Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


`ж з л т (Жизнь замечательных людей Тобольска)




страница6/16
Дата12.06.2018
Размер3.79 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
1894-й год: «Много мне пришлось блуждать по свету, много раз лихая доля бросала меня среди житейского моря, и я не знаю, дождусь ли я когда конца-края своим бесконечным мытарствам. Увижу ль я ещё хоть раз свой родной край с его горем и радостью..».125 1895-й год: «Никогда ещё, кажется, безнадёжность и отчаяние не окружали меня такой печалью… как теперь. Я привык уже к мысли, что погибну здесь среди тайги в одиночестве, не дождавшись лучшего дня…».126 «НИКОГДА» стало рефреном его будущего: никогда он не будет счастлив, никогда не увидит родину, никогда не встретит любимую женщину, никогда не сможет свободно распоряжаться своей судьбой – никогда, никогда, никогда… Это страшное слово являлось ему во сне, оно постоянно внутренне звучало в нём. Не случайно Павел Арсеньевич очень интересовался поэзией Эдгара По и перевёл его стихотворение «Ворон», где неоднократно повторяется как приговор восклицание «Никогда». Он пишет Ивану Франко (3 августа 1895 г.).: «…Вы, наверное, читали поэму Э. По «Ворон» Этот самый ворон засел у меня в душе и никак не уйдёт…».127 Кроме того, он постоянно был нездоров. В примечании к одному из самых мрачных стихотворений сборника «С Севера» - «Товарищам» - Грабовский подчёркивает: «Я был тяжко болен; тогда я и написал это стихотворение»128. В состоянии переживания «НИКОГДА», усугублённого частым болезнями, рождались «печальные, скорбные звуки»: Куда деваться мне с тоскою И как печаль мою забыть Я червь, раздавленный ногою, Игрушка ветреной судьбы!.. …Народ в цепях, хотят тираны Его от цели увести… Кляну… Но кто залечит раны Где каплю отдыха найти («Куда деваться мне с тоскою…») Как скрещу бессильно руки, Чтобы лечь в земле сырой И не знать тоски-докуки… Как скрещу бессильно руки, - На пригорке, за тюрьмой, Под крестом (он символ муки) Погребите в тьме лесной… Новые зажгутся зори, Я же в гроб возьму одну Боль неистового горя… Новые зажгутся зори, - Я ж глаза свои сомкну; Словно утлый челн средь моря, В чёрных волнах утону… («Товарищам») I Тянутся годы неволи; Душу осилили боли, Нету просвета в ненастье… Слёзы бегут и бегут: Капельку светлой доли, Счастья, хоть крошку счастья… Глупые, ждут. Ночи чернее, горе Ясные скрыло зори, Душит объятьем тесным, Дух от тоски изнемог… Вырваться Не поборешь… Гей, оборвись, моя песня! Скошен цветок… …Молча брожу я в пустыне, Сердце от горя стынет, Ясная зоренька, где ж ты Тщетно гляжу я ввысь… Счастья не будет ныне, Где ж ты, голубка, надежда, Где, отзовись.. II Надежда обманет, я счастьем покинут. Ведь так приказал ей мой рок. Без доли родился, без доли и сгину… Как путь мой от счастья далёк! Надежда, коль раз обманула, - обманет И сердцу не даст ничего; Подумает: «Что мне до скорби, что ранит И мучает душу его» В отчаянье падаю я, как в пучину, Надежда, мой утлый челнок! Без доли родился, без доли и сгину… Как путь мой от счастья далёк! Пессимизм Павла Арсеньевича усугублялся испытанном в Вилюйске чувстве к молодой русской женщине, тоже политической ссыльной, Ольге Васильевне Зерновой. Ольга была образованным человеком, увлекающимся литературой. Ей очень нравились стихи Павла, которые ходили среди ссыльных Вилюйска в рукописных списках. Когда они познакомились, оказалось, что их многое связывает, и, прежде всего, взгляды на общественное значение поэзии. Им было вместе очень интересно и душевно хорошо. Ольга, видя бытовую неустроенность Грабовского, помогала ему по хозяйству. Павел стал веселее и мечтал о продолжении этих отношений. Он посвящает ей стихи. Одно из них, написанное в день именин Ольги на украинском языке, Павел Арсеньевич посылает Ивану Франко с просьбой поместить его в конце сборника «С Севера»: Будь здорови! Привiт простий Прийми, Ольго рiдесенька: Щоб блив рiк твiй двадцять шостий, Мов та хвиля тихесенька. Щоб пригода не дмухнула Тобi навiть до личенька, Щоб навiки ти забула Всi хороби та лишенька. Щоб цвiла кращ квiткi в полi Запашноi та гарноi; Щоб зазнала в кiнцi долi Правдивоi, безхмарноi. Сяла зiркою з туману В життi сумом повитому… Я ж на щастя твоє гляну I за тебе радiтиму.129 Обращают на себя внимание последние строчки этого незатейливого «именинного послания»: «Я на твоё счастье взгляну и за тебя порадуюсь». Так оно и получилось. У Ольги был до Павла жених, тоже ссыльный, Илья Гаврилов, которого отправили на жительство в другой город. Они потеряли друг друга из вида. Но когда Ольга и Павел стали думать о совместной жизни, от Ильи пришло письмо; в нём он звал Ольгу приехать к нему в качестве невесты. Ольга металась между двумя достойными молодыми людьми. Павел понимал её переживания. Он полюбил её всем сердцем, но считал, что тот, другой, имеет больше, чем он, права находиться рядом с ней. Между ними состоялся серьёзный разговор, и Ольга уехала к Илье. Грабовский пишет Ивану Франко (3 августа 1895 г.), что Ольга – «женщина, которая сыграла очень значительную роль в моей подневольной жизни. Она красива, это редкое существо, но наша встреча ничего не принесла и не могла принести нам обоим, кроме мук и горя…».130 Чувство к Ольге Зерновой приводит к появлению в творчестве Грабовского очень редкой для него любовной тематики. Несколько стихов сборника «С Севера» проникнуты чувством сердечного томления, желанием обрести взаимность в любви: Он бродил, печальней ночи, Всё мечтая об одной, Норовил взглянуть ей в очи Всё украдкой, стороной. Целый день смотрел в оконце, Не появится ли вновь Золотое счастье, солнце, Негасимая любовь! Век бы ею любоваться, Веселить, шутить готов, А пришлось с ней повстречаться – Онемел, не сыщет слов. И опять, мечтой пленённый, Тосковал о ней одной, Робкой страстью ослеплённый, Доходил до слёз порой. («Он бродил, печальней ночи…») Сяду за дело – и дело не клеится, Думаю думу – и мысли не вяжутся, Всё мне безрадостно, всё мне болеется, Всё мне черты твои милые кажутся. Где ты, голубушка Где Хоть минуточку Повесели меня взглядом чарующим, Светом надежды на счастье хоть чуточку Мрак озари в моем сердце тоскующем. («Сяду за дело…») Тяжёлое настроение и чувство одиночества, часто одолевавшие Грабовского в Вилюйске, помогали преодолевать товарищи – политические ссыльные. Они часто собирались на квартире у кого-нибудь из них, играли в шахматы, пили чай и горячо спорили о том, есть ли будущее у движения народников, о новом учении – марксизме, которое всё набирало и набирало силу. В обществе соратников Павел старался не показывать свои переживания: все они, так же, как и он, оторваны от родных и близких, большинство имело очень мало средств к существованию – жизнь их тоже горька, а будущее неопределённо. В письмах же он давал волю своим чувствам. Писал он, в основном, литераторам, людям творческого труда, обладающим тонкой и глубокой душой. Они были способны понять его переживания и не осудить за них, упрекая в «нытье» и преувеличении своих несчастий, а ободрить, поддержать, успокоить, обласкать добрым словом – он так нуждался в этом. Многие письма, которые Павел Арсеньевич отправлял из Вилюйска К. Паньковскому, Василю Лукичу (Владимиру Левицкому), редактору львовского журнала «Зоря»; М. Павлику, но чаще всего – Ивану Франко, опубликованы, в основном, на украинском языке. Автор этой книги взяла на себя смелость их перевести и процитировать, поскольку они углубляют наши представления об эмоциональном и физическом состоянии поэта во время вилюйской ссылки. Ивану Франко 1 ноября 1894 г.: «Недужу, здоровье плохое, тяжело жить, а жить хочется, душа просит любви и сочувствия… но я этого лишён. Впереди одно – гибель… Скажу Вам по совести: за что и можно было меня выслать, так только за мысли. Что же мог сделать опасного для правительства восемнадцатилетний паренёк, без всякого образования и опыта Я болел душой, видя, как болеют другие – вот вся моя провинность».131 Май 1895 г.: «…Такого тяжёлого времени, такой болезненности духовной, как теперь, я, кажется, не переживал. Из родного края – ни словечка, ни одного номера журнала. А без украинского мне просто смерть. Зиму я не жил, а мучился, особенно в её конце, не знаю, как и выдержал. Душевная боль ничего не даёт делать. А делать хотелось бы и то, и это. Мыслей в голове много. Целый месяц я чрезвычайно мучаюсь тоскою, не чувствую покоя, не нахожу себе места – думаю, не схватиться ли за револьвер. Потом приходит почта – и оживают душа и сердце, хочется жить и работать. Я приободряюсь, работаю и то и сё, спешу… А потом снова начинается тоска, тоска без краю и конца. Всё, что я пишу, связано с моими мыслями, чувствами, носит характер субъективности. Пусть это будет говорить о нравственном упадке, но моя душа хочет счастья, земных благ. Разве я не имею права на это Если человека держат в неволе, значит, его надо добивать Может, мне стыдно будет вспоминать всё, что я сейчас переживаю, но теперь я только испытываю страшную боль; чувствую, что так долго не может продолжаться, это так или иначе должно закончиться. …Мне тридцать лет. Из них девять лет более или менее свободной жизни в селе; девять лет по школам, в четырёх стенах, потом двенадцать лет без перерыва в тюрьме, солдатской казарме, снова в тюрьме и ссылке. Не подумайте, что я плачу или что жалуюсь на судьбу. Действительно, мне тяжко, действительно, я сетую, но не на то, что нет мне счастья – так доводится мучиться не мне одному ныне – сетую я на те обстоятельства жизни, что уничтожают в человеке живую душу и здоровое тело. Что до меня, то, может быть, эти мои муки – единственное светлое и чистое в моей жизни. Я, человек, стремящийся к живому, творческому делу, мучаюсь лишь за идею, противостоящую современному строю. Я – один из тех, на долю которых выпадает жребий быть «пушечным мясом». И только. Душа моя рвётся на простор, а вырваться не может. Поэтому песни мои некрасивы. …Кажется мне, что еще никогда я так безумно, так наивно не ждал чуда, как теперь. Временами мне кажется, что какая-нибудь неведомая украинка, прочитав мои стихи, напишет мне в мой далёкий край. И я бегу на почту с затаённой мечтой, хотя разум подсказывает, что всё это глупость, но я, как преступник, «перед казнью ищу кругом души родной». Такие мечты возникают, говорят, только в тюрьме, когда человек питает надежду встретить родную душу… Да что там! Будь что будет! Я думаю, что сгину здесь среди тайги один, не дождавшись хороших дней. Самое горькое – это одиночество, полное, страшное, без надежды, что оно когда-нибудь кончится. Одиночество приводит к утрате всякой цели жизни. Если хотя бы была надежда, что пройдёт время, после которого всё будет по-другому, а то… без краю! А я, человек… который всегда жил сердцем, который искал близкого себе человека, вынужден навеки быть одиноким, погибнуть, не увидев ласки людской, не почувствовав тёплого слова. Через месяц придёт почта, неужели и сейчас ничего не будет Даже подумать тяжело! У вас нынче цветут сады, красуется весна, начинается май, а у нас… Не удивляйтесь, мой родной голубчик, что я так заговорил, что я так сильно и безнадёжно затосковал! Не удивляйтесь! …Цель, живое дело, высокие идеи – всё это осталось далеко, далеко. И тревожит сердце мысль о том, что, сколько ни старайся приблизить свободу – её достичь нельзя. На свет смотреть не хочется. Для чего.. А ещё горше, если увидишь, что счастья нет. Видишь только духовную деградацию человека… Не нам, беднягам, думать о счастье. Не нам мечтать об этом. Наше будущее известно: «пропадай, как собака на ярмарке». А самое горькое, что здесь и ярмарки нет, то есть чего-то шумного, буйного, живого, многолюдного, говорливого… Глушь, болото… мерзость запустения…».132 7 июля 1895 г.: «Очень плохо чувствую себя: тоска, тоска без краю, а впереди – никаких перемен… Ничего не пишу, руки опускаются, губы мои сцеплены, на сердце только тяжесть, тяжесть – и больше ничего. «Грядущее темно, прошедшее уныло»… Извините за такое письмо…».133 3 августа 1895 г.: «…Хочется плакать, плакать без конца и края… Руки не поднимаются до работы. Горько целый век быть «клячею водовозною», горько думать, что ничем другим не будешь. Коли бы не было так болезненно анализировать самого себя, то можно бы и «клячею» оставаться, а то… 1 января 1896 г.: «…Болел физически… Не мог ни писать, ни читать – болели голова и грудь…».134 М. Павлику 5 сентября 1895 г.: «… Не до писания мне, переживаю страшно тяжёлый душевный кризис, ничего не мило, ничего не радует… Хочется плакать, плакать без конца. Рука не поднимается писать, слова не идут из уст. Господи, что же такое со мной творится Одного хочу: лечь хоть на час в больницу, хоть на час забыть вид всего-всего… Но здесь нет больницы. А если писать начальству, так сто раз успеешь пропасть, пока чего-нибудь добьёшься. Ну, разве я виноват, что родился таким слабым, никчёмным, слабодушным человеком.. Если бы вы знали, как эти мучения ранят моё сердце, а впереди нет просвета. Не судите меня строго: я болею душевно, лежу на дороге и не знаю, встану ли или совсем сгину злодеям на радость…».135 Несмотря на печальную тональность многих стихов сборника «С Севера», в нём можно найти много «утешительного и отрадного», как отмечает сам автор в своём предисловии. Грабовский умел преодолевать свои горестные чувства и тоскливые мысли о будущем. Многие его стихи имеют композицию, если пользоваться музыкальными терминами, чётко выраженного направления из минора в мажор. Это характерно для всего его творчества, как раннего, так и зрелого периода. Например, стихотворение «Исповедь» (сборник «С Севера») начинается с выражения чувств тоски, уныния и разочарования: Духом пал я на миг, мрак в тоску меня вверг, Я согнулся под тяжестью горя, - Свет прекрасных, святых идеалов померк, И сиять перестали мне зори. Потеряла дорогу надежда моя, Подружилась с могильною тишью. Поднялось раздражённое, мелкое «я», Став и ярче всего, и превыше… А заканчивается стихотворение выражением любви к жизни и отказом от «терзаний»: И пускай никогда не сбываться всему, Что во снах очарованных снится, И пускай унесёт меня вихрем во тьму, - Знаю: солнце на миг лишь затмится! Жить хочу я, трудиться хочу без конца, Горе личное кажется вздором. Прочь, терзания! Вы недостойны певца! Я считаю вас нынче позором! Так же построен и небольшой цикл «Веснянки» (в некоторых переводах – «Веснушки»). Им начинается сборник «С Севера». Веснянки – это традиционно фольклорный жанр так называемых календарно-обрядовых песен. Устное народное творчество восточных славян: русских, украинцев, белорусов – включает в себя эти короткие жизнерадостные стихи, которые не пелись, а выкрикивались на стыке зимы и весны. Они должны были призывать тепло обращениями к солнцу, птицам, растениям и радоваться весеннему пробуждению природы. Поэтому настроение веснянок всегда радостное, светлое. Украинские поэты, современники Грабовского: Иван Франко, Леся Украинка, М. Шашкевич, М. Вербицкий – очень удачно использовали достижения народного творчества в создании веснянок. Грабовский вносит в этот фольклорный жанр новое содержание: он наполняет свой цикл «Веснянки» социальным звучанием. Изображение пробуждающейся природы: бурная весенняя вода, зелёный лес, солнце, щедро льющее лучи, – наполненное лиризмом и тонкой наблюдательностью, контрастирует в стихотворениях этого цикла с описанием тяжёлой жизни народа: Сошли снега, шумит, бурля, Весенняя вода. Оделись травами поля, Всё оживает, - и земля, Как прежде, молода. Сияет солнышко с небес И щедро льёт лучи. И вновь зазеленел, воскрес, И, точно в гости, кличет лес; Звенят, поют ручьи. От ароматов воздух пьян, Сияют небеса… А сердце чувствует обман: Прикрыла смрад гниющих ран Наружная краса. Все стихи объединены образом ласточки-«певуньи», которая летает повсюду и везде видит, как люди «гибнут в рабских путах.., в злой неволе мрут»; слышит «звон кандальный». Рабство царствует и в сибирской каторге, где холодно и мрачно, и на Украине, где ярко светит солнце и цветут сады. Везде …Вместо дружбы – злоба. Брат идёт на брата. Гол бедняк и сир. Но ласточкина песня звучит не уныло и обречённо, а бодро и уверенно. Она призывает: «Так сбивайте цепи, Рвите их, покуда Дух ваш не угас!» «Веснянки» Грабовского заканчиваются мажорным гимном весне, которая обязательно вызовет в сердцах людей стремление бороться за счастливое будущее: Расцветай же, весна, животворно, Духом творчества всё обнови: Край родимый – в неволе позорной, Воскреси ты его, оживи! Оковавший нас холод железный Растопи на могучем огне, Чтобы выход найти нам из бездны, Не стоять от борьбы в стороне! Близок к «Веснянкам» - по лейтмотиву контрастности весны, «нового счастья бытия» с «лязгом кандальным», «глушью чужбины», «человеческим горем» - цикл «Из элегий» (сборник «Подснежник»). Всё проснулось вокруг; жизнь опять расцвела; Глянул первый цветок из-под снега; И вода поднялась, и луга залила, Льдина билась о льдину с разбега. Зазвенели в пахучем лесу голоса, - Первых птичек крикливая стая! Скоро зелень наденет сады и леса, - Не узнать пробуждённого края! А на сердце ложилась свинцовая тьма, И не тешила больше природа, Словно в сердце, как прежде, царила зима, Словно длилась ещё непогода. Безутешная скорбь по погибшей весне Мне глаза, будто мглой, застилала, А из братской могилы в глухой стороне Тень родного страдальца вставала. («Элегия IV») «Элегия III» этого цикла явно носит автобиографический характер, как и многие другие стихи Грабовского: в них личность автора и образ лирического героя слиты в единое целое: Я стоял у окна и глядел на луга: Разыгралась вокруг завируха. Взволновалась и волком завыла тайга, Вздох глубокий донёсся до слуха. И послышались мне в завываньях ветров Лязг кандальный, и чьи-то угрозы, И проклятый, неистовый свист батогов, И тюремные стоны, и слёзы. А за стонами образ печальный встаёт, Ясный лик человека святого. Мне кричит: «Лет позорных развеется гнёт; Жди же вёдра и дня золотого!» Печальный образ «человека святого» - это явно образ Н. Г. Чернышевского. Интересно то, что в конце 30-х годов прошлого столетия молодой советский поэт, который станет очень известным в недалёком будущем, омич по рождению, Леонид Мартынов, написал стихотворение, посвящённое Грабовскому, и как бы от его имени, где он сознательно повторяет сюжет, изображённый в «Элегии III», её лексику и интонацию: Я стоял у окна, созерцая…Мой взор Устремлён был на полночь. Где в мире, Где б на свете ещё так томили мой взор Безграничные снежные шири! Помню серую избу, тесовый забор, Потонувший в сугробах бревенчатый двор… Это было в Восточной Сибири. Я стоял у окна. Начиналась пурга. Я дивился на мир. Наметая снега, Наступала вьюга-завируха. Я увидел: в движенье приходит тайга, Словно зверь ощетинясь, шатнулась тайга. Вопль печальный донёсся до слуха. Выли хвои уныло и глухо. Вот что было сначала. Но вскоре потом Услыхал я ещё в завывании том Лязг кандальный, проклятья, угрозы. Будто где-то в оврагах, в урмане густом Скрыты крыши острога под снежным пластом. Свист я слышал, удары тюремным кнутом, Чьи-то вздохи, и стоны, и слёзы… Я подумал тогда: не снежинок полёт, Не метели вой слышу унылый, - Каплют слёзы в остроге на тающий лёд, Север будет кому-то могилой… Но увидел я вдруг – из метели встаёт, Да, из этого ада, я видел, встаёт Облик твой, лик твой скорбный и милый. Ты – в крови. Ты звала: «Час позорный пройдёт! Жди, борись с неослабною силой!» …И боролся я с новою силой. Если у Грабовского «за стонами» встаёт образ Н. Г. Чернышевского, то в стихотворении Л. Мартынова – это явно образ Н. Сигиды. Под названием «По мотивам Павло Грабовского» оно было напечатано в газете «Тобольская правда» в 1939-м году к 75-летней годовщине со дня рождения украинского поэта.136 В сборнике «С Севера» имеются и стихи, которые совершенно не несут в себе настроение придавленности обстоятельствами жизни, тоски и обречённости, наоборот, они зовут к борьбе и выражают уверенность в победе, восторг перед красотой природы, стремление к действию, к обновлению жизни: Против чёрной доли Бейся до кончины! («Прибавляет время…») Так смело же двинемся, братья, Оковы разбить поскорее! («Не раз пускались мы в дорогу…») Неслучайно, цензор увидел в этом сборнике, прежде всего, революционный настрой и призыв к борьбе с самодержавием. Он писал: «Автор, отбывающий наказание на каторге в Сибири, посвящает половину своей книги выражению ненависти своей к русскому правительству и повествует о стремлении ниспровергнуть существующий государственный строй, порвать цепи, сбросить власть палачей и идти напролом против хищнического строя… Полагал бы поэтому… что книга должна быть запрещена».137 3 августа 1895-го года Грабовский сообщает Ивану Франко: «Недавно объявили манифест, вместо 10 лет ссылки назначили 4 года, потом можно будет приписаться к какому-нибудь сельскому обществу, которое примет к себе, в Иркутской или Енисейской губернии, и переехать на житьё в то общество, но жить в назначенном месте всё-таки требуется безвыездно, переписка будет контролироваться, как и сейчас и пр., пр…».138 Проходит полгода, ничего не меняется, но поэт не теряет надежду на скорое изменение своей участи к лучшему. В письме к М. Павлику 1 января 1896-го года он надеется: «… Может, и солнышко проглянет, дурные мысли развеет. Будет новый манифест. Может быть, пустят меня в Россию, а там, может быть, и за границу…».139 Действительно, срок пребывания Грабовского в Вилюйске был сокращён, и он получает разрешение переехать в Якутск, который считался городом, ближе стоящим к цивилизации и культуре. По свидетельству людей, знавших Павла Арсеньевича до Вилюйска, после вилюйской ссылки «в его глазах как бы застыло страдальческое выражение»…140 На поселении в Якутске Весна…а здесь мертвящий край П. Грабовский Грабовский пишет Ивану Франко (17 декабря 1896 г.): «6 декабря, приехав в Якутск, заболел; двое суток кровь текла из глотки. Мучил кашель. Доктор говорит, что болеют лёгкие – гниют. А ещё требуется здесь прожить десять лет. Не обольщаю себя надеждами; может быть, весною лопух вырастет надо мной. Подходит моя очередь. Болезнь приковала к постели. Образ чёрного ворона, сочинённого Эдгаром По, неотступно носится перед моими глазами со своим зловещим «Никогда».141 С тех пор болезнь не покидала тело поэта, лишь временами отступая и затаиваясь. Весна… Цветущий месяц май, А здесь лежат снега; Метёт свирепая пурга, - Весна… а здесь мертвящий край. Ни шума трав, ни птичьих стай: Лишь хмурая тайга. Весна… Цветущий месяц май, А сердце боль гнетёт; Глумится чёрный небосвод!.. Весна… а здесь мертвящий край. Хотя б просвет… но не мечтай И не гляди вперёд. Весна… Цветущий месяц май, А здесь взамен цветов Угрюмых туч густой покров… Весна… а здесь мертвящий край. Здесь мыслью вдаль не улетай, Гаси виденья снов. Весна… Цветущий месяц май, А здесь могильный мрак И слышен близкой смерти шаг… Весна… а здесь мертвящий край. Уж кубок полн по самый край – Пора… в могилу ляг! («Весна… Цветущий месяц май…») Социальный статус Грабовского поменялся, но не изменилось его фактическое положение: «Я переехал жить в Якутск, окончивши срок поселения и из «лишённого всех прав состояния» стал «крестьянином из ссыльных». До возвращения в Россию ещё 10 лет. Не знаю, как выживу, так как болят лёгкие», - сообщает он Б. Гринченко в письме от 19 апреля 1897-го года.142. Срок пребывания Грабовского в Сибири должен был закончиться в 1906-м году. В июле этого же года он пишет Б. Гринченко: «Ничевошеньки доброго не могу рассказать про своё житьё… Якутска я не мог миновать как административный ссыльный, переехавший из Вилюйска. Но здешний климат за одну зиму наложил на меня свою жестокую печать. Надо выбираться отсюда как можно быстрее, хотя порой ничего не хочется изменять, душа ищет покоя… Про мою болезнь врачи говорят, что у меня «отёк лёгких», кроме того, ревматизм такой, что в плохую погоду не могу ходить. Лечиться здесь толком невозможно, пустые надежды…».143 В этом же письме он рассказывает о перипетиях с изменением своего социального статуса: «Меня, осуждённого на каторгу, приговорили «на поселение с лишением всех прав состояния», потом по манифесту мне дали крестьянские, а потом мещанские права. Когда я заплатил в одно местное крестьянское общество около 25 рублей, они приняли меня в свою общину, без чего не дают паспорта на выезд. Взяли с меня за этот год взнос 5 рублей, и на том кончилось моё «крестьянство», так как недавно я взял «увольнительный приговор», послав в Барнаульское мещанское общество (Томская губерния) прошение, чтоб они приняли меня в своё общество. Если примут, перееду туда, всё ближе до России. Я просился несколько раз до Минусинска, Енисейской губернии, жду, что ответит генерал-губернатор. Может быть, в конце августа поплыву по Лене…».144 Однако до отъезда поэта было ещё два года. Продолжаем цитировать это письмо: «Будучи поселенцем, я получал 12 рублей казённой помощи, с неё и жил, мой заработок шёл на выписывание книжек… Как бы мне тяжело ни жилось материально, самое страшное для меня – отсутствие книг… Теперь, получив права, я утратил полностью казённую помощь… Став мещанином, я не перестаю быть государственным преступником, а, значит, изгоем в обществе, ходу мне нет, как и не было… Но всё это пустяки, было бы здоровье, но оно плохое, душа истратила свой природный запас. Здоровья, здоровья, прежде всего, без него ничего не мило…». Одна из ссыльных женщин, знавшая Грабовского в Якутске, позже вспоминала, что после того, как он переболел плевритом, «фигура его стала худощавой, сгорбленной, грудь запала, лицо исхудало и приобрело какое-то мучительное выражение… Павел Арсеньевич не вылечился вполне; какие-то боли в лёгких, о которых он никогда не упоминал в разговорах, так и остались в нём. Он редко куда выходил и почти не принимал участие в спорах, которые возникали между ссыльными… Своими привычками он также отличался от многих ссыльных, как, например, он не пил вина и не курил».145 По-прежнему во сне ему виделась родина: …Приснился сад у хаты милой Весёлой летнею порой; А в хате… мать слегла без силы, Сестра измучена тоской, Глаза потухли, блекнут щёки, Согнулась до поры в трудах… Я зарыдал в ночи жестокой И пробудился, весь в слезах. («Сон») В Якутске Павел Арсеньевич получил известие, что его мать, Ксения Григорьевна, умерла. Так и не удалось ему повидаться с ней. Устроиться на службу ему как политическому ссыльному оказалось невозможным, и Павел Арсеньевич зарабатывал себе на жизнь частными уроками. Вскоре он приобрёл в городе прекрасную репутацию учителя, поскольку имел от природы хорошие педагогические способности, а главное – любил детей. Репетиторство для него, ослабленного болезнями, являлось нелёгким занятием, поскольку вынуждало в любую погоду ходить по квартирам учеников. А климат Якутска не только не благоприятствовал его выздоровлению, наоборот, - пагубно воздействовал на лёгкие поэта. Якутск – город, расположенный в зоне вечной мерзлоты, являлся наиболее контрастным по летним и зимним температурам воздуха городом мира. Средняя температура января – около сорока градусов мороза по Цельсию, нередки холода и за шестьдесят градусов. Зима длится с октября по апрель, но снег может падать и в июне. Лето короткое, но сухое и очень жаркое. Зимой день продолжается всего 3-4 часа, а летом наступает длительный период белых ночей. Якутск основан в 1632-м году. Сначала он был небольшой крепостью казаков и «промышленных людей», потом – видным военно-административным пунктом России в Восточной Сибири, центром огромного края, куда стекались его пушные богатства и сокровища недр. Город Якутск отличался большим своеобразием. В 19-м веке в нём наблюдалось явление объякутивания русского населения. Оно выражалось, прежде всего, в том, что русская часть горожан, особенно малообразованных, изъяснялась на необычном языке: смеси русского и якутского. В это время Якутск был деревянным городом с дощатыми настилами вместо тротуаров. Интересным являлось внутреннее устройство домов: посредине печь или даже две, которые топятся одна после другой, а вокруг печей расположены комнаты. На полу для тепла – якутские рогожки из болотного тростника или шерстяные половики. В домах побогаче – особые ковры, сделанные из телячьих и бычьих шкур. Улицы в городе не мостились, поэтому во время дождя летом они становились почти непроходимыми. Якутские домохозяйки и их прислуга в большинстве своём мало заботились о чистоте города и бесцеремонно засоряли улицы не только мусором, но и навозом из-под домашнего скота, и даже нечистотами отхожих мест. От многочисленных застойных ям воздух был гнилым и нездоровым. Одевались в Якутске «по моде», но с отставанием на 10 лет. Богатые выписывали себе костюмы не только из Иркутска, но и из самой Москвы. Простой народ, особенно зимой, носил якутскую одежду. Якутяне очень любили праздники, больше всего святки и масленицу. На святках весь город «маскировался». По домам ходили люди, ряженые во всевозможные костюмы, их лица скрывали маски. Если над воротами дома вывешивался фонарь, значит, там принимают маскированных. «Иной забулдыга, выворотив тулуп и намазав физиономию сажей, превращается в «маску», что даёт ему право свободно заходить на «фонари» и вволю угощаться», - рассказывается в статье «Якутск в XIX столетии».146 Очень шумно отмечал Якутск масленицу. По главной улице города лихо, одна за другой мчались тройки лошадей. Кони были в красивой упряжи. Часто в празднике принимали участие якуты. Они передвигались по улицам верхом, одетые в расшитые национальные костюмы. Весной, во время белых ночей, весь Якутск устремлялся на пристань, чтобы встретить приплывающие в город пароходы. Подчас публика фланировала по дощатым тротуарам всю белую ночь. Летом Якутск пустел. Жара, пыль, духота гнали горожан на дачи и заимки. Там спасались от комаров и гнуса дымокуром из скотского навоза. В дни ярмарки город снова оживлялся. К берегу Лены, реки, на которой стоит Якутск, подходили паузки, и начиналась бойкая торговля. Вместе с купцами в город приезжали циркачи. Здесь же, на берегу, они строили лёгкие балаганы и давали весёлое представление. Господствующим сословием в городе являлось купечество. Промышленность в Якутске 19-го века была не развита, поэтому фабричных и заводских рабочих не имелось. Простой люд зарабатывал себе на жизнь обслугой богатых горожан. Чернорабочие, слуги, возчики, грузчики, мастеровые, печники, маляры, сапожники, трубочисты составляли большую часть русского населения. Во второй половине 19-го века, когда в России поднялась волна революционного движения, в Якутск и Якутскую область стали «водворять» политических ссыльных, особенно с 1878-го года – начала административной ссылки в Якутию. С этого времени Якутск стали называть «пересыльной тюрьмой». Интеллигенция Якутска была малочисленна. В основном, она либо лояльно, либо с симпатией относилась к политическим ссыльным. «Небольшие группы из культурных работников, близко соприкасаясь с лучшей частью политической ссылки, стремились дать общественной жизни новое направление. Ими создавались бесплатные библиотеки-читальни, устраивались временные школы, организовывались лекции, концерты и т. д. Наиболее радикальная часть местной интеллигенции очень близко сходилась с политической ссылкой и жила её интересами. На «улусных» квартирах политических ссыльных можно было встретить и горожан. Кроме непосредственной общественно-культурной работы, старались использовать и другие способы пробуждения самосознания масс. Так, например, на маскарадах стали появляться «маски» на злободневные темы, носившие характер общественной сатиры. Прямая легальная работа по внедрению новых начал, конечно, была немыслима, и поэтому широко практиковалась «кружковщина». Кружки «с.-р.» (социалистов-революционеров) и «с.-д.» (социал-демократов) немало насчитывали в своих рядах и местных лиц. Часть якутских старожильческих домов жила традициями политической ссылки, и последние были у них постоянными посетителями, находили приют и т. д.», - сообщается в статье «Якутск в XIX столетии».147 Грабовский за годы, проведённые в Якутске, познакомился с некоторыми местными жителями, но дружбы с ними не заводил, так как боялся, что общение с политическим ссыльным может навлечь на них неприятности. Сохранились воспоминания учительницы В. Якубович, которые цитируют авторы статьи «К столетию со дня рождения П. А. Грабовского» Б. и Л. Грабовские. Обратимся к этим воспоминаниям и мы: «Я, тогда девочка-подросток, жила в 1897-1898 годах в Якутске вместе с родителями. Павел Арсеньевич Грабовский обычно приходил к нам за какой-нибудь книгой, нужной ему для его работы… Мне вспоминается человек невысокого роста, худощавый, с зачёсанными назад густыми тёмно-каштановыми волосами; усы и борода были такого же цвета. В лице его поражали большие лучистые, но всегда грустные глаза. Красивое одухотворённое лицо его редко озарялось улыбкой, а весёлого звонкого смеха его мы никогда не слышали, но также не слышали жалоб и стенаний, несмотря на тяжёлую неизлечимую болезнь: отёк лёгких и ревматизм, - так что он едва мог ходить. Здоровье его не только было расшатано, но безвозвратно погублено многолетним пребыванием в тюрьме и далёкой полярной ссылке. Говорил он тихо, изредка покашливая. Всякий раз, когда он приходил, мама вынимала из шкафа «Кобзарь»148, и Павел Арсеньевич начинал читать его вслух на украинском языке. Читая замечательные стихи Шевченко, Павел Арсеньевич весь преображался. Видимо, в эти минуты отдыхал душой одинокий, больной человек. Иногда он просил читать маму, зная, что она не только хорошо понимает, что сказано великим Кобзарём, но чувствует и то, что следует прочесть между строк, скрытое от цензоров. Иногда чтение прерывалось беседой, или моя младшая сестра Сонечка, примостившись около дяди Павло со своими книжками с картинками, умильно просила, чтобы он теперь почитал ей. И Павел Арсеньевич, всегда внимательный и ласковый с детьми, исполнял её просьбу. Мы засыпали его градом вопросов – дядя Павло охотно отвечал нам, и было видно, что ему доставляет удовольствие нехитрая беседа с маленькими любознательными человечками. Когда я выросла, мама объяснила, что Павел Арсеньевич жил в Якутске под надзором полиции, из-за чего он, боясь навлечь неприятности на своих друзей не из ссыльных, избегал частых посещений этих семей. Из-за этого же он никогда не брал книг с подписью их владельца. Вот почему он не брал домой дорогого ему «Кобзаря»: на книге не только девичья фамилия мамы, но и штамп отца. …Вот он лежит передо мной, тот самый «Кобзарь», который с такой любовью и светлой радостью читал вслух Павел Арсеньевич, произнося и слушая родную речь в далёкой Якутии…».149 Здоровье и условия жизни Грабовского в Якутске были таковы, что всё чаще и чаще им овладевают мысли о близкой смерти: До поры цветы завяли, Солнцем мир не озарён, Струны в сердце замолчали, Позабыв свой прежний звон. Больше в крыльях силы нету, Нет пути мечте моей; Звёздочка погасла где-то; На душе всё тяжелей. Не смеюсь и слёз не лью я; Тихой грусти стал я друг. Волю, силу молодую Подрезает злой недуг. Смертью дышит дом пустынный; Гляну вдаль – и вновь стою… Только голос с Украины Утешает грусть мою. («До поры цветы завяли…») Павел Арсеньевич хорошо понимал, что климат Якутска губителен для него. Он мог бы подать прошение «на высочайшее имя» с раскаянием и просьбой переменить место жительства на более подходящее для его здоровья. Но не делал этого, считая, что такое прошение является отступлением от высоких нравственных принципов. Он пишет Б. Гринченко (5 февраля 1898 г.): «Можно бы вырваться отсюда, написав прошение на тему «грех юности моея и неведения моего не помяни», но я такого прошения не могу написать и никогда не напишу…».150 Павел Арсеньевич находит в себе силы отгонять от себя мрачные думы и продолжать верить в правильность своего жизненного выбора: Истерзанный горем, я долго страдал, Без счастья, свободы – в отчаянье впал, Я веру утратил в любовь и добро, Разбитый, бессильный, отбросил перо. Мир Божий казался мне чёрной тюрьмой, Надежды угасли, окутаны тьмой, Душа онемела от тягостных мук, Лишь смерть, лишь могилы я видел вокруг… Но гневно ударил неслыханный гром – И поднял волненье он в сердце моём, И голос могучий промолвил: «Вставай!» И вызвал на битву за отческий край. Я сразу проснулся, не стало бельма, От глаз отвалилась слепящая тьма, Душа обновилась, душа ожила, Свои идеалы святые нашла, И вновь прояснилась моя голова, Забытые снова я понял слова, И сердце, как прежде, туда повлекло, Где небо и воля, простор и тепло! («Истерзанный горем, я долго страдал…») Это стихотворение вошло в новый поэтический сборник Грабовского «Кобза», над которым он работал в якутский период своей жизни. Книга была издана в 1898-м году в Чернигове. Тематика сборника продолжает предыдущие стихотворные книги Грабовского. Но в нём ещё сильнее выражены, наряду с чувством любви к родному краю, мотивы тоски, печали, горечи, очевидно, связанные не только с оторванностью поэта от Украины, но и с его серьёзной болезнью: …В надзвёздный мир я не летал от века, Стоял я твёрдо на родной земле, Боролся я за счастье человека, За свет в окрестной мгле… Мои порывы живы, как и ране, Но болен я и не гожусь в борьбе… Смеёшься ты над горечью страданья – Оно смешно тебе! («Смеёшься ты…») В сборник «Кобза», наряду с собственными стихами, автор включил много переводов. Он пишет своему издателю Б. Гринченко: «Сборничек этот сложился из моих собственных стихотворений и таких, которые я перевёл или переделал (большей частью переделал). В переводы и переработки я столько вложил собственного, что можно их считать наполовину самостоятельными…».151 Павел Арсеньевич по-прежнему уделял много внимания переводческой работе. Он относился к ней как к творчеству. Он называл свои переводы «перепевами» и подчас насыщал своими эмоциями и мыслями. Он первый перевёл многих украинских поэтов на русский язык: Котляревского, Гулак-Артёмовского, Гребёнку, Лесю Украинку. Велика его заслуга в том, что он познакомил русского читателя с произведениями любимейшего своего поэта Тараса Шевченко; Грабовский переводил не только с украинского языка на русский, но и наоборот. Он был сторонник перевода творческого, хотя и переводил чаще всего с подстрочника, который делали для него хорошо знающие нужный язык друзья-соратники, находящиеся вместе с ним в тюрьме или ссылке. В письме к Б. Д. Гринченко на вопрос, как Грабовский работает над переводом, поэт отвечал: «В произведении для меня главное – это основная мысль, мелочи для меня – ничто, ведь я не антикварий, поэтому считаю такой способ работы вполне возможным, лишь бы была хороша работа»152. А в статье «Русские переводы произведений Шевченко» убедительно высказывает свою точку зрения: «Всякий хороший перевод, по моему мнению, должен правдиво передавать в целом дух и художественную красоту оригинала, сохранить всё, что придаёт ему ценность и своеобразие, быть не менее характерным, чем подлинник. Если перевод не отвечает этим требованиям, то он может поражать своим поэтическим дарованием просто как литературное произведение, может очаровывать своей художественной красотой, иногда даже может быть выше оригинала, как, например, некоторые переводы Жуковского из Шиллера. Словом, не удовлетворяя читателя как перевод, произведение может иметь само по себе известную литературную ценность и приносить пользу читающему обществу».153 П. Ф. Якубович, литератор, поэт, лидер народников, восхищался тем, как Грабовский переводил его стихи, заявляя: «…В переводе мои произведения стали лучше подлинников».154 О стихах самого Грабовского мы, русские читатели, можем судить только по переводам: сам он очень редко переводил свои произведения или писал их на русском языке. Особенно большое внимание он уделял переводам на украинский язык русских поэтов, стремясь познакомить своих соотечественников с сокровищницей русской поэзии. Показательно то, что одним из первых его переводов явилось стихотворение А. С. Пушкина «В Сибирь». Оно было особенно дорого поэту, проходящему горнила тюрем и ссылок. Стихи Некрасова, Михайлова, Курочкина близки ему по социально-политическим взглядам, выраженным в них. Очень любил Павел Арсеньевич И. Сурикова за то, что он «поэт истинно народный»155, «поэт-гражданин, человек, испытавший тяжёлую долю, но воспевший в своём творчестве светлые образы и лучшие идеалы»156, - как отмечает он в статье «Произведения Ивана Сурикова». Он написал эту работу о Сурикове и издал свои переводы его стихов отдельным сборником, ещё будучи в Вилюйской ссылке (1894 г.). Такими же отдельными книжками он хотел выпустить переводы стихотворений Никитина и Кольцова, в этих поэтах он видел «людей, которые вышли из народа и работали на благо ему». Замыслил он сделать и большую книгу переводов Некрасова, включая поэму «Кому на Руси жить хорошо». Однако ему не удалось выполнить эти планы. Тем не менее, Грабовский сумел и многое напечатать: именно благодаря его переводам украинцы узнали русские былины, произведения Державина, Жуковского, Пушкина, Рылеева, Полежаева, Лермонтова, Тютчева, Огарёва, Плещеева и др. Всего он перевёл произведения 15 русских поэтов. Почти все книги Грабовского включали в себя разделы его переводов. В целом им представлены на украинском языке произведения поэтов из 25 стран мира. В Якутске Грабовский составил книгу «Песни Украины». Она содержит переводы на русский язык избранных стихотворений украинских поэтов, в основном, сделанные самим Павлом Арсеньевичем. Он с огорчением писал, что русская публика, даже интеллигентная, очень плохо знает украинскую поэзию. Цель сборника – желание приблизить украинскую литературу к русскому читателю. Ведущее место в книге занимают стихи любимого Грабовским великого украинского поэта Т. Шевченко. В 1898-м году рукопись книги была переслана издателю Б. Гринченко в Киев, но осталась ненапечатанной. В переводческом арсенале Грабовского большое место занимают произведения грузинских, болгарских, английских, французских, венгерских, шведских, финских и других поэтов. Особенно близок ему был Роберт Бёрнс. «Дуже люблю цього шотландьского поєта», - писал он Б. Гринченко.157 В Якутске Павел Арсеньевич перевёл много стихов Бёрнса, а его поэму «Том О′Шантер» «не столько перевёл, сколько переложил вольным стилем и назвал «Хома Баглай», - сообщает он Гринченко.158 Несмотря на своё плохое самочувствие, поэт много работает и строит большие литературные планы: собирается писать о драматических произведениях украинского автора Карпенко-Карого, переводить норвежского поэта Вергелянда и итальянскую поэтессу Аду Негри, ради чего хочет выучить итальянский язык. «…Замыслов у меня всяких много, - делится Грабовский с Б. Гринченко. – Правда, работать приходится очень мало, хотя бы потому, что в доме очень холодно, начнёшь писать – руки мёрзнут – мороз страшный, дров не накупишься, да и здоровье лучше не стало. Часто нас обвиняют, что мы всё видим в чёрном цвете, сквозь тёмные очки, пишем только про невзгоды и горе, а если я часом помечтаю про тёплый уголок, про цветочки садовые, про всё, что делает людей счастливыми, мне не то что хочется плакать горькими слезами, а всё проклинать без конца» (из письма 29 октября 1897 г.).159 Главным корреспондентом Грабовского в якутский период ссылки был Борис Гринченко. Ему поэт откровенно пишет о своём здоровье и настроении, планах на творчество и жизнь.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

  • «Куда деваться мне с тоскою…»
  • «Он бродил, печальней ночи…»
  • Ивану Франко 1 ноября 1894 г.
  • 1 января 1896 г
  • «Элегия IV » ) «Элегия III»
  • «Прибавляет время…» ) Так смело же двинемся, братья, Оковы разбить поскорее! («Не раз пускались мы в дорогу…»
  • На поселении в Якутске Весна…а здесь мертвящий край П. Грабовский
  • «Весна… Цветущий месяц май…»
  • «Истерзанный горем, я долго страдал…»
  • «Русские переводы произведений Шевченко»
  • «Произведения Ивана Сурикова»