Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


`ж з л т (Жизнь замечательных людей Тобольска)




страница5/16
Дата12.06.2018
Размер3.79 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
Там, где томился Чернышевский Голо, пустынно – Глух белый свет… П. Грабовский Грабовский писал В. Лукичу: «…Я очутился здесь, в Вилюйском округе, в страшной глуши, среди якутов, ни словечка не понимая по-якутски; только через десять лет можно было надеяться на восстановление прав и беспрепятственное жительство во всей Сибири, а что касается до родного края, то увидеть его у меня не было и надежды».105 Вилюйский округ охватывает территорию, способную вместить в себя Германию и Францию. Часть округа представляет собой гористую местность, часть является низменной, занятой болотами и озёрами. Климат здесь очень суров. Долгой зимой температура воздуха доходит до шестидесяти градусов мороза. Лето непродолжительно, зато выдаются дни с тридцатиградусной жарой, хотя средняя температура в летнее время всего четырнадцать градусов. Последние весенние морозы и снег бывают в конце мая, а уже в половине сентября устанавливаются первые морозы, выпадает снег. В очерке «В тайге», написанном в Вилюйске, Грабовский так передаёт свои ощущения, ощущения украинца, выросшего под ласковым солнцем среди пышной природы, от сибирской зимней ночи: «Мороз всё крепнет и крепнет, и, перевалив за сорок градусов, чем-то тяжёлым давит грудь, которой как будто не хватает воздуха. Массы звёзд на тёмном своде небесном льют на тракт и на окружающую его тайгу слабый свет, он, отражаясь от белого снега, толстым слоем укрывшего землю и повисшего тяжёлыми кусками на ветвях деревьев, образует не то «светлую тьму», не то тусклые сумерки. Глядишь стоя – и всё погружено во мрак; нагнёшься – предметы получают определённые и ясные очертания. В тайге всё тихо: только изредка не выдержавшая тяжести снега ветка сломится и пронесётся сухой, короткий треск».106 В письме Ивану Франко Павел Арсеньевич пишет, что тайга производит на него угнетающее воздействие: «Степей здесь нет, а всё занято тайгой. Тайга очень давит мне сердце – хоть бы капельку простору!».107 Коренное население округа – якуты и тунгусы. Среди них в конце 19-го века были очень распространены такие страшные болезни, как трахома и проказа. Местные жители считались православными, но фактически сохраняли преданность своим языческим богам. Их главные занятиями - скотоводство, рыбная ловля и звероловство. Некоторое время Грабовский жил в селении Нюрба Мархинского улуса. Этому времени его ссылки посвящена поэма известной украинской писательницы Леси Украинки «Одно слово», написанная от лица рассказчика-якута: Он жил всегда один в своей юрте. Я к нему ходил, мой сын ходил, соседи тоже. Едва зайдём, он говорил: «Садитесь!» (По-нашему он быстро научился, Запомнил много наших слов). И мы садились. Он давал нам чай, Пускал к огню. И всё давал, что мы просили, если было. …И был он молод, а с бородою, - Нет у нас таких. Всё знал он: Откуда и куда бежит река, кто с чего болеет. Бывало, нарисует что-то в книжке, Глядит в неё, и всё поёт, и плачет. …Мороза он боялся. И скоро занемог. Он говорил, что болен потому, что сторона чужая тут, И нет чего-то. А чего Мы спрашивали: - Что это – трава Еда Или одежда Зверь или птица - Нет, говорит, - не то. - А в вашей стороне того хватает Он опять подумал, и стали у него глаза оленя, Когда олень заплачет на морозе. - Нет, - говорит, - там тоже небогато. Мы бьёмся, чтоб того добиться…108 Напрасно пытался ссыльный революционер узнать у якутов, как на их языке называются такие важные для него понятия, как «свобода», «воля»: нет у них таких слов. В оригинальном тексте поэмы Леси Украинки об этом написано так: «і все хотів одно якесь там слово нам розказати так, щоб зрозуміли, казав, що ротии буде, як розкаже. А ми таки того не розбирали, то щось таке, що в нас його нема. Не раз казав, що якби те одно йому хто дав, то він би був здоровий. Питали ми, чи то яка ростина, чи звір, чи птиця, страва, чи одежа. Казав, що ні… …і каже: «Ні, ще гірше б я журився, якби й вони усі рот в цій пущі, якби й вони без того пропадали, без чого я тут гину…»109 В Интернете нашёлся такой отзыв об этой поэме: «Может, я не прав, но из всего, написанного Лесей Украинкой, именно «Одно слово» меня цепляет по-настоящему. Простой текст, в стиле «что вижу — о том и пою», но написано сильно. Как если бы действительно, какой-то якут, эвенк, камчадал… не важно — рассказывает о ссыльном, который поселился среди них, он мог все, кроме… — объяснить им значение одного слова — «Свобода», ведь с их точки зрения — он был свободен так же, как они. Я бы, наверное, тоже не смог». В конце 1893-го года Грабовского перевели в Вилюйск. Этот город был основан в 1634-м году енисейскими казаками, которые приплыли по реке Вилюй из Якутского острога для сбора ясака. В 19-м веке этот город считался культурным центром Якутии. Здесь одними из первых в области открылись библиотека, краеведческий музей и казачья школа, которую основали в 1829-м году при содействии декабриста М. Муравьёва-Апостола. Город находится на правом, возвышенном и песчаном, берегу реки Вилюй. Грабовский писал в статье «Николай Гаврилович Чернышевский»: «Город Вилюйск расположен среди лесов и болот на берегу довольно большой реки чуть ли не за тысячу вёрст от Якутска. Дорога страшно тяжёлая, окрестности безлюдны, станции разбросаны на пятьдесят-шестьдесят вёрст. Кругом болото или непролазный кустарник; летом – тучи мошкары, от которой в домах окуриваются дымом. Почта ходит раз в месяц…».110 В то время, когда там пребывал Грабовский, в Вилюйске жило несколько сот человек. Постройки представляли собой либо юрты, либо небольшие деревянные дома, образующие две параллельно идущие улицы, заросшие густой травой. В городе имелись винный, пороховой, хлебный магазины и несколько торговых лавок, а население состояло из казаков, мещан и якутов. В 1885-м году в Вилюйск в первый раз пришёл пароход. Грабовский сначала поселился в сторожке, около пустой тюрьмы, где не так давно – с 1871 по 1883 годы, целых 12 лет! – томился сосланный Н. Г. Чернышевский, который был для Павла Арсеньевича идеалом человека и революционера. В Вилюйске Грабовский пишет две работы, посвящённые памяти этого писателя и общественного деятеля. Статья «Николай Гаврилович Чернышевский» имеет биографический характер, она написана к пятилетию его смерти. В то время в Вилюйске ещё жили люди, которые близко знали и хорошо помнили писателя. Грабовский неоднократно встречался с ними, беседовал и записывал их воспоминания. Автор называет Чернышевского – «Человек – достойный удивления, пример – достойный подражания!».111 «Вся вина Чернышевского перед правительством, - пишет он, - состояла в том, что это был человек непоколебимой логики, страшный для тех, кто боится света критики, а держится лишь насилием и темнотой. Чернышевский был именно всеозаряющим светом, а это сама по себе немалая вина».112 Большое место в статье уделяется описанию двадцатилетнего пребывания Николая Гавриловича на каторге и в ссылке. Грабовский подчёркивает мужество, с которым держался этот пожилой человек, силу его характера и несгибаемость в тягчайших обстоятельствах. Автор рассказывает, как почитали Николая Гавриловича, когда он сидел в тюрьме, заключённые простого звания: «К Чернышевскому все относились с уважением, прекращали шум, когда вечерами он садился за книги да бумаги, прекращали пение и музыку, хотя Чернышевский просил их не стесняться, потому что очень любил слушать песни; ремесленники, чтобы не мешать его занятиям, переходили в дальние камеры; каждый старался, как мог, услужить ему: починить одежду, подмести пол; еле-еле Чернышевский отвоевал себе право самому ставить самовар».113 Особенно трагичным Грабовский как человек, занимающийся литературным творчеством, считает то, что Чернышевский был доведён до мысли о бесперспективности занятий писательской работой. Всё, что он писал, либо уничтожалось во время постоянных обысков, либо он сам вынужден был ликвидировать. «Услышав о приезде в Александровский завод жандармского офицера, Чернышевский подумал, что у него сделают обыск, и сжёг все рукописи…».114 «В конце концов, Чернышевский принялся всё же за повесть «Рассказы из белого зала», но постоянно рвал и сжигал рукописи; окончательно утратив веру в возможность продолжать эту работу беспрепятственно, он отвратительно чувствовал себя при одной мысли, что налетит вихрем какой-нибудь мерзавец и начнёт всё перерывать».115 Конечно, Грабовский проецировал судьбу писателя: и человеческую, и творческую – на себя, и от этого его очерк становился ещё более наполненным глубокой горечи и сострадания. Много места в очерке уделяется изображению жизни Чернышевского в Вилюйске. «В Вилюйске ему заявили, что свободных квартир в городе нет, но что пустует каторжная тюрьма, и там «чисто и просторно». Волей-неволей, а пришлось принимать нежданную любезность… Чернышевский занимал достаточно просторную для одного камеру с двумя окнами против дверей, страшно тёмную (не видно и клочка неба) и сырую: даже в конце мая нельзя было снять валенок, так как сразу же начинало ломить ноги. Камера Чернышевского имела такой вид: справа от двери стояли деревянные нары и небольшой столик, а слева через всю длину камеры другой стол, заваленный книгами и всякой мелочью. В тюрьме, кроме Чернышевского, помещались также жандарм, казацкий урядник и слуга якут».116 Очень тяжело и одиноко стало Чернышевскому, когда его товарищей отправили в Якутский округ и он остался в Вилюйске один. Несколько раз народники предпринимали попытки освобождения Николая Гавриловича, но все они оканчивались неудачей и приводили только к ужесточению условий его содержания: «… Вокруг тюрьмы поставили военную охрану. Целых полгода Чернышевского не выпускали за ворота тюрьмы, а потом его стал сопровождать жандарм везде, куда бы он ни шёл».117 Вилюйцы любили этого пожилого своеобразного человека за чрезвычайную простоту и правдивость, за доброту и внимательность к простым людям, за любовь к детям. Свою статью Грабовский тайно, через своих товарищей-ссыльных, отправил в Львов Ивану Франко, который напечатал её в журнале «Жизнь и слово» в 1895-м году. В этом же году статья вышла в Львове отдельной брошюрой: к ней было приложено стихотворение Чернышевского «Гимн деве неба» в переводе на украинский язык Ивана Франко. Стихотворением в прозе назвал Грабовский свой очерк «На далёком Севере», написанный в 1894-м году. В нём автор передаёт свои чувства, вызванные ощущением внутренней, духовной близости с Н. Г. Чернышевским. Произведение имеет характерные черты редко встречающегося в литературе жанра стихотворения в прозе. Приподнятый эмоциональный тон, вполне ощущаемая ритмика, стремление автора наиболее глубоко выразить свой душевный порыв сочетаются с лаконичностью используемых изобразительно-выразительных средств языка: «Кругом стоит тишина, нет ни души, а когда-то… И меня тянет упасть на колени перед высоким заострённым частоколом, окружающим двор, и целовать след дорогого мне человека, - след, который так отчётливо рисует моё взволнованное воображение… нет, не след… и не одного человека… следы моих милых, любимых, незабвенных». Очевидна главная мысль: страдания в Вилюйском остроге Чернышевского – 65-летнего «согбенного несчастной судьбой старика в серенькой сермяге, с книгой и бумагами в руке», обречённого на несвободу и, казалось бы, забвение, - не напрасны. Его великая миссия содержит в себе «могучий призыв», манит «в царство любви и братства»: «Слёзы мои падали на землю, где оставались ещё следы перенесённых здесь страданий, где витал дух великого мужества… душа ощущала какую-то необычайную силу, а неведомый голос нашёптывал слова утешения и могучего призыва. Ветер наметал и срывал сугробы, жалобно стонал над домом; в ушах отдавалось бряцанье кандалов, а огонь пожирал мысли измученного человека; седенький старик стоял перед глазами, маня в какую-то неведомую даль, в царство любви и братства…» В письмах к своим корреспондентам Грабовский не раз выражал желание писать прозу. «Если бы я знал, что для народа Галиции или школ моя работа будет полезна, то попробовал бы составить небольшую книгу о здешнем крае, например: «Природа и люди Сибири», - предлагает он И. Франко. «С охотою взялся бы за исторические рассказы и книжечки для народного просвещения, за исследования в области украинской литературы, но не имею для такой работы никаких пособий. Рассказы из быта родного народа… ведь для этого надо быть в постоянном, непосредственном соприкосновении с этим народом… трудно писать, не слыша родного слова вокруг, не имея даже нужных книжек…» - с горечью делится Павел Арсеньевич своими сложностями в письме к В. Лукичу. Читатель, по крайней мере, русский, знает прозу Грабовского, в основном по его статьям. Когда знакомишься с ними, поражаешься, как этот человек, не получивший законченного систематического образования, волей судьбы удалённый от культурных центров и даже не имевший подчас возможности, в силу длительного пребывания в тюрьме или в забытых Богом и просвещением окраинах России, читать серьёзную, высококачественную литературу, мог быть так всесторонне развит, обладать широким кругозором, большими знаниями, уметь глубоко, ясно и ярко выражать свои мысли. Его статьи – биографии известных писателей Чернышевского, Шевченко, Сурикова читаются удивительно легко, они написаны живо и образно. Ими увлекаешься, как романом. Художественная проза Грабовского почти не известна. А о том, что он обращался к ней, свидетельствуют письма Павла Арсеньевича к И. Франко. В одном из них, 1892-го года, Грабовский упоминает, что послал в адрес Франко «прозаическую повесть «Щенок». В другом, 1896-го года, он излагает свои взгляды на то, какой должна быть проза. Его высказывания настолько интересны и остроумны, что хочется привести их обширной цитатой: «…Советуете, друг, взяться за прозаические рассказы. Я и сам думал испытать своё дарование, но, видно, его у меня нет; повествование требует ровной, повседневной напряжённой работы, а я так болею, что могу работать только наскоками: на длинную вещь у меня не хватит ни сил, ни терпения. Вот уже давно я собираюсь засесть за бурсацкие воспоминания, да никак не соберусь, хочу всё же в скором времени начать, можно было бы о многом написать. Да и сибирских воспоминаний хватило бы надолго. Только не люблю я так писать, как обычно рассказы у нас пишут: «…Солнце, поднимаясь над рощей, поблескивало лучами… из зелёного сада разливалась соловьиная трель о том, о сём… лёгкий ветерок своим дыханием ласкал сверкающую золотом траву… её роскошное убранство… её чарующий стан… он положил ногу за ногу… он был одет…». Одним словом, весь тот вздор, который Успенский прекрасно выразил словами: «Анна Ивановна (или Марья Ивановна – не помню) полулежала на кушетке…». По-моему, предметом беллетристического изображения должен быть только внутренний мир человека, а также те социально-исторические жизненные условия, которые тот или иной духовный мир выработали или же тот или иной тип человека вынесли на поверхность мирового движения. А все эти: «Он встал… пошёл… сел… почесался…» - просто излишняя тяжесть, которую можно без сожаления вышвырнуть». Автор данной книги может судить об условно художественно-прозаических вещах Грабовского (условно – потому что это очерки) по произведениям «Красный кафтан» и «На далёком Севере», помещённым в книгу писателя «Избранное» 1952-го года издания, и очерку «В тайге», написанному на русском языке и напечатанному во втором томе двухтомника произведений Грабовского, изданного в Киеве в 1985-м году. Очерки «Красный кафтан» и «На далёком Севере» явно автобиографичны. Краткость, реализм, «изображение социально-исторических условий», отсутствие выдуманной красивости и цветистости фразы – так реализует Грабовский в прозаической практике свою программу, выраженную им в письме к И. Франко. В очерке «Красный кафтан» автор передаёт свои впечатления от пребывания в якутском крае: «Повсюду меня поражала нищета; повсюду передо мной вставали картины нечеловеческого существования, как только я входил в якутскую юрту (местное жильё – хлев, обмазанный кизяком, с толстыми ледяными окнами) или встречался с туземцами. Грязные сверх всякой меры, с обмороженными носами и щеками, в большинстве слепые или косые – таковы преимущественно были мои первые знакомцы. Сердце сжималось при виде этого края – сурового и несчастного». Но даже среди этих оборванных и грязных людей есть свои изгои, которым обстоятельства и чёрствость окружающих навязали роль шутов или сумасшедших. В управе, где автор остановился для кратковременного отдыха, его внимание пытается привлечь «сгорбленный, сухощавый, весь в лохмотьях старичок якут»: «Он начал что-то быстро и горячо говорить по-якутски, но что именно – я не мог разобрать. Лишь одно я понял сразу: что передо мной не просто нищий попрошайка, которым среди якутов нет числа, а что за всем этим кроется, вероятно, какая-то «обида», жалоба на людей или судьбу, - словом, что-нибудь в этом роде. Мне показалось даже, что выражение лица старичка не раз менялось и что на его ресницах дрожали капли слёз. - В чём дело Что ему нужно Писарь и с ним ещё несколько человек захохотали. - Сумасшедший… ко всем привязывается…бродяга… Немало здесь таких… «Баратур, баратур!» (Айда!) – гнал писарь бродягу. - Но по какой же причине он ко всем привязывается - Э… не разберёшь его… сам не знает, что ему надо; жалуется на всех и всё… чепуху несёт. Немало тут таких… про сено… про пруды… про недоимки… глупости, одним словом, плетёт… «Баратур, баратур, акари! (Айда, айда, дурак!) Проситель заморгал глазами и, сгорбленный, придавленный, двинулся неверной, шаткой походкой к дверям. Послышался шум – очевидно, люди смеялись над «полоумным»; он в ответ молчал угрюмо, напряжённо, время от времени заглядывая в дверь». И ещё не раз встречал на своём пути этого несчастного человека автор. В конце концов, писатель узнал историю жизни якута, которого насмешливо называли Красным кафтаном. Оказывается, когда-то он имел средний достаток, у него были жена и дети, но «вдруг разные бедствия посыпались на его голову»: умерла жена, потом дети; его обязали платить непомерные налоги, в результате чего Красный кафтан превратился в нищего. И вот засела в его сознании одна идея, которая не даёт ему покоя: он «изобрёл способ избавить от злой судьбы таких же, как и он сам, бедняков: для этого надо было только спустить одно большое озеро в реку, - вот вам и сенокосы, и всё прочее… Проснись, голытьба, послушай, что тебе советуют…». Но его даже бедняки слушать не хотят. Окружающие считают старика безумным, насмехаются над ним, гонят прочь. И никто не понимает, что он одержим благородной идеей, пусть и нереальной. Он – искатель правды и справедливости, своего рода подвижник. Красным кафтаном прозвали старика потому, что однажды исправник решил поглумиться над этим несчастным человеком: велел надеть на него шутовскую красную кофту. «Одели старика в господское убранство. Боже, сколько тут было смеха и издёвок!» И невдомёк смеющимся, что это они не старика унизили, а сами себя опозорили, выставили наружу своё жестокое и беспощадно пошлое нутро. А якут, не понятый даже «простыми людьми», ради которых он старается, не сдаётся. Он верит, что найдётся «улахан тойон» (большой господин), который поймёт его мысль помочь беднякам. В основном Грабовский писал на украинском языке. Исключение составляет несколько статей и очерк «В тайге». Первоначально он был опубликован под названием «В далёкой Сибири (Листки из записной книжки случайного туриста)» в журнале «По морю и суше» в 1896-м году. Это рассказ о том, как зимой в тайге три «специалиста по части срезывания товара», то есть воры, которые промышляют кражей товаров с проходящих по тракту обозов, подкараулили обоз из 60 лошадей и решили «срезать» сани, находящиеся в середине, которые никто не охранял. Однако ямщики, зная, что проезжают место, о котором ходила дурная слава, были настороже. Кража не удалась. Двоим ворам удалось сбежать, а третьего поймали. Им оказался крестьянин из соседней деревни, знакомый одному из ямщиков. «- Эх, кум Никола! Какой тебя пёс на это дело понёс! – недовольно, но и с сожалением в голосе воскликнул один из ямщиков. – Точно вам жрать нечего! Эх!».118 Староста ямщиков, приказав держать Николу, выстрелил в него в упор… «Минут через десять обоз снова двинулся в путь. Ямщики шли гурьбой возле саней, курили трубки и молчали. Они все думали, что ими исполнен долг, что то, что случилось, совершенно в порядке вещей, но всё-таки им было не по себе»,119 - так заканчивается этот очерк. Автор не делает никаких выводов, но читатель сожалеет о жизни, так нелепо оборвавшейся из-за ухарства, из-за желания разнообразить свою монотонную, скучную жизнь безрассудным риском. Ведь ни у Николы, ни – надо полагать – у его сообщников не было никакой крайности пускаться на такое опасное и преступное дело: их семьи не голодали. У Грабовского много планов. К. Паньковскому, общественному деятелю, близкому к народникам, редактору украинских журналов, он пишет: 6 февраля 1895 г.: «Мне не раз в голову приходила мысль, которая, наверное, одолевала не одного меня как украинца, только не могла осуществиться до сих пор. Хорошо бы написать биографии наших лучших украинских поэтов прошлого… как это водится в других литературах: Петренко, Писаревского, Корсуна, Лиманского, Кореницкого, Чубинского и др».120 30 января 1896 г.: «…Всё собираюсь писать бурсацкие воспоминания, да никак не соберусь, хоть обещал Василию Лукичу».121 М. Павлику, общественному деятелю, близкому к народникам, редактору украинских журналов (30 января 1896 г.): «Возьмусь с охотой за перевод Некрасова».122 В Вилюйске Грабовский пишет много стихотворений. В это время в Львове выходят его сборники «Подснежник» и «С Севера». В авторском предисловии к книге «Подснежник» Павел Арсеньевич пишет: «Убогонький мой «Подснежник», но от чистого сердца… Не ищите в нём сладких запахов, да и не цветистый он к тому же, конечно… как всякий подснежник, едва-едва пробившийся из-под снега на свет… так что извините. Захотелось на Божий свет – вот и сложился сборничек… уж чего стоит, так пусть и принимают. Содержит он большинство моих оригинальных произведений… Всё, что в «Подснежнике», написано мною, начиная с 1890 года, стихотворения разве два-три составлены раньше, но потом переделаны…».123 Стихи «Подснежника» содержат в себе все те темы, которые станут основополагающими в творчестве Грабовского: изображение тяжёлой жизни простых тружеников, призыв к борьбе за их счастье, горькая участь политзаключённых и ссыльных, их несгибаемость, мужество, преданность своим идеям, героика и самоотверженность их жизни, дружба и товарищество. Они выражают тоску по оставленной родине и боль за «неволю» украинского народа, стремление к просвещению и национальному саморазвитию. Очень много стихов посвящено Н. К. Сигиде. Среди стихотворений сборника – явно подражательные: Т. Шевченко, Н. Некрасову, И. Сурикову. Но много и таких, которые говорят о самодостаточности автора как поэта и свидетельствуют о его высоких художественных способностях. Тонкой нежностью к родному краю наполнено стихотворение «Виденье»: Воздух наполнился песней, Всё по весне расцвело. В зелени яркой, чудесной Нищее наше село. Тихо, - ни грусти, ни боли. Глянешь вокруг – благодать. Можно простором и волей Полною грудью дышать. Кажется, радость сверкнула, Птицы щебечут весь день… Вновь ты, надежда, мелькнула, Солнце развеяло тень. Сердце наполнив волненьем, Юность вернулась ко мне… Всё это было виденьем, Всё это было во сне. Есть авторское предисловие и к сборнику «С Севера»: «Большая часть помещённого здесь написана в нынешнем, 1894 году, и явилась выражением тех тяжёлых болей душевных, которые я переживал в последнее время. Поэтому такие печальные, скорбные звуки шлю родному краю «с севера», и поэтому так много в сборничке личных мотивов, которыми, по моему мнению, меньше всего должен заниматься поэт-гражданин… Если бы среди моих болезненных воплей искренняя юношеская душа отыскала для себя иногда и нечто утешительное и отрадное, - с меня было бы довольно…».124 «Тяжкие душевные боли», часто мучающие поэта, «личные мотивы» сборника были вызваны обстоятельствами его судьбы. Вилюйская ссылка, в которой по приговору суда ему приписывалось пробыть десять лет, кажется поэту бесконечной, а мечта побывать на родине и увидеться с родными – несбыточной иллюзией. …О родина, если б мог птицею стать я, К тебе прилетел бы, упал бы в объятья, Здесь так неуютно, метели и стужа, И в будни тоскливо, а в праздники хуже. Год целый – молчанье, мертва вся округа, Сижу, одинокий, и сердцу нет друга… Рыдай безнадёжно, бросайся в могилу… Я знаю, что гибну, живу через силу; Поблекнут, увянут цветы вдохновенья, Останутся скорби, тоска, сожаленья… Сижу я в неволе и тихо мечтаю, Что мать-Украину опять повидаю, Что землю родную, в слезах, поцелую, - Иль мыкаться буду весь век по Вилюю («Украине») Временами Грабовский пишет из Вилюйска письма, полные отчаяния:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

  • «Николай Гаврилович Чернышевский»
  • «На далёком Севере»
  • «Красный кафтан» и «На далёком Севере»
  • Красный кафтан»
  • «В тайге»
  • 6 февраля 1895 г.
  • 30 января 1896 г.
  • «Подснежник» и «С Севера»