор не дозволяет там жить, можно только украдкой. Кроме того, житьё там очень дорого, чтобы получить хороший заработок, надо будет работать целый день. Есть у меня ещё одна мысль: до окончательного срока, когда можно будет жить в России, мне осталось больше четырёх лет, только дождусь ли я этого часа Надежды нет. Болезнь душит меня всё больше: не могу спать лёжа, больше сижу на кровати. А мне хотелось бы хоть перед смертью посмотреть на родной край… Вот я и думаю, не уехать ли мне на месяц, а потом вернуться назад. Как вы на это смотрите Посоветуйте мне, что делать, вам со стороны, может, виднее. А я послушаюсь Вашего совета: плохого вы не посоветуете» (письмо Б. Гринченко от 3 февраля 1902 г.).280 «Когда ему (Павлу Арсеньевичу – Т. С.) предложили общественную работу секретаря на совещаниях о нуждах инородцев – он не отказался, - вспоминала Анастасия Николаевна. - Но после первого же заседания пришёл домой таким усталым, что отказался от ужина и чая. Помню, стоял он, прислонившись спиной к печке, низко опустив голову, о чём-то глубоко задумавшись. Я принесла ему домашние туфли и, переобувая, заметила, что ноги у него сильно отекли». Больной, исхудалый, ослабленный, Павел Арсеньевич пишет довольно оптимистическое письмо Б. Гринченко, делясь с ним своими надеждами на будущее: «Здоровье моё пока не полегчало, ходить тяжело, но будет легче, только бы пришла весна. Службу я не бросил и не могу пока бросить, но в канцелярию не хожу, работаю дома. Потеплеет – начну ходить. Куда подамся весной – сам ещё не знаю: и там, и тут – везде плохо. Вот только немного поправлюсь, покончу со служебными делами и начну большую статью для «Киевской старины». Это будет история современного человека с добрыми порывами, с горькой долей, история гибели сил этой человеческой души. Первую часть думаю посвятить изображению сельского, бурсацкого и семинарского житья, чтобы была целостность. О школе писать сейчас злободневно, только бы хватило сил справиться с темой».281 Скорее всего, Павел Арсеньевич задумал использовать в планируемой работе автобиографический материал. Но, к сожалению, ему не пришлось осуществить свой замысел. «Вскоре он заболел и больше работать не смог, - продолжает свои печальные воспоминания Анастасия Николаевна. - Спал он плохо, бродил по квартире, часто выходил во двор и глядел на небо, следя за тучами, которые плыли в сторону его родной Украины. - Ты поедешь со мной на Украину – в который раз спрашивал Павел Арсеньевич. - А почему бы и нет Конечно, поеду. Он довольно улыбался и принимался рассказывать о природе и людях своей любимой родины… Когда он совсем слёг, я намеревалась было на время оставить школу, но Павел Арсеньевич категорически воспротивился: -Ходи, учись, обязательно заканчивай школу. Друзья помогут нам. А потом уезжай на Украину. Не оставят они и моего маленького сынишку. И действительно, его друзья охотно дежурили у его постели. Павел Арсеньевич мужественно переносил страдания, никто никогда не слышал от него стонов, нытья, не привередничал он и с едой. Правда, друзья и знакомые то и дело приносили или присылали то дичь, то рыбу, то масло, то разные лакомства. Врачи бесплатно лечили его. И всё-таки жилось нам очень трудно. Без ведома Павла Арсеньевича, зная, что он не позволит, я написала на Украину, и нам выслали 200 рублей… Павел Арсеньевич попросил переставить его диван к окну и от души радовался солнечным дням. - Сонечко! Сонечко! – повторял он, не отводя глаз от окна. Вначале я по несколько раз за ночь вставала с постели и… перебралась в его комнату, поставив около дивана глубокое кресло. Как все больные, он спал плохо, я же засыпала мгновенно. - А ты опять заснула, - выговаривал он, когда я вскакивала, едва он начинал кашлять или стонать, но тут же извинялся. - Прости. Я понимаю, ты устаёшь, у тебя много работы. За несколько дней до смерти Павлу Арсеньевичу было особенно плохо. Он попросил принести сына, который в последнее время жил в семье редактора «Сибирского листка» Костюрина. Я стояла на коленях у дивана рядом с Бориской. - Береги его, Настунька, - Павел Арсеньевич положил руку на голову сына и долго любовался им. – Он будет жить в других условиях… он не увидит того тяжёлого, что пришлось пережить нам. Да и Украина вас не оставит. А я её уже не увижу… Он помолчал. Я думала, что он дремлет и тихо встала, взяв на руки ребёнка. Но Павел Арсеньевич открыл глаза и продолжал: - Знаю, трудно тебе будет… но ничего, ты сильная. – Он опять помолчал, собираясь с силами. – Нового костюма не надевай, лучше продайте его, а меня положите в белье… В гроб положи прядь волос Сигиды, она в бумажечке в маленькой записной книжке там, в левом ящике стола… И похороните рядом с декабристами»… Последнее письмо поэта написано за пять дней до смерти, 24 ноября 1902-го года, Б. Гринченко: «Я очень заболел, но надо прожить зиму. Я попросил: после моей смерти сложить все мои рукописи и переслать вам. Самому, видно, уже не придётся. Умирая, накажу жене переслать вам незаконченные статьи. Что хотите, то с ними и делайте. Ещё просьба: приютите моего маленького сына где-нибудь, помогите ему прибиться к какому-нибудь украинскому обществу. Будьте здоровы, сил больше писать нет… Украины так и не увижу».282 «За несколько дней до смерти Грабовскому пригрезилась мать: «Мамо моя! – шептал он, когда она склонилась над ним и положила руки ему на лоб. – Так и не дождались вы, мамо, ещё раз увидеть своего непослушного сына, которого вы любили больше всех и из-за которого больше всех выплакали слёз!» - так заканчивает свою повесть о П. А. Грабовском «До мети» его сноха Лидия Алексеевна. «29 ноября я, прибежав из школы, как всегда, сразу же прошла в комнату Павла Арсеньевича, - вспоминала Анастасия Николаевна. - Он попросил поднять его повыше. Я всегда легко справлялась, ухаживая за ним – я была здоровой и сильной – но тут он показался мне очень тяжёлым. Я хотела было позвать кого-либо на помощь, но он вздрогнул, вытянулся и умер у меня на руках. Я тихонько опустила его на подушку; голова повернулась к окну; чуть улыбаясь, он смотрел прямо на солнце, широко открытыми глазами, в которых блестели слёзы…». О последних часах жизни Грабовского сохранилось ещё два воспоминания. Каждое из них противоречит другому. Жена хозяина квартиры, где жили Грабовские, Елизавета Гавриловна Ермолаева, пишет: «Анастасия Николаевна была перегружена своей учёбой и работой и поэтому часто отсутствовала дома, и за больным поэтому ухаживали моя мама и сестра Варвара. Ещё за час до своей смерти Павел Арсеньевич попросил мою сестру вскипятить какао, но выпить ему не пришлось, он задохся от астмы и умер на руках у сестры Варвары, а жена его в это время была на работе».283 А вот что пишет в своих воспоминаниях М. Н. Костюрина: «По словам жены А. И. Юрасова, посетившей Павла Арсеньевича за несколько часов до смерти, он уже тогда потерял сознание и начал бредить впечатлениями ссылки, видел как будто своих товарищей, называл их фамилии, пока, наконец, не умер. Это случилось 29 ноября 1902 года».284 Последнее стихотворение, которое написал ссыльный украинский поэт, так и не увидевший свою любимую родину, – это порыв к жизни, к воле: За окном в тумане Вьюга прошумела, Жгучее желанье В сердце закипело. Эх, порвать бы путы, Вырваться на волю, Чтобы вьюгой лютой Разгуляться в поле. Проложить бы смело К жизни путь с любовью, - За такое дело Умереть готов я. («За окном, в тумане…») Увлекаясь во время обучения в семинарии переводами латинских авторов, Павел навсегда запомнил изречение: «Сделал, что мог. Пусть другие сделают лучше… если смогут»… «На кладбище Грабовского провожала масса народа. Простой гроб несли на плечах несколько человек, часто меняясь, так как каждому хотелось хотя бы кончиками пальцев коснуться дорогого им гроба. У кладбища нас ждали полицейские. Но они почему-то не разогнали толпу, которая ещё больше выросла по дороге от дома до кладбища, ни во что не вмешивались и не прерывали весьма смелых речей, произносимых на могиле», - из воспоминаний А. Н. Грабовской.285 Поэта похоронили рядом с могилами декабристов. При жизни он выражал желание, чтобы его могила была как можно ближе к могиле Кюхельбекера, которого он очень любил, но там не оказалось места. Надпись на простом железном кресте проста и лаконична: «Малорусский поэт Павел Арсеньевич Грабовский. Родился в 1864 г., умер в 1902 г.». М. Н. Костюрина писала: «В скромных похоронах Павла Арсеньевича принимали участие все знакомые и сослуживцы поэта-революционера».286 Начальник губернии, узнав о смерти Грабовского немедленно распорядился о том, чтобы его вдове выдали пособие в 75 рублей. Через день после смерти поэта в губернское жандармское управление, как вспоминает М. Н. Костюрина, пришло донесение от тобольского полицмейстера: «Имею честь донести Первому Отделению губернского Управления, что состоявший под гласным надзором полиции в г. Тобольске с 19 сентября 1899 года бывший государственный преступник Павел Арсеньев Грабовский 29 ноября умер».287 Павел Арсеньевич очень хотел, чтобы его жена окончила фельдшерскую школу. Пока она училась, полтора года украинские товарищи поэта посылали ей деньги на житьё. Друзья поэта на Украине и в Тобольске стали беспокоиться и об обеспечении сына Павла Арсеньевича, маленького Бориса. В своей статье-некрологе «Павел Арсеньевич Грабовский» В. Костюрин пишет: «Вдове Грабовского предстоит трудная задача – воспитать сына, и, нам думается, что на обязанности «Литературного фонда» лежит обязанность помочь ей в этом – задача облегчается тем, что после покойного остались стихотворные произведения, которые высоко ценятся малороссами, и на малорусских писателях-членах литературного фонда лежит обязанность во имя сына покойного Грабовского предъявить на них права литературной собственности, а затем лучшие из них и имеющие наибольше шансов на распространение, издать. Писателям-малороссам лучше, чем кому-либо известно, что сотрудничество Грабовского в малорусских изданиях или не оплачивалось вовсе, или плохо оплачивалось. Скромность и бескорыстие были отличительными чертами покойного, эту черту отметили и его сослуживцы, возложив на гроб его венок с надписью: «Бескорыстному труженику и дорогому товарищу от сослуживцев…».288 Дорогие, - в путь победный! Вас живая ждёт вода… Я ж уйду от вас бесследно… Дорогие, - в путь победный! Прилетит гонец сюда… На моей могиле бедной Отдохните иногда!
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16

  • «К вопросу об образовании лесных наделов при поземельном устройстве крестьян в Тобольской губернии»
  • «Обзор Тобольской губернии в сельскохозяйственном отношении за 1900 год (по ответам добровольных корреспондентов Тобольского губернского статистического Комитета)»
  • «Пусть метель, безумьем вея…»
  • «Вновь повеяло в душу весною…»
  • «Только в грёзе ребяческой…»
  • «Веет свежею прохладою…»