Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


`ж з л т (Жизнь замечательных людей Тобольска)




страница3/16
Дата12.06.2018
Размер3.79 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
Трагедия Н. К. Сигиды Светлый образ твой… П. Грабовский 7 мая 1888-го года Павел Грабовский вместе с партией каторжан и политических заключённых отправляется в «путь сибирский, дальний». Путь был не только дальним, но и очень тяжёлым. Этап состоял из 44-х человек политических и 200-х человек уголовных. Их всех построили по четыре в ряд на площади перед Бутыркой. Сначала политические – впереди женщины. Потом – уголовные. Справа и слева каждого ряда политических по два конвойных. В конце колонны - подводы с больными и стариками, два воза с вещами политических. Им в этом делали «поблажку»: уголовные, часть которых заковали в ножные кандалы, должны были нести свои вещи сами. Этап отравился на железнодорожный вокзал: облако дорожной пыли, скрип подвод, звон кандалов, натужный кашель и хриплое дыхание, рыданье провожающих родственников… Арестантов в вагонах с окнами, забранными решёткой, везли до Нижнего Новгорода. Там их пересадили на тюремную баржу, которая медленно тащилась на буксире парохода по Волге и Каме до Перми. Из Перми – сначала железной дорогой, а потом на лошадях до Тюмени. Из Тюмени на север – речным путём на такой же тюремной барже по Туре и Иртышу. Ехали в трюме, но начальство разрешало по очереди выходить на палубу, огороженную решёткой. Там, после спертого воздуха тесного трюма, особенно чувствовались вольный простор, свежесть реки, необъятное небо над головой. Следуя этим водным маршрутом, невольные путешественники никак не могли миновать и столицу Западной Сибири – Тобольск. Утром пароход с арестантской баржей причалил к его пристани. Конвойные разрешили всем желающим выйти на палубу и полюбоваться белоснежным кремлём, который как бы парил в воздухе над высокой кручей Иртыша. Скорее всего, именно тогда Грабовский впервые узнал о существовании города Тобольска, где в будущем он обретёт своё последнее пристанище. Стояли недолго, и опять потянулись нудные будни существования в ограниченном пространстве трюма. А баржа всё плыла и плыла мимо болотистых берегов Иртыша, пока не вышла на огромный простор Оби, взяв курс на Томск. Скученность и неудобство трюма не мешали Павлу писать стихи. Он задумал большую поэму. О чём О родине, покинутой не по своей воле, о будущем в холодном и чужом краю: Прости, отчизна! Издалёка Прими восторженный привет. С рабами бедствий и порока По воле гибельного рока Я покидаю вольный свет. Передо мной легла широко Совсем иная сторона – Суровой каторги и сна, Страна простора и неволи…41 Хороший товарищ, всегда готовый прийти на помощь, Павел пользовался уважением и симпатией окружающих. Невысокого роста, худощавый, он привлекал внимание большим открытым лбом и выразительными ярко-синими глазами, взгляд которых был печальным и задумчивым, умным и вдохновенным, правдивым и доброжелательным. Многие знакомые отмечали, что он обладал необычайно чувствительной, мягкой и доброй натурой, которую не изменили ни аресты, ни одиночная камера, ни тяготы пересылки. «Человек искренний, горячий, с доброй душой и открытым сердцем», - писал о нём один из его современников.42 Вот как отзывались о Павле Арсеньевиче те, кто были вместе с ним в этапной партии: «…Все любили Грабовского, и не любить его нельзя было: он был хороший товарищ. Человек глубоко принципиальный, он вместе с тем был мягок в отношениях с товарищами, доброжелательный к ним, добродушный, любил шутку и умел внести жизнерадостное оживление, насколько это возможно в тяжёлых условиях этапного пути…».43 В Томске заключённых высадили с баржи. Дальше они должны были идти пешком по широкому, утоптанному тысячами ног арестантов тракту, поскольку сибирская железная дорога в то время ещё даже и не строилась. Идти через таёжные леса и огромные степи всё дальше и дальше на север и восток к месту, назначенному в приговоре: кому до Иркутска – 1 500 вёрст, а кому и ещё дальше – до Кары – 2 500 вёрст. Этот путь занимал 3 – 4 месяца. Были мысли о побеге. Но куда бежать: вокруг на тысячи вёрст тайга или степь. Сколько их, отважных арестантов-беглецов, заманили своей волей эти бескрайние просторы да и бросили на верную погибель от голода, усталости, болотной трясины или дикого зверя. …Прости! В последний раз трепещут Верхушки Томска, реют, плещут, Пестрят в синеющей дали; Зарделись, вспыхнули, ушли. Ещё струями извиваясь, Дрожит лазури полоса, Но вот нависли небеса, С верхами города сливаясь, И только степь да ширь одна, Пустая, дикая, видна.44 В строчках так и не оконченной им поэмы чувствуется явное влияние Пушкина. Но это даже похвально – учиться, подражая великим образцам. Вся дорога делилась на этапы и полуэтапы. На полуэтапе – ночёвка: посреди пустого пространства - степи или огромной лесной поляны - три строения, огороженные с четырёх сторон частоколом. Одно - самое большое с узкими окнами под крышей, забранными решёткой, - тюрьма. Там ночуют и политические, и уголовные. На окнах нет стёкол, огромные щели в стенах, грязные общие нары; пахнет мочой, портянками, давно не мытыми телами; ночью гуляет сквозняк. В доме поменьше располагаются конвоиры, а поодаль, в самом маленьком, почище и поновее, – офицеры и канцелярия. После двух дней пути – суточный отдых на этапе. Там условия немного получше, но тоже далеки от нормальных, человеческих. Особенно тяжело приходилось женщинам. Их, политических, было девять. Им не полагалось отдельного помещения, негде было помыться и постирать бельё. Даже параша, которую ставили на ночь в тамбуре общего барака, не разрешая выходить на улицу, полагалась одна: и для мужчин, и для женщин. Особенно тяжёлым показался первый день пешего пути. Ноги за месяцы тюрьмы, вынужденного долгого пребывания в вагоне или трюме баржи отвыкли от ходьбы. Они быстро уставали, ныли, болели. Каждый шаг давался с трудом. Голова кружилась от настоянного на запахах тайги и степи воздуха. Солнце слепило приспособившиеся к полутьме глаза. Потом арестанты понемногу освоились в новых условиях многочасового движения и отсутствия замкнутого пространства. На первом этапе, 7 июня 1888-го года, Павел написал: «Украiна приснилась менi, Я прикинувсь iзмучений дуже; Раннiй промiнь гуляв по стiнi, Та не легше було менi, друже…» Резко континентальный климат Восточной Сибири: ночной холод и дневная жара – трудно переносился арестантами, тем более что здоровье многих из них было подорвано тюрьмой. Едем ночь, а высыпаемся По этапам жгучим днём, В полдень в луже искупаемся, Снова к вечеру уснём… …………………………. …На горизонте луг алеет, Дышать нет силы, жажда, зной, Под ярким солнцем степь сереет, Дрожит, колышется волной, То серебрится полосами, Сверкнёт извилисто, как сталь, Сливаясь нежно с небесами, Бежит в неведомую даль. Жара несносная… Над степью Взвилась, дрожит, клубится пыль; Ползёт обоз. Колодник цепью Сечёт измятую ковыль. Штыки, кобуры, тьма конвою… В котах, с обритой головою, В портах, армяк через плечо, - Остря, болтая горячо, Плетётся он дорогой дальней… Уныл, протяжен звон кандальный, Оковы ржавые поют; Как стоны песни погребальной, На миг забыться не дают, - Визжат, и плачут, и смеются, Хохочут дико, как дика Страна былая Ермака, - писал Грабовский в пути. Трудности были не только физические. Психологически ссыльные арестанты очень тяжело переживали невозможность уединения, хотя бы ненадолго. Необходимость постоянного общения с одними и теми же лицами порой раздражала, порой угнетала. Между людьми нарастала напряжённость. Кто-то замыкался в себе, кто-то ссорился по пустякам, некоторые начинали беспричинно плакать или смеяться. Конвойные офицеры были разными: трезвенники и пьяницы, умные и тупые, чистюли и неряхи – но почти все они в лучшем случае проявляли равнодушие к арестованным, а в худшем - стремились всячески усугубить их положение бесконечными поверками, запретами, угрозами. Особенно выделялся злобностью и жестокостью на одном из этапов, Почитанском, поручик Медведев. Политические приняли решение бороться против него и даже послали телеграмму товарищу Министра внутренних дел с жалобой на его бесчинства и на тяжёлые условия пешего этапа. По этому поводу Грабовский придумал экспромт: В Почитанке порешили мы Всю дорогу воевать, Против власти всеми силами До конца протестовать!45 Телеграмма подействовала в плане облегчения положения этапированных политссыльных: им выделили две телеги. Теперь женщины и ослабленные могли по очереди проезжать какой-то отрезок пути на лошадях. Но Медведев остался на прежнем месте. Ещё в Бутырской тюрьме Павел познакомился с политической заключённой, двадцатишестилетней Надеждой Константиновной Сигидой. Большеглазая девушка с пышными волосами и доброй улыбкой очень понравилась молодому человеку. В ней сочетались мужество, решительность с нежностью и открытостью души. Вот как описывает Л. Грабовская в повести «До мети» («К цели») первую встречу Грабовского с Н. Сигидой:46 «Павла вызвали в контору Бутырской тюрьмы для оформления документов. У дверей конторы он встретился с девушкой, сопровождаемой конвоиром. Павел уступил им дорогу и загляделся на маленькую, худенькую фигурку, с головы до ног закутанную в большой тёплый платок. - Да неужели же такой ребёнок может находиться здесь, - удивился Павел. Девушка запала ему в голову. Он был поражён выражением её серьёзного и одновременно доброго взгляда больших глаз и детской внешностью. Мысли о ней не покидали его в камере…».47 Надежда Константиновна Сигида родилась в городе Таганроге в 1862-м году в многодетной греческой семье. Её отец был мелким торговцем по фамилии Малоксиано. Он разорился, когда Надежда училась в гимназии, и девушка подрабатывала репетиторством, чтобы помочь родителям: кроме неё, в семье росло ещё пятеро детей. После окончания гимназии Надежда преподавала в городском приходском училище Таганрога, позже была назначена его начальницей. Когда её принимали на службу, один из школьных чиновников, зная, что Надя блестяще училась в гимназии, сказал: «Не поручусь так за родную дочь, как за Вас, что Вы будете хорошей учительницей».48 Девушка обладала сильным характером и мечтала посвятить свою жизнь служению народу. Она вступила в местный кружок организации «Народная Воля». Однако она не во всём была согласна с программой этой организации: «… сердце её противилось террору… хотя она признавала право каждого на свободу выражения своих идей».49 Члены кружка стремились охватить революционными взглядами как можно больше людей. С этой целью они решили устроить подпольную типографию. Прикрытием должна была служить частная квартира. А чтобы не попасть под подозрение полиции, решили, что в квартире станет жить семейная пара. С этой целью в августе 1883-го года Надежда заключает фиктивный брак с народовольцем Акимом Степановичем Сигидой, молодым человеком на два года её младше. Об А. С. Сигиде известно, что он родился в семье мещанина и получил образование в Таганрогском приходском училище. Это был несколько замкнутый, немногословный, но добрый и отзывчивый украинец, любящий свою родину и стремящийся к активной народовольческой деятельности. Сохранились воспоминания одного из активных членов партии «Народная Воля» Б. Д. Оржиха, который являлся организатором деятельности таганрогских подпольщиков: «Несмотря на отсутствие прочных средств и необходимость пробавляться небольшими суммами от сборов и притекавших иногда специальных пожертвований в сотню-другую рублей, - я не переставал мечтать о широкой работе. Для более или менее значительного издательства нужно было иметь прочную обеспеченную типографию. Познакомившись близко с Акимом Сигидой и Надеждой Малаксиано, этой ангельски чистой и искренней душой,.. У меня явилась мысль сочетать фиктивным браком Акима с Надеждой, чтобы их очаг послужил хорошей конспиративной квартирой. Надежде, горячей революционерке по крови, мечтавшей о широкой и полезной работе, эта мысль крайне понравилась… Общественное положение Надежды как начальницы городской школы было превосходное. Аким Сигида, в свою очередь, был письмоводителем окружного суда, с очень хорошей репутацией делового работника у своего начальства. Надежда брала на себя все расходы по содержанию квартиры… Повенчавшись, Аким с Надеждой устроили приличную квартиру. Шрифты, оставшиеся в Ростове от типографии, хранились в укромном месте… Аким приготовил ордера окружного суда на перевозку вещественных доказательств и по этим ордерам, при некотором содействии даже станционных жандармов, перевёз в Таганрог тяжёлые ящики с шрифтом и другими типографскими принадлежностями. Он заказал сборные кассы и понемногу стал оборудовать типографию, укладывая всё в два больших сундука. Мне предстояло подыскать девушку, чтобы водворить её в качестве прислуги. Вскоре выяснилось, что этого недостаточно…».50 Необходимо было для помощи в типографии «пригласить квартирантку». Нашлась женщина и на эту роль – член «Народной Воли» Е. М. Тринидатская, которая «сняла» у Сигиды две комнаты. С 1885-го года в квартире начинает действовать подпольная типография, главным наборщиком которой являлся Аким Сигида, знающий печатное дело. «Когда квартира Сигиды была налажена, мы высмотрели с ним все детали постройки дома. В фундаменте было несколько больших отверстий с деревянными заставками, очевидно, для вентиляции пространства, под полами. В эти отверстия можно было просунуть одну руку и голову. Туда мы решили запрятать четыре бомбы, хранившиеся в комоде в комнате Надежды. Вдвоём с Акимом мы уложили их в жестяные коробки и под прикрытием ночи задвинули возможно глубже в одно из отверстий, закрыв его заслонкой, которая, однако, легко вынималась. Об этой операции никто, кроме нас двоих, не знал», - продолжает свои воспоминания Б. Д. Оржих. Однако знала о спрятанных бомбах и Надежда: Аким ничего не скрывал он неё. В подпольной типографии были напечатаны два номера газеты «Народная воля», в которых помещались статьи, направленные против реакционной царской политики, рассказывалось о настроении народных масс, сообщалось об арестах, обысках, ссылке. Просуществовала типография недолго. Полиция узнала о ней, и 23 января 1886-го года она была ликвидирована, а все проживающие в доме арестованы. Акима Степановича взяли прямо из казармы, поскольку он незадолго до ареста типографии был призван на военную службу и являлся рядовым 58-го резервного Таганрогского батальона. Здесь же задержали и Надежду, которая пришла навестить мужа. Их повели домой. А там, не зная о случившемся, «служанка» Фёдорова и «квартирантка» Тринидатская спокойно печатали подпольную газету. Во время обыска полицейские обнаружили оттиски газеты «Народная воля», воззвания, прокламации, запрещённые брошюры. Министр внутренних дел Д. Толстой доносил императору Александру III: «…Вчера, 23-го января сего января (1886 г. – Т. С.), в г. Таганроге арестованы: рядовой 58-го резервного батальона Аким Сигида, жена его Надежда и Екатерина Тринидатская, в квартире коих найдена тайная типография и большое количество брошюр преступного содержания. …Обнаруженная тайная типография (ручная с валиком) арестована во время печатания сборника преступных стихотворений. В помещении типографии найдены до 1 000 экземпляров последнего №11-12 «Народной воли» и около 150 экземпляров разных других революционных воззваний и брошюр… На следующий день по аресте типографии, 24 января, на Таганрогском железнодорожном вокзале арестована женщина, назвавшаяся мещанкой Устиньей Фёдоровой, которая, проживая под видом кухарки, также работала в тайной типографии».51 Потрясённый арестом дочери, отец Надежды, гордый и властолюбивый человек, упал в ноги жандармам и целовал их руки, утверждая, что она ни в чём не виновата, и умоляя отпустить её. Надежду и Акима отправили в Петропавловскую крепость. К этому времени их брак перестал быть фиктивным. Они привязались друг к другу. Надежда увидела в Акиме родственную душу, угадала за его внешней сдержанностью способность к преданным и глубоким чувствам. Автор воспоминаний о подпольной таганрогской типографии Б. Д. Оржих тоже был арестован и приговорён к смертной казни, которую заменили бессрочным заключением в Шлиссельбургской крепости. В 1898-м году его отправили в ссылку в Восточную Сибирь. В 1905-м году Оржих эмигрировал в Японию. Умер в 1947-м году в Чили. В Петропавловской крепости Надежду водворили в одиночную камеру. Бесконечные допросы выматывали душу. Но самое главное, что её мучило, - это не обнаруженные жандармами во время обыска в её квартире бомбы, которые были спрятаны в подвале. «Вдруг, - думала она, - их найдут во время своих игр соседские ребятишки и случайно подорвутся! Или новые жильцы зажгут огонь, и дом взлетит на воздух!» Эти мысли сжимали ей сердце, и она давно бы рассказала о бомбах полицейским, но боялась навредить своим признанием товарищам. Об ужесточении своей участи в таком случае она даже и не думала. А ещё она боялась, что во сне может назвать кого-нибудь из своих товарищей, которые не были арестованы, и надзиратели услышат их имена, поэтому Надежда боялась спать. Чистая душа, она мучилась и оттого, что подозревала одного из подпольщиков в предательстве. (Позже на суде выяснилось, что он, действительно, был шпионом). Эта душевная тревога привела к заболеванию: у Надежды начались нервные припадки. Некоторое облегчение она почувствовала, когда на допросе узнала от следователя, что бомбы нашлись. Угнетала Надежду и вина, которую она чувствовала перед родными. Сестра Катя писала ей в тюрьму, что отец совсем плох, болит грудь, сердце еле бьётся. Семья осталась без средств к существованию. Пришлось съехать с квартиры, но найти другую они не могут, так как люди боятся брать к себе в дом родственников государственной преступницы. Пустила их к себе старая няня, которая когда-то воспитывала детей семьи Малоксиано. Теперь они живут за городом, в лачуге. Мать нанялась в экономки, а сёстры Надежды – в прислуги. Братья вынуждены были бросить гимназию и теперь служат: старший – в конторе писцом, младший – в швейной мастерской на побегушках… Дело о тайной таганрогской типографии слушалось в особом присутствии Правительствующего Сената 8 августа 1887-го года. На суде Надежда Константиновна в соответствии с уставом партии «Народная Воля» категорически отказывалась от дачи показаний. Единственное, в чём она призналась, - её принадлежность к этой партии. На суде Надежда увиделась с Акимом впервые за два года, которые прошли со времени их ареста; им даже разрешили сесть вместе. Это была их последняя встреча. Глядя на мужа, она с тревогой отмечала про себя, как он осунулся и побледнел, как часто надсадно кашляет, стараясь прикрыться платком. С детства Аким имел слабые лёгкие, и жена боялась, что в условиях тюрьмы у него может развиться чахотка. Процесс длился несколько дней. Наконец, 22 декабря 1887-го года, в третьем часу ночи судья провозгласил приговор: семерых человек, в том числе и супругов Сигида, приговорили к смертной казни через повешение. У Надежды закружилась голова, помутнело всё вокруг, и она упала в обморок… Тут же смертную казнь заменили каторжными работами. Надежда получила срок – 12 лет, Аким – пожизненную каторгу. Родные умоляли Надю подать прошение о смягчении наказания царю, что она под их влиянием и сделала. В результате ей сократили срок каторги до восьми лет. Она очень тяжело переживала этот свой «невольный грех», видя в подаче прошения отступление от своих принципов, чуть ли не предательство. «Слёзы, катясь, застилали от неё белый свет, она пряталась от товарищей куда-нибудь в уголок и там безутешно рыдала».52 Надя надеялась, что они вместе с Акимом пойдут в Сибирь, но арестованных по делу таганрогской подпольной типографии разделили: женщин увезли в Москву, чтобы оттуда отправить в Восточную Сибирь, на Кару (Забайкальская область). Мужчины в арестантском вагоне уехали в Харьков. Их тоже ждала в будущем Восточная Сибирь, но они должны были в составе другой пересылочной партии идти на Сахалин. Аким Степанович Сигида умер в 1888-м году в возрасте 24-х лет в Новоборисовской каторжной тюрьме под Харьковом, не дождавшись пересылки. Одни источники утверждают, что у него случился инфаркт, другие – что он сошёл с ума… Накануне этапа в Сибирь Надежда послала письмо своей младшей сестре Любе: «Любочка, родная моя… За всё время я только раз переживала счастливые минутки, когда получила в один день письмо всех и даже от родного Федоса Степановича…53 Я глубоко надеюсь, крепко верю, что возвращусь к вам совершенно здоровая и бодрая, не поддамся ни капли, как не поддалась за эти два года. …Прочти «Русские женщины» Некрасова и увидишь, что в далёком суровом краю я встречу ласку и привет…».54 Павел Грабовский и Надежда Сигида оказались в одной пересылочной партии и за время долгого пути очень подружились. Тяжёлый этапный путь показался им не таким изнурительным: его скрашивали молодость, радость взаимного общения и надежды на общее будущее. Это была скорее любовь-дружба, чем страстное, пылкое чувство, особенно со стороны Надежды. Она в это время тяжело переживала разлуку со своим мужем и, долго не зная об его смерти, продолжала отправлять ему письма. Павел боялся потревожить её своим чувством, тем более что воспринимал молодую женщину, прежде всего, как некий возвышенный идеал, называл её «ангелом», «сестронькой», «святой». Они часто беседовали, рассказывали друг другу о своей прошлой жизни, делились мечтами. Надежда отличалась очень деятельным и добросердечным характером. Она не могла пройти мимо плачущей женщины или больного мужчины – неважно, кто они были: политссыльные или уголовники, осуждённые за серьёзные преступления. Особым предметом её заботы являлись маленькие дети каторжан, которые вместе с матерями-арестантками шли по этапу. Она имела некоторые знания в области оказания медицинской помощи и на этапах, вместо отдыха, лечила заболевших. А уж к детям её могли позвать не только днём, но и ночью. Павлом не раз овладевало беспокойство, когда она, маленькая, хрупкая, беззащитная, поздно вечером отправлялась в часть барака, предназначенную для уголовных преступников. Но Надя отказывалась от его сопровождения, уверенная в себе и в добром отношении всех тех, к кому и сама была добра. И, действительно, никто никогда не обидел её, а многие женщины-уголовницы молились на неё, называя ангелом-спасителем своих детей. Павел читал ей свои стихи, поэму «Текинка», которую написал ещё в Харьковской тюрьме, переводы Бодлера и Верлена, с жаром декламировал стихи любимого Тараса Шевченко на своём родном языке. От мужа Надя научилась украинской речи, любила её мягкость и напевность, называла Павла на народный лад Панько. Она читала ему свои любимые стихотворения Некрасова и пела романс: Счастливые годы, Весёлые дни, Как вешние воды, Минули они… Надежде нравились первые стихотворные опыты Павла, но, получившая серьёзное гимназическое образование, она понимала их ученический характер: сбой ритма, традиционные рифмы, неуклюжесть в выражении мыслей и чувств. За всеми этими недостатками, свойственными начинающему автору, она сумела распознать большие поэтические способности. Среди всего, что читал ей молодой поэт, Надя выделяла поэму «Текинка». Она высоко ценила мягкость и одновременно принципиальность характера Павла, его высокие устремления, доброжелательность, видела в нём талант поэта и надёжность мужчины, опору и искреннюю, глубокую заботу. Как женщина Надежда не могла не заметить восторг в глазах Павла, с которым он смотрел на неё, нежность, с которой он относился к ней, бережность и тактичность, возвышенность его чувств. Их так трудно было сохранить в условиях неизбежно грубого этапного быта с вынужденно обнажённой физиологической стороной человеческой жизни. Но ответить ему такими же глубокими чувствами она пока ещё не могла. Хотя очевидно, что он был ей очень дорог, она чувствовала себя рядом с ним хорошо, как ни с кем другим. Нужно было время, чтобы эта привязанность переросла в глубокое и большое чувство. Но этого времени у них не оказалось. В Иркутск этап прибыл 17 сентября 1888-го года. Здесь пути Павла Грабовского и Надежды Сигиды разошлись. Он был сослан в город Балаганск Иркутской губернии, а Надежде предстояло идти ещё дальше – на карийскую каторгу, в Забайкалье. Прощаясь, они обменялись крестильными крестиками и дали друг другу слово встретиться снова, чтобы больше не разлучаться. «Мы поменялись крестами на вечное братство», - вспоминал Грабовский в письме В. Лукичу (1894-1895 гг.).55 Именно сценой прощания Грабовского и Сигиды заканчивает свою повесть «Жизнь во втором чтении» Николай Строковский, подчёркивая, таким образом, значимость личности Надежды Константиновны в жизни поэта. «Он берёт её руку. Она дарит альбомчик. Срезает ножницами прядь волос. Она расстёгивает пальто, расстегивает кофту, запускает руку глубоко к груди, вытягивает крестик – серебряный, на цепочке. Снимает платок, шапочку, долго возится, пока, наконец, крестик с цепочкой не оказывается в его руке. - Брат… - и она надевает ему на шею. И он снимает свой – палисандровый, на чёрном тонком аргаманте: отец надел, когда Павлуша пошёл в школу; с тех пор носил как ладанку – память, не снимая. - Сестра… - Не знаю, что сказать… Пишите мне, родной. Так тяжело… Может быть, не надо было встречаться… - Для меня – на всю жизнь… Что бы ни было, Надя… Надiя… - Рас-хо-дись! Она целует его. Первый, единственный раз. - Надя!.. Верю, что повстречаемся. Так должно быть. Так будет! Я счастлив, что узнал Вас. Мы не сойдём с пути, на который встали. Добьёмся и великой цели. И революция всё равно свергнет царизм. И народ познает волю. И мы будем счастливы! Верьте и Вы! Я буду ждать Вас всю жизнь! - О!.. - Так будет! - До свидания же, друг мой! - До встречи!».56 Встретиться им больше не пришлось. Павел Арсеньевич рассказывал в письме к В. Лукичу из Вилюйска (1894 – 1895 гг.): «…Местом моей ссылки был назначен Балаганский уезд Иркутской губернии, где я очутился в последних числах сентября… тут встаёт светлый, обаятельный образ моей сестры-побратимы, ныне покойной, с которой вместе пришлось мерить Сибирь и которую я любил, как никого на свете уже любить не буду; она шла на каторгу за свою работу в тайной типографии и погибла от руки палача… Казалось, будто ангел сошёл к людям, - такую мысль всегда вызывал этот редкий, прекрасный человек… ей посвящено немало моих стихов как ничтожная дань её вечной памяти…».57 Судьба Надежды Константиновны Сигиды достойна быть названа высокой трагедией, а её жизнь – героической. С её именем связана так называемая «карийская трагедия», которая стала известна не только в России, но и за рубежом и вошла в историю нашего государства. В январе 1889-го года Надежда была доставлена в Карийскую тюрьму. Там она узнала о смерти своего мужа. Чтобы уменьшить боль от потери близкого человека, Надежда Константиновна «накинулась» на науки, занималась немецким и французским языками, много читала, мечтала устроить школу для детей каторжан. Временами, когда она получала тревожные письма из дома, на неё, обладающую от природы живым, оптимистичным характером, нападала тоска, ночами она стонала и плакала. В это время на Каре среди политических заключённых нарастало возмущение недавней расправой администрации над одной из узниц. В 1888-м году женскую карийскую тюрьму посетил генерал-губернатор Забайкалья барон Корф. Политическая заключённая Елена Ковальская, одна из основательниц «Южно-Российского союза рабочих», приговорённая к пожизненной каторге в 1881-м году, отказалась встать при его появлении. В своих воспоминаниях она пишет: «Я никогда в тюрьме не вставала при входе начальства, не встала и перед ним. На его приказание: «Встать!» ответила: «Я пришла сюда за то, что не признаю вашего правительства, и перед его представителями не встану».58 В наказание Корф приказал начальнику над политическими заключёнными полковнику Масюкову перевести Ковальскую в другую тюрьму с более строгими условиями содержания, где поместить в одиночную камеру. Приказ был выполнен в форме, унижающей человеческое и женское достоинство: жандармы и надзиратели ворвались в камеру к Ковальской ночью, заткнули ей рот, завернули в одеяло и притащили в служебное помещение тюрьмы. Там её заставили раздеться и надеть арестантскую робу в присутствии двух уголовных арестантов и смотрителя каторжной тюрьмы Бобровского, которому Ковальская, как она пишет в воспоминаниях, успела нанести удар по щеке и который был организатором всего этого беззакония. Подруги Елены Ковальской по тюремной камере подали письменное заявление с требованием уволить Масюкова с должности коменданта тюрьмы и в знак протеста против него начали голодовку. «Об этой голодовке и о насилии над Ковальской появились соответствующие объявления на телеграфных столбах в селении Усть-Кара… Губернатор на сообщение ему о голодовке ответил: «Если не хотят есть, пусть не едят, только чтобы пища была ежедневно приносима»… В сентябре 1888-го года волнения передались также в мужскую каторжно-политическую тюрьму, заключённые которой подали письменный протест против насилий при увозе Ковальской из тюрьмы. Так как приезд в феврале 1889 года жандармского начальства не привёл к увольнению Масюкова, то волнения в женской тюрьме возобновились, и в мае началась голодовка заключённых. Один из официальных документов – протокол врача – сообщил администрации о тяжёлом состоянии голодающих женщин. В ответ на телеграфное сообщение о голодовке в женской и мужской тюрьмах губернатор телеграфно распорядился: «Администрации безразлично, будут они есть или не будут. Продолжайте поступать, как приказано», – пишет советский историк, юрист, профессор М. Н. Гернет в труде «История царской тюрьмы».59 Чтобы вынудить В. П. Масюкова уволиться и тем самым оградить заключённых от его жестокостей и произвола, Надежда Сигида решила нанести ему публичное оскорбление. В. В. Сухомлин, чьё детство прошло на Карийской каторге, куда в 1887-м году был выслан его отец, в «Записках о Карийской каторге» пишет об этом так: «Летом 1889 года женщины возобновили голодовку. К ним присоединились мужчины… Большинство заключённых прекратили голодовку через несколько дней, однако положение оставалось серьёзным, ибо трое из них, самые непримиримые, были полны решимости не принимать пищу, пока Масюков останется во главе тюремной администрации. Вот тогда-то, 31 августа 1889 года, Надежда Сигида, которая была воплощением кротости, пыталась дать Масюкову пощёчину60 в присутствии его подчинённых. Она думала, что, дабы не уронить «честь мундира», он вынужден будет подать в отставку, и таким образом трое её товарищей будут спасены от голодной смерти».61 Грабовский в воспоминаниях о Надежде Константиновне рассказывает: «В ночь на 30 августа Надя легла спать измученная и всё думала о том, что делать. Она решила, что единственный выход – ударить в лицо коменданта. Целый день она провела в страшных душевных муках, часто рыдала. А вечером успокоилась и пошла вовремя спать. - Я заглянула к ней перед сном, - рассказывала одна из её подруг по каторге. – Вы спите, Надя - Нет ещё, - ответила она, свернувшись клубочком. Она лежала в своём закутке, на лице не видно было ни тени смятения, ни тревоги. Перед сном Надежда написала записку коменданту, что хочет его видеть. Рано утром, 31 августа, она оделась в чёрное и села читать Успенского. Тут явился жандарм с комендантом за ней. Она сказала всем: «Прощайте» и быстро вышла…».62 Несмотря на то, что в это время было в силе положение о запрещении телесных наказаний по отношению к политзаключённым женщинам, Корф отдал приказ наказать Надежду Константиновну ста ударами розог. Тюремное начальство не осмелилось нарушить положение. Запросили министра внутренних дел И. Н. Дурново, который, в свою очередь, доложил об этом инциденте царю Александру III. Император наложил на его доклад резолюцию: «Выпороть её». Дурново отправляет Александру III ещё один доклад, в котором пишет, что Сигида – образованная женщина с подорванным здоровьем, и предлагает хотя бы уменьшить меру телесного наказания. Но вновь последовало повторение приказа: «Дать ей 100 розог». Тюремный врач пытался убедить начальство в том, что Сигида по состоянию здоровья, которое было очень расстроено годами заключения, не выдержит наказания. На это забайкальский губернатор Хорошихин заявил, что «доктор, должно быть, социалист, если он противится воле генерал-губернатора».63 Наказание было осуществлено 7 ноября 1889-го года. После этого находящуюся в глубоком обмороке Надежду поместили в камеру уголовниц; там находились и её подруги –политзаключённые М. Калюжная, М. Ковалевская, Н. Смирницкая. Придя в себя, Надежда Константиновна приняла яд.64 Вслед за ней это сделали и её подруги. К утру Сигида умерла. Калюжную, Ковалевскую и Смирницкую на дровнях повезли за 20 вёрст в тюремный лазарет. От противоядия они отказались и вскоре вслед за своей подругой ушли из жизни. Политзаключённый карийской тюрьмы Ф. Кон, очевидец и участник этих трагических событий, вспоминал, что «умиравшая Смирницкая подползла с помощью сиделки к кровати очень страдавшей Калюжной, гладила её по голове и целовала, пока та не успокоилась».65 В тех условиях поступок этих четырёх женщин был единственной доступной им формой протеста. Когда мужская Карийская тюрьма узнала об акте физической расправы над Сигидой и отравлении четырёх узниц, там началось сильное волнение. 14 политзаключённых решили в знак солидарности совершить самоубийство и проглотить морфий. Они это сделали. Но морфий оказался просроченным. Тем не менее, два человека умерли. Один из «политических», Геккер, живущий на поселении, принял решение присоединиться к протесту и выстрелил в себя из пистолета. Он не погиб, но получил тяжёлое ранение. Л. Грабовская в своей повести «До мети» художественно выразительно и глубоко эмоционально рисует картину тюремного протеста карийских политзаключённых: «Три подруги Сигиды отравились…», - выстукивает сквозь стену политическая каторжанка, потом переходит к другой стене и выстукивает то же самое. «Протест!» - выстукивают в ответ. Надзиратели бегают по коридорам, открывают одну дверь, другую, третью. Но стучит вся тюрьма. Страшная весть мчится из тюрьмы в тюрьму. Передаётся от человека к человеку: «Протест!» И слышат люди, замкнутые в четырёх каменных стенах: «Мы решились… Прощайте, товарищи! Отомстите за нас!..». И снова: «Протест! Отравилось семь человек… Одного спасли, четверо умирают… Двое умерли…». И снова, снова: «Протест! Отравилось ещё девять человек!... Протест! Протест! Протест!».66 На решение политзаключённых повлияло и заявление тюремного начальства о том, что впредь, если кто-нибудь из них провинится, то будет наказан розгами. В это время Елизавета Ковальская находилась в секретной комнате Верхнеудинского тюремного замка. Никто, даже смотритель, не должен был знать её имени, а называть «секретной арестанткой № 3». Приамурский генерал-губернатор Корф приказал «не допускать с ней, помимо лично себя, никаких сношений ни с кем, даже с чинами надзора, никогда не вступать с ней в какие бы то ни было разговоры, не допускать никаких книг, кроме Евангелия, в соседние камеры никого не помещать, особенно государственных преступниц. В камеру заключённой могли входить лишь военный губернатор, областной прокурор и с его разрешения товарищ прокурора и лица, командированные для этого генерал-губернатором», - пишет М. Н. Гернет в «Истории царской тюрьмы». Несмотря на такие жёсткие условия содержания, Ковальская сумела с помощью уголовных арестантов попытаться бежать, но потерпела неудачу. Она была переведена в ещё более отдалённый край - Горный Зерентуй. Там её оформлял в тюрьму тот самый смотритель Бобровский, который приводил в исполнение телесное наказание над Сигидой. Елизавета, до которой дошли сведения о карийской трагедии, бросилась на него с кинжалом, но была остановлена. Бобровский отказался составлять об этом покушении протокол. Вскоре он умер от чахотки. А Елизавета Ковальская дожила до революции 1917-го года и оставила воспоминания. В них она, в частности, пишет, что фельдшер, дежуривший при умирающем Бобровским, рассказал ей, как тот в бреду кричал: «Я – подлец. Ковальская была права, она должна была меня убить».67 После революции 1917-го года в архивах города Читы были найдены документы, относящиеся к карийской трагедии. Среди них ответы допрашиваемых политзаключённых, предпринявших попытку самоубийства. На вопрос: «Каковы были причины, толкнувшие вас на это» - все допрашиваемые заявили, что для них сама возможность осуществления по отношению к ним телесного наказания настолько унизительна, что они предпочитают смерть. Например, Диковский, приговорённый в 1880-м году за принадлежность к террористической партии на 20 лет каторжных работ, заявил: «…мне оставалось только одно – умереть, потому что ни моё воспитание, ни тем более сильно развитое чувство человеческого достоинства не позволяло жить мне под такой вечной угрозой страшного для меня позора и унижения. В моей смерти я видел два момента: во-первых, протест против применения телесного наказания к кому бы то ни было из государственных преступников, во-вторых, своей смертью я хотел избавиться от ужасного телесного наказания».68 П. Иванов, член Киевского «Южнороссийского рабочего союза», осуждённый на 20 лет каторги и за два побега ещё на 35 лет, назвал телесное наказание Сигуды «квалифицированным убийством». Известный юрист А. Ф. Кони, который был членом Общества попечения о семьях ссыльнокаторжных, считал расправу над ней «самой жестокой смертной казнью путём надругательства над человеком».69 Чтобы избежать международного скандала, карийскую политическую каторгу срочно ликвидировали. Однако весть о трагедии на Каре дошла до Европы. «О возмутительных событиях, происшедших на Каре: английская пресса без различия партий подняла целую агитацию против подобных варварств, и сам Гладстон70, которого нельзя заподозрить во враждебности к России, с высоты трибуны заявил, что такие гнусные жестокости, как сечение политических осуждённых, да ещё женщин, позорным пятном ложатся на человечество…», - цитирует В. Сухомлин письмо своего родственника, живущего в то время за границей.71 Трагедия на Каре не прошла бесследно. А. Ф. Кони писал в воспоминаниях об А. П. Чехове, что «под влиянием вестей о расправе над Сигидой общество предпримет самые решительные и настойчивые действия. И вскоре последует решение Государственного совета об отмене телесных наказаний для сосланных в Сибирь женщин. Решение будет принято как раз в те дни, когда в «Русской мысли» станут печататься первые главы «Острова Сахалин».72 Когда трагические события на Каре дошли до Грабовского, он был настолько потрясён смертью любимой женщины, что в течение всей своей последующей жизни не мог оправиться от этого удара. «Плачет моё сердце безысходно с той поры, как я узнал об её судьбе. И не найти ему утешения»… - пишет он спустя несколько лет после этой трагедии В. Лукичу.73 В 1894-м году в Львове вышла первая книга стихотворений Грабовского «Подснежник». Автор посвятил эту книгу стихов Надежде Константиновне Сигиде – «моей покойной сестре Надежде», как он называет её в стихотворении «Посвящение»: Словно дань любви святой, Самой чистой и глубокой, - Сборничек печальный мой, Эти горестные строки Посвящаю я тебе – Дорогой сестре любимой, Павшей жертвою в борьбе Против доли нестерпимой!.. Светлый образ Надежды Константиновны предстаёт перед читателем в более чем десяти стихотворениях поэта: «Н. К. С.», «Узнице», «Сестре», «Мученице», «Над могилой» и др. Она для него муза, звезда, цветок: Такой родной, простой и ясной, Как лучезарная звезда, Такой родной, такой прекрасной Не встретить больше никогда. Такую не увидишь часто, Такой лишь грезит человек… А если в жизни встретишь раз ты – Озарена судьба навек!
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

  • «Подснежник»
  • «Н. К. С.», «Узнице», «Сестре», «Мученице», «Над могилой»