Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Высокие стремления молодой души




страница2/16
Дата12.06.2018
Размер3.79 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
Высокие стремления молодой души Смело к цели шагай… П. Грабовский Детство запомнилось Павлу Арсеньевичу цветением вишнёвых деревьев, пением соловья, солнечными летними днями, весёлой речкой, на которой любили проводить свободное время братья Грабовские. Но времени для игр было немного: дети с раннего возраста приучались помогать родителям по хозяйству. П. А. Грабовский родился 28 августа (ст. стиля)4 1864-го года в селе Пушкарном Ахтырского уезда Харьковской губернии. В семье его отца, сельского пономаря, росло пятеро детей. Низший церковнослужитель получал ничтожное вознаграждение и вынужден был заниматься сельским трудом, как и его соседи-крестьяне, испытывая такую же беспросветную нужду. Несмотря на бедность, родители отдали Павла в сельскую церковно-приходскую школу. Школа находилась в сторожке при каменной церкви и представляла собой одну небольшую закоптелую комнату с маленькими, плохо пропускающими свет загрязнёнными окнами. Здесь занимались все три класса. «Учил дьякон и учил плохо», - вспоминал Грабовский.5 Часто учитель являлся на занятия в подпитии. В этом состоянии он становился злым; оплеухи и подзатыльники так и обрушивались на учеников. По вечерам бабушка рассказывала детям сказки, которые Павлусь слушал с большим наслаждением: «От перелiз якось циган через загату в попiв город очiрками поласувати. Аж тут звидкiля не вiзьмись пiп, та й загрiб нашого чорнявого в оберемок. А в нього повна пазуха огiркiв. «Що тоби зробити» - аж сiпається пiп вiд лютi. А циган плачучи, благає: «Ой, батюшко-голубчику, що хоч роби, тiльки через загату на вулицю не кидай!..». – «Ага, - зловтiшається пiп, - я тоби зараз цим i пошаную». Та й перекинув цигана через загату на вулицю. А тому тiльки того й треба». Часто мать и бабушка пели украинские народные песни, и они глубоко западали в душу впечатлительного мальчика своими печальными мелодичными напевами. «Рiчка Ворскла здавна славна, не водою, а вiною, де швед полiг головою…». «Ой у лузi та ще й при березi червона калина. Породила молода дiвчина хорошего сына…». «Немало песен я знал также от матери, которая постоянно их пела, а сказок переслушал от бабушки столько, что потом за всю жизнь не удалось столько прочесть…», - писал Павел Арсеньевич.6 Особенно тяжело пришлось Грабовским, когда глава семьи умер от чахотки. Перед этим он долго болел: часто шла горлом кровь, тяжело было рано вставать и идти в церковь, чтобы читать заутреню. «Видно, отчитал своё», - с горечью думал больной Арсен Грабовский. Однажды он пришёл из церкви, лёг на пол и не смог встать. Павлусю в то время исполнилось всего восемь лет, и он первый год ходил в сельскую школу. Научившись грамоте, мальчик стал стремиться к чтению, но, кроме Библии, во всём селе книг не было. Он очень полюбил читать Евангелие; возмущался предательством Иуды и не мог понять, как мог отступиться от Христа преданный ему ученик Пётр. Мать, Ксения Григорьевна, по-деревенски тётка Оксана, бывшая крепостная графа Шереметьева, имевшего большие угодья в Малороссии, бралась за любую подённую работу у местного попа или помещика. Дети за гроши собирали вишни и яблоки для семьи помещика в его огромном саду, ходили с матерью в поле. Ночами, проснувшись, Павлусь видел, как мать и бабушка сидели, склонившись над прялками. Неграмотная тётка Оксана, видя, что её Павло тянется к книгам, через год отдала его в Ахтырскую бурсу, мечтая видеть своего сына в будущем не более и не менее как архиереем. Он рос болезненным мальчиком, и бабушка нередко огорчённо говорила дочери: «Недоговiчний вiн…». «Вiн архиреєм, мамо, буде, на панських харчах роздобрiє та й здужатите», - отвечала Ксения. Ахтырка была довольно большим поселением: 23 тысячи жителей и 12 церквей. До середины XVII века этот городок принадлежал Польше, но по акту размежевания границ в 1647-м году он перешёл к России, в состав которой в то время входила Украина. Название города «Ахтырка» - необычно для украинского наречия. Дело в том, что когда-то на его месте находился татарский юрт, а рядом с ним текла речка Ахтырка (по-татарски – «ахты-иры» - «речка, которую заставили течь по яру»). Не известно, как дошли до городских мальчишек сведения, что латинское слово «бурса» означает сумку, кошель или торбу, но они часто дразнили бурсаков «торбохватами». «Торбохват, торбохват, Хватай сумку и назад, Поскорее в родной край От зубрёжки убегай!» – кричали они им вслед. А ещё учеников бурсы звали «галушниками», потому что их любимой едой были галушки. Между бурсачками и гимназистами, которых дразнили «раковыми шейками» из-за эмблемы на кокарде форменной фуражки, часто проходили бои. Павел Арсеньевич вспоминал, что он «вначале не имел особой склонности к науке, потому что учитель отбивал всякое желание учиться: он приехал из какой-то русской губернии, ни слова не понимал по-нашему, смеялся над нами как над украинцами и всех делил на две группы – любимчиков, к которым относился ласково, и нелюбимых, к которым был суров и несправедлив; я принадлежал к последним и был уверен, что после экзаменов меня выгонят. Однако каким-то чудом меня не выгнали… Мальчиком я любил читать сказки и жития святых, а в бурсе – о римских и греческих мудрецах; знакомство с украинской словесностью началось с песен и сказок, которые рассказывались и записывались в бурсацкой среде… Кроме мёртвой науки, бурса мне ничего не дала; очень по душе мне пришлась латынь, но не бурса заинтересовала меня этим языком: с большой любовью переводил я славные подвиги и приключения древних греков, поэтому и латынь нравилась. Книги для чтения я покупал на рынке или брал у товарищей, которые случайно их доставали у знакомых».7 «Кроме учебников, мы почти ничего не читали, никаких книг. А если когда и приходилось взять какую книгу из бурсацкой библиотеки, то лишь для того, чтобы посмотреть на рисунки. Учителя не особенно беспокоились о том, чтобы заинтересовать ученика чтением, а если кто из учителей и возьмется за это, так отобьёт всякую охоту к чтению, потому что учителей мы, дети, боялись».8 Учитель «даст книжку, а потом заставит читать вслух. «Если запнёшься или ошибёшься, то, что он скажет, не накажет ли» – такие мысли ходили не в одной ребячьей голове. Поэтому мало кто брал книги», - писал Грабовский в своей статье «Неведомые творцы» (1892 г.).9 Возвышенные подвиги и увлекательные приключения древнегреческих героев настолько потрясли воображение Павла, что он решил, когда вырастет, последовать их примеру: бороться со злом, защищать родину и совершать благородные деяния. Но античные времена канули в Лету, и идеалы героических поступков приходилось искать в настоящем. До подростка доходят слухи о борьбе русской молодёжи против гнёта и насилия. «...Известия об этом общественном движении заинтересовали меня своей таинственностью, а люди – геройством».10 Жизнь в бурсе была нелёгкой: скудная пища, грубость учителей, «тупая зубрёжка опостылевших мёртвых учебников», жестокие наказания. Значительно позже в статье «О развитии школьного образования в Ахтырском уезде Харьковской губернии» Грабовский напишет: «Училищные здания представляли собой в большинстве случаев сырые, грязные, полуразвалившиеся хижины или же ютились под одной кровлей с расправами и кабаками, отапливались они крайне плохо, никогда не ремонтировались, оставались без всякого присмотра и более служили источником всякого рода заразных болезней, нежели рассадником народного образования».11 Помещения бурсы немногим отличались от этих описаний. Только редкие посещения матери скрашивали серые и нудные дни. Дома приходилось бывать редко: от Ахтырки до Пушкарного ни много ни мало - 65 вёрст. Это на лошадях 7-8 часов езды - если встретится на дороге добрый возница, что возьмёт с собой парнишку-бурсака за просто так: откуда у него возьмутся гроши А пешим ходом, что бывало чаще всего, приходилось добираться двое суток, ночуя в придорожном селе Христа ради или же просто в стогу сена. Но если уж получено разрешение отлучиться в родное село – ни погода, ни большое расстояние не пугали хлопца. В бурсе запрещалось говорить на украинском языке. Те мальчики, которые плохо знали русский язык, подвергались насмешкам со стороны учителей. Был среди них и Павлусь Грабовский. Вообще всё украинское считалось низменным и не достойным внимания. «За всё моё пятилетнее обучение в бурсе ни одной украинской книжки до нас, насколько я помню, не доходило», - вспоминал Грабовский.12 Только песни были исключением из этого общего пренебрежения национальным достоянием украинского народа. «Наш бурсацкий хор замечательно пел украинские песни».13 У детей, которые с детства воспитывались в любви ко всему родному, народному, такое отношение вызывало неприязнь к учителям и желание говорить по-украински. «…Чтобы наш украинский родной язык не забывался, мы после уроков разговаривали не иначе, как только на нём… Бурсаки двух старших классов имели у себя записные книжки, в которые записывали всякие украинские сочинения: песни, байки, сатирические стихи».14 Когда Павел учился в старших классах, он вместе со своими товарищами часто уходил из бурсы на берег Ахтырки, подальше от города. Там юноши рассказывали друг другу о том, что среди крестьян ходят люди, которые знают тайную правду: когда в 1861-м году крестьян освобождали от крепости, царь приказал отдать им землю даром. Но помещики скрыли его волю от народа и спрятали царский указ. А сейчас народ узнал об этом и хочет возмутиться… Окончив курс обучения в бурсе, четырнадцатилетний Павло в 1879-м году поступает в Харьковскую духовную семинарию. Радость его матери была безмерной. Её мечта – увидеть сына в архиерейском облачении становится ещё ближе. Семинария занимала огромную территорию: большое трёхэтажное здание было окружено двухэтажными домами, где жили преподаватели, рядом располагались баня, больница и образцовая школа, там воспитанники практиковались в обучении детей. А в центре – сад с прекрасными старыми липами и душистой жёлтой акацией. На первом этаже главного корпуса находились две библиотеки: ученическая и фундаментальная - и комнаты для подготовки к занятиям. В них - длинные столы с выдвижными ящиками для книг, тетрадей и письменных принадлежностей. На втором этаже помещались учебные классы: парты, на четырёх человек каждая, икона в углу, небольшая кафедра для учителя. Там же актовый и рекреационный залы, домашняя церковь и… курилка. Семинаристам, чьё поведение подвергалось строгим ограничениям, почему-то разрешалось курить. На третьем этаже – огромные дортуары: койки в три ряда, тумбочки, гардеробы, ящики для одежды и обуви. В полуподвале – столовая и помещение для хранения личных сундучков воспитанников, в которых находились их имущество и припасы, посылаемые из дома родителями: у кого победнее – тыквенные и подсолнуховые семечки, у кого побогаче - колбаска, сало, сахар, вяленая рыба. Кое-кто из старших семинаристов хранил в своих сундучках запрещённую литературу. Время от времени инспектора осматривали ученические спальни, комнаты для занятий и сундучки на предмет нахождения в них неположенных вещей. С этой целью каждый воспитанник вызывался в особую комнату вместе со своим личным сундуком и должен был показать его содержимое. Умные семинаристы заводили по два сундучка: один предъявляли для осмотра, а второй оставляли в кладовке. Это легко сходило им с рук, так как никто не учитывал общее количество сундуков. Занятия шли с утра и до двух часов дня. После них – обед и свободное время для подготовки к завтрашним урокам. В семинарии так же, как и в бурсе, украинский язык находился под запретом. Ректор Разногорский, родом из Нижнего Новгорода, угрожал учащимся строгим наказанием за разговоры на «рiдной мове». Однако «ничего из этого не вышло», - как пишет Грабовский, вспоминая это время: «Говорили мы, как и раньше, на своём родном языке, а если замечали кого-нибудь из высшего начальства, сразу же замолкали».15 «Сознание, что мы – украинцы, нас всегда воодушевляло».16 Семинаристы тайком от администрации устраивали музыкально-декламаторские вечера. «Раз помню, начали мы вечер. Собралось больше ста человек. Наш чтец-декламатор сидел уже впереди публики с книжкой, собираясь читать. Вдруг – в дверях ректор. Он осенил всех крестом и сел, сказав: «Продолжайте!» Куда деться Чтец и начал: «Кохайтеся, чорнобривi, Та не з москолями, Бо москалi чуже люде, Роблять лихо з вами…» Только это и удалось прочитать. Ректор прекратил чтение и стал распекать нас за «москалiв». И вместо музыкально-декламаторского вечера мы слышали гневные речи о. ректора, который выбивал из наших голов украинский дух», - вспоминал Грабовский.17 Учителя были разными. Подслеповатый инспектор Константин Евстафьевич Истомин, в обязанность которого входило следить за семинаристами во внеучебное время. Однако если они оказывались в местах, которые им категорически запрещалось посещать, то легко ускользали от Истомина, воспользовавшись его плохим зрением. Выпивоха Николай Николаевич Страхов, учитель психологии, часто во время объяснения нового материала впадал в ступор: надолго замолкал, глядел в одну точку и ни на что не реагировал. Учитель истории Степан Николаевич Пономарёв в прошлом много путешествовал и любил рассказывать об этом на своих уроках, но слушать его было трудно, поскольку говорил он гнусаво и непонятно. Большой любитель поучать, Пономарёв читал воспитанникам длинные и нудные нотации, часто повторяя фразу: «Моя дочь Оленька так бы не поступила». Воспитанники между собой звали его «Оленька». Семинаристам очень повезло с преподавателем словесности Николаем Сергеевичем Протопоповым, который не только сам любил литературу, но и прививал интерес к ней своим ученикам. Он советовал им читать «как можно больше и усерднее образцы и все хорошие вещи, а после прочтения писать о каждой книжке критические замечания. Это было очень хорошо и больше всего способствовало нашему развитию».18 Протопопов воспитывал в юношах высокие нравственные качества, учил их всегда говорить правду и верить в победу разума, бороться за справедливость и отстаивать свои убеждения. Они шли к нему за добрым советом, раскрывали ему свои души, делились заветными мечтами. В глазах же семинарского начальства Николай Сергеевич был вольнодумцем. Н. С. Протопопов стремился развить в своих учениках интерес к прошлому родного края. Под его влиянием Павел изучает историю села, в котором родился, и даже делает краткие записи о том, что Пушкарное известно ещё с 17-го века. Своё название оно получило от пушкарей, им было приказано построить здесь редуты и держать оборону на случай войны. Позже Пушкарное и прилежащие к нему земли получили в подарок от царских персон графы Шереметьевы. Общение с Н. С. Протопоповым убеждает Павла в том, что, кроме обязательных уроков, необходимо систематически заниматься самообразованием – без этого не мыслим человек, стремящийся к культуре и просвещению. Он знакомится с русской и мировой литературой, читает украинских писателей-классиков: Т. Шевченко, Л. Квитко, Левицкого, Стороженко и др., мечтает поступить в университет. Особенно он полюбил поэзию Тараса Шевченко и повести русского писателя Ф. М. Решетникова. «Могу признаться, что… я не раз плакал горючими слезами, читая Решетникова, с любовью приняв к сердцу его героев Пилу и Сысойку (повесть «Подлиповцы» - Т. С.). Думал при этом о родном селе, где так же мучались, только на свой лад, такие же самые «подлиповцы», - писал Грабовский в статье «Слово о слове» (1895 г.).19 Павел увлекается идеями Н. Г. Чернышевского, изучает его произведения и на всю жизнь проникается уважением и любовью к этому общественному деятелю и писателю, становится его учеником и последователем не только во взглядах на переустройство жизни, но и в эстетических воззрениях. Для него Чернышевский – идеал человека и борца. Вместе со своими товарищами: Мишей Приходько и Алёшей Пономарёвым - он клянётся «следовать Рахметову». Один из лучших учеников в семинарии, Павел организовывает кружок по самообразованию и заражает товарищей стремлением к знаниям. На первое занятие кружка пришло пятьдесят человек, заинтересовался им и надзиратель. Павел держал первую в своей жизни речь. Он говорил о великой нравственной силе литературы, о её способности пробуждать в человеке стремление к справедливости и добру, о смысле жизни в служении людям. Об его выступлении, в котором надзиратель заподозрил «крамолу», узнал ректор семинарии и велел прикрыть кружок. Павел всё больше проникается идеей посвятить свою жизнь борьбе «за народ». Что, прежде всего, привлекало его к революционному движению Об этом Грабовский вспоминал так: «С детства я имел несколько мечтательный характер, смиренный, хотя и вспыльчивый, легко проникался сожалением и товарищеским сочувствием, не любил задираться и играть с товарищами, а когда немного подрос – так меня тянуло ко всему романтическому и очень хотелось мне принять муки за Христа. Немного позднее в голове появились другие мысли: мне хотелось уже пойти на муки не за Христа, а «за народ», и это желание целиком завладело мною. Это была какая-то настойчивая потребность сердца…».20 Тема крестных страданий «за народ» станет лейтмотивом многих стихотворений Грабовского. Именно так он понимал смысл и своей жизни, и жизни своих товарищей-революционеров: «…Мой крест – людей измученных спасёт, Конец положит муке всенародной, Отчизне счастье принесёт», - пишет он от имени своего современника. «…В душе у борца, что проносит сурово Свой крест, иной радости нет: Народная воля – основ всех основа, Прекрасная цель этих лет», - заключает поэт стихотворение «Цель». В Харькове Павел знакомится с революционной молодёжью, читает и распространяет нелегальную литературу. Он узнаёт о деятельности народовольцев: Веры Фигнер, Кибальчича, Желябова, Халтурина - и восхищается ими. Но особенно дорогим его сердцу становится образ Софьи Перовской. Её фотографию, раздобытую с большим трудом, он носит в потайном кармане сюртука, а ночью прячет под подушку, прекрасно понимая, что многим рискует: ведь С. Перовская была государственной преступницей, казнённой за организацию убийства Александра II. В 1882-м году при обыске у него изъяли запрещённые книги, лотерейные билеты в пользу политических заключённых, письмо из Сибири от ссыльных и собственные рукописи, которые «доказывают озлобление и ненависть Грабовского к существующим порядкам или глумление над местной властью», как было записано в полицейском протоколе. Ректор семинарии настаивал, чтобы Павел признался, где и у кого взял «крамолу». К этому учащихся семинарии обязывала верноподданническая присяга, которую они давали при поступлении с целованием креста и Евангелия. Однако Грабовский от дачи показаний отказался. Он заявил: «Присяги я не признаю, так как давал её не добровольно, а по принуждению». Тогда ректор доложил полицейским властям, что Павел «открыто заявил себя несочувствующим правительству». Молодого человека исключили из семинарии и посадили под арест. В официальном документе, адресованном начальнику Харьковского жандармского управления, ректор сообщал: «…Воспитанник 3-го класса… семинарии Павел Арсеньев Грабовский постановлением правления семинарии от 2 декабря (1882-го года – Т. С.) с утверждением его преосвященства епископа Харьковского и Ахтырского исключён из семинарии ввиду вредного его направления…».21 Павла несколько раз допрашивали. Теперь уже не ректор, а жандармские офицеры: молоденький поручик, ротмистр и сам начальник – то угрозами, то фальшивым сочувствием - пытались добиться от него сведений о тех, кто стоял за ним, не опытным в подпольных делах восемнадцатилетним юношей. Их интересовали профессиональные революционеры, и они старались подобраться к нелегальной организации, целью которой было уничтожение царского режима. Но Грабовский продолжал молчать. Полгода, пока шло разбирательство дела, Павел провёл в тюремной камере: широкие нары, прикреплённые к задней стене, маленькое окошко под потолком. Если поднимешь вверх голову, увидишь сквозь решётку прутьев кусочек неба. Ведро с водой и присоединённая к нему тяжёлой цепью медная с прозеленью кружка. Вечером надзиратель вносил в камеру керосиновую лампу с тусклым, закоптелым стеклом. Она освещала лишь небольшое пространство вокруг себя. Всё остальное погружалось в полутьму, и мыши начинали свою возню: шуршали под нарами, мгновенно перебегали из угла в угол, а иногда даже останавливались посредине помещения и смешно нюхали воздух, не обращая никакого внимания на его обитателей… Перед судом прокурор подготовил проект заключения по делу П. А. Грабовского: «…Приняв во внимание, что …дознанием не обнаружено никаких данных, указывающих на принадлежность Грабовского к преступному сообществу; что нахождение у Грабовского пустых лотерейных билетов само по себе преступления не составляет; что, хотя из слов, сказанных Грабовским протоиерею Разногорскому, что он, Грабовский, не считает для себя обязательной верноподданническую присягу, можно заключить о политической неблагонадёжности, но, имея в виду несовершеннолетие обвиняемого, я полагал бы возможным: разрешив настоящее дело в административном порядке, оставить оное без дальнейших последствий, вменить Грабовскому в наказание содержание его под стражей и исключение из семинарии, отменить затем учреждённый над ним полицейский надзор».22 Но приговор суда оказался строже. По его решению Грабовский должен был в течение двух лет проживать в селе Пушкарном, он не имел права покидать определённое ему местожительство без разрешения полиции и находился под её гласным надзором. Полицеймейстер доносил харьковскому губернатору о том, что «семинарист Павел Грабовский отправлен в сопровождении городового Волошина 17 декабря с утренним поездом в 9 часов 35 минут в город Ахтырку в распоряжение уездного исправника».23 Сидя в предварительном заключении, он часто представлял себе встречу с матерью: как он войдёт в хату и тихо позовёт: «Мамо!» И его мамуся всплеснёт руками: «Павло! Сынку мiй! Боже ж мiй! Невже правда, чи тiбi бачу!» И вот они встретились. Исключение Павла из семинарии, арест и ссылка в Пушкарное стали большим ударом для Ксении Григорьевны. Её надежда на будущую церковную карьеру любимого сына рухнула. Он же и не скрывал, что имеет совсем другие представления о своём будущем. Работы в селе для исключённого семинариста не нашлось. В автобиографии Грабовский отмечает, что он «очень бедствовал и не имел работы».24 Молодой человек вынужден был поселиться у своей старшей замужней сестры Александры. Здесь же жила и его мать. Она отписала хату Грабовских своему зятю, мужу Александры, портному Григорию Андреевичу Овчаренко, единственному кормильцу большой семьи. Целыми днями сидел он на маленьком столике, скрестив ноги, и вручную шил, перешивал, латал одежду односельчан: на приобретение швейной машинки требовались большие деньги. А какие заработки у сельского портняжки Кто побогаче, заказывал себе одежду в городе, и на долю Григория Андреевича оставались такие же, как и он, бедняки, которые десятилетиями носили одну и ту же одежду – только заплат на ней становилось всё больше. Благодаря умелым рукам портного, они почти не выделялись на старом сукне и являлись предметом его профессиональной гордости. Павел очень стыдился того, что приходилось есть хлеб своего шурина, он нанимался на любую подённую работу, лишь бы не быть обузой для родных. Наконец, ему повезло. Недалеко от Пушкарного, в деревне Поповка, жил начальник местной канцелярии, бывший мировой судья пан Трутовский. Ему понадобился секретарь для приведения в порядок делопроизводства. Трутовский не побоялся взять на службу ссыльного. Более того, познакомившись поближе с Павлом и увидев, насколько серьёзно юноша тянется к образованию, он разрешил молодому человеку пользоваться домашней библиотекой. Павлу книги Трутовского казались ценнее клада: это были прекрасно подобранные издания по философии, психологии, этике, истории; русская и зарубежная классика. Первую половину дня Грабовский занимался делами, а после трёх часов сидел в библиотеке и с наслаждением читал, тщательно конспектировал особенно важные для него произведения, делал заметки по поводу прочитанного. Отдельную тетрадку он завёл для биографий знаменитых людей и их высказываний. Юноша увлёкся украинским фольклором: он записывал сказки и песни, которые слышал от матери и слепых кобзарей, появлявшихся в селе. «Но всё приходилось прятать или сжигать, так как полиция делала часто обыски», - пишет Л. Грабовская в работе «Гонимый царём», посвящённой Павлу Арсеньевичу. Обысками неприятности Павла не ограничились. Самое главное – это то, что он вынужден был работать в Поповке тайком, поскольку по предписанию не имел право покидать пределы родного села. На него стали писать доносы. Урядник Курсачинский сообщал: «Имею честь донести, что поднадзорный Павел Арсеньевич Грабовский временно занимается писцом у бывшего мирового судьи Трутовского».25 Уездный исправник Арцыбашев – губернатору: «…Состоящий за государственное преступление бывший семинарист Павел Грабовский самовольно отлучился из места водворения, за что подлежит наказанию, налагаемому мировыми судьями».26 Арцыбашев не был жестоким человеком, он даже в какой-то степени сочувствовал Грабовскому, но долг службы для него являлся превыше всего. Во всяком случае, Арцыбашев не отказал пану Трутовскому в просьбе ходатайствовать о том, чтобы молодому человеку позволили продолжить службу делопроизводителем в Поповке, и написал следующий рапорт губернатору: «Состоящий под гласным надзором полиции бывший воспитанник Харьковской семинарии Павел Арсеньев Грабовский, водворённый на месте жительства в с. Пушкарном Ряснянской волости, обратился ко мне с просьбой о разрешении ему отлучки к бывшему мировому судье п. Трутовскому для занятий по письменной части в д. Поповку, той же волости. Принимая во внимание, что на основании 21 ст. положения письменные занятия дозволяются с разрешения г. Министра внутренних дел, а потому имею честь о вышеизложенном Вашему превосходительству донести, присовокупляя, что к разрешению означенных занятий Грабовским я не усматриваю препятствий, т. к. он по настоящее время вёл себя хорошо и если позволил себе самостоятельную отлучку в ту же д. Поповку, то только по недоразумению, как видно из обстоятельств дела, при этом же он очень нуждается и других занятий приискать себе не может».27 Однако губернатор в ходатайстве отказал. Более того, Грабовский был приговорён к месячному сроку тюрьмы за нарушение режима. Стоял месяц май, цвели сады. Сначала абрикосы и черешня, потом вишня, груши, яблони. А Павел сидел в Ахтырской тюрьме и считал дни до выхода на свободу. Свобода неполная: он продолжал находиться под гласным надзором полиции и раз в месяц отмечаться у писаря – но, по сравнению с тюремным заключением, и она была такой желанной и дорогой. И снова – Пушкарное. Вскоре после месячной отсидки в тюрьме Грабовский пишет другу: «Я – в Пушкарном. Убийственное одиночество. Окружающее общество – мерзость. Читать нечего. Пришли, пожалуйста, (всенепременно) Гоголя («Мёртвые души», «Ревизор», «Вечера на хуторе близ Диканьки» и пр.) по почте».28 Опять Павлу пришлось пробавляться случайными заработками. Немного выручали корреспонденции, которые он стал высылать в харьковские газеты «Южный край» и «Харьковские губернские ведомости» Его заметки не только печатали, но и высылали небольшой гонорар. Жалел ли Грабовский о том, что вступил на опасный путь подпольной борьбы с царизмом, что не осуществились его планы поступления в университет Отказался ли он от своей цели: ведь впереди его могли ждать ещё более строгие репрессии со стороны полицейских органов Нет, по-прежнему его идеалами являлись герои-народовольцы, и он не только не раскаивался в своих прошлых поступках, но и намеревался в будущем, когда освободится из ссылки, стать профессиональным революционером. Он и в Пушкарном тайком «нащупывал» связи с подпольщиками. Нарушая предписанный режим, встречался с такими же, как и он, находящимися в полицейском поднадзоре людьми, украдкой покидая ночами родное село. Осенью 1884-го года в хате, где жил Павел, был произведён обыск. У него нашли нелегальную литературу, рукописи, тетрадь с планом кружка самообразования. Грабовского арестовали на две недели, а после освобождения продлили срок поднадзорности ещё на два года. Весной 1885-го года с Грабовского сняли гласный надзор (негласный за ним остался) и разрешили определить себе место жительства, кроме Москвы, Санкт-Петербурга и Санкт-Петербургской губернии. Павел решил вернуться в Харьков. С семинарией, а, следовательно, и с духовным образованием он порвал навсегда. Молодой человек служит корректором в газете «Южный край». Он восстанавливает свои революционные связи и приобретает новые, вступая на путь профессиональной борьбы с царским правительством. Павел не только распространяет нелегальную литературу, но и организует подпольную типографию на окраине Харькова. В ней печатаются антиправительственные прокламации и листовки. Вскоре он становится одним из руководителей группы революционных народников, входящих в тайное общество «Чёрный передел». «Чёрный передел» - революционная народническая организация, образованная при распаде общества «Земля и Воля» в 1879-м году. Первоначально она являлась преемницей многих идей «Земли и Воли»: отрицание необходимости политической борьбы, осуждение террористической и заговорщицкой тактики. Но позже, в 80-е годы 19-го века, «чернопередельцы» стали признавать важность борьбы за политические свободы и террора как средства этой борьбы. Центральная группа организации находилась в Петербурге, периферийные кружки действовали в Москве, Казани, Перми, Харькове, Киеве и других городах. Своё название общество получило в связи с распространённым среди крестьян, возмущённых безземельем, слухом о якобы скором всеобщем («чёрном») переделе земли. Организация «Чёрный передел» просуществовала недолго. Фактически она ликвидировалась уже к концу 1881-го года. Многие её члены были арестованы, первый номер журнала «Чёрный передел», изданный ею, ещё до выхода из типографии подвергся изъятию. Удалось лишь напечатать несколько номеров одноимённой газеты в Минске. «Чёрный передел» распался на мелкие самостоятельные кружки, членов которых полиция выявляла и планомерно арестовывала. Вскоре после приезда в Харьков Грабовский знакомится с кружком «украинолюбцев», как он называет их в письме к Василю Лукичу (Владимиру Левицкому), редактору львовского журнала «Зоря», где позже печатались многие произведения Павла Арсеньевича. Это письмо было написано им во время вилюйской ссылки (1894-1895 гг.) и представляет собой часть автобиографии поэта (целиком письмо не сохранилось). «Украинолюбцы» разговаривали только по-украински, носили украинскую национальную одежду, читали только украинскую литературу. Вскоре Грабовский понял узость их взглядов и непримиримость многих идей: «…Эти украинолюбцы поражали меня своей консервативностью, узостью и нетерпимостью; много разговоров, да мало дела. Не понравилось мне и кое-что из содержания в украинских книгах, которые я здесь прочитал: то бесконечная травля евреев, то издевательство над несчастною темнотою народной, то глубокое зубоскальство, взятое взаймы у давнего прошлого, все эти темы, которые уже давно всем надоели и отжили свой век, отсутствие жизненности и серьёзного содержания – всё это как-то мало привлекало к себе».29 Несколько позже молодой человек сблизился с другим кружком «украинолюбцев», «бывал на собраниях, - и этот кружок мне очень понравился, в нём преимущественно были студенты и люди с высшим образованием, которые, прежде всего, стремились стать на почву научно-исторических исследований (один из кружковцев занял потом видное место среди украинских историков). К сожалению, мне недолго пришлось работать в этом кружке».30 Вскоре Павел знакомится с писателем, переводчиком и издателем альманаха «Складки» Владимиром Александровым (1825-1893). Их представили друг другу в редакции одной из харьковских газет как патриотов-украинцев. Александров писал большинство своих произведений на украинском языке, что в то время было редким явлением даже среди украинцев. Несмотря на большую разницу в возрасте, они быстро сошлись. Павел стал часто бывать у Александрова. Его поражало обилие книг в кабинете писателя, «что казалось мне богатством бесценным. Сколько раз я мечтал прочитать их все до последней строчки», - пишет он в воспоминаниях о В. Александрове.31 «Меня очаровали его спокойный характер, простота. Ещё не зная меня совсем, он подарил мне свои книжечки и сделал очень хорошие надписи мне как украинцу… Редким спокойствием веяло на меня, когда я сидел в комнате Александрова, украшенной портретами украинских гетманов, и слушал, как он читал. Александров тогда собирал материал для первого номера своего альманаха «Складки» и перечитывал мне многое в рукописи».32 Для Грабовского Александров был примером патриотизма. «Не так часто встречаются люди, которые так любят родной край», - с восхищением отмечает он.33 По совету Александрова молодой автор начинает составлять популярные биографии виднейших украинских гетманов на украинском языке. Работа очень увлекла Павла, но он вынужден был прервать её, так как осенью этого года его берут в солдаты. «Годен!» - заявил старенький доктор, бегло осмотрев худенького, невысокого парубка, и вот он уже в составе сверхкомплектной низкорослой пятой роты 62-го пехотного резервного кадрового батальона служит в уездном городе Харьковской губернии Валки: обучается ружейным приёмам, маршировке, слушает ругань ротного и получает зуботычины от фельдфебеля. Особенно ненавистны ему строевые занятия, команда «Коли!», когда без промедления он должен воткнуть штык в мягкое «тело» чучела. Очень впечатлительный, Павел при этом представлял живого человека и внутренне содрогался, всей душой противясь приказу. Всё больше и больше в нём нарастало сопротивление муштре и желание открытого сопротивления казарменному жестокому режиму. Он ведёт подпольную работу среди солдат: рассказывает им о борцах за народное дело, читает нелегальные брошюры и листовки, призывает выступать против порок, унижения человеческого достоинства, издевательского обращения офицеров. Через три месяца против Грабовского было возбуждено судебное следствие в связи со сделанным им «специальным воинским преступлением». Один из солдат его роты, маленький, щуплый, неказистый, несколько раз сбился с ноги при обучении шагистике. Командир наказал его, заставив не только маршировать перед строем с ранцем, наполненным кирпичами, но и неоднократно отрабатывать ружейные приёмы. Возмущённый этой жестокостью, Павел самовольно вышел из строя и заявил: «Вы не имеете права превращать муштру в наказание!». Это высказывание было расценено как оскорбление, нанесённое офицеру во время его службы. Пока Грабовский сидел на гауптвахте, главному штабу, который запросил данные о нём, стало известно, что «рядовой 62-го пехотного резервного кадрового батальона… Павел Арсеньевич Грабовский разделял противоправительственные взгляды народников, привлекался к ответственности, а живя до призыва на военную службу в Харькове, хранил и распространял нелегальные издания, был в тайном сообществе, ставившем целью вести преступную пропаганду и готовить в России революцию».34 На фоне этого дисциплинарный проступок солдата Грабовского казался менее значимым, и начальство решило его замять. Тем более оно опасалось, что на суде выплывут подробности жестокого и несправедливого отношения офицеров к рядовому составу. Павла отправили служить подальше – с глаз долой – в Туркестанский военный округ. «…Мне грозил дисциплинарный батальон (военные арестантские роты), но меня выручил неожиданный случай: из главного штаба пришла бумага, чтоб меня, как человека политически ненадёжного, препроводить на службу в Ташкент, - меня отправили в путь, и об окончании следствия я ничего больше не слышал. Таким образом, я побывал в Крыму, на Кавказе, за Каспием вплоть до Ашхабада… откуда должен был вернуться в Оренбург, так как первый маршрут оказался канцелярской ошибкой, в Оренбурге мне пришлось ждать, пока составится партия. И я прожил месяц, неся службу. 29 июня 1886-го года меня неожиданно освободили из-под стражи, посадили на гауптвахту, а через три-четыре дня направили с жандармами в Харьков и прямо – в тюрьму; там уже сидело несколько моих знакомых, которые, когда меня отправляли из Харькова, благополучно были на свободе. В феврале 1886-го года по России распространялись воззвания и брошюры, подписанные «Народным товариществом», посвящённые двадцатипятилетнему юбилею реформы крепостничества; начались аресты, было установлено, что я был связан с этим товариществом, и, таким образом, очутился в тюрьме вместе с другими», - вспоминал Грабовский в письме к Василю Лукичу.35 Судебное следствие установило, что Грабовский был «в числе главных участников революционной группы, содействовал распространению преступных воззваний и сбору пожертвований на революционное дело, что его посещали ученики и ученицы, с которыми он вёл разговоры о стремлениях и задачах русской молодёжи, по вопросам народнической программы; нелегальные издания он имел у себя и давал читать другим с целью распространять между учащейся молодёжью сочинения, касающиеся вопросов - народнического, рабочего, социалистического и т. п.».36 На первых допросах Павел сознался, что разделяет взгляды народовольцев, что он хранил и распространял запрещённую литературу, в том числе издания «Народная воля», «Чёрный передел», «Зерно», «Вольное слово», «Рабочая газета», что мечтает видеть народ просвещённым, свободным и счастливым. Но он против террора и никогда не стремился к физическому уничтожению угнетателей народа. Потом он отказался от своих слов, утверждая, что во время допросов был болен и испытывал нервное потрясение. Сначала режим содержания в тюрьме являлся вполне терпимым, но с приходом нового начальства заключённые стали подвергаться унижениям, появились всевозможные запреты. На это политические ответили объявлением голодовки. Грабовский пишет Лукичу: «Всего нужно было добиваться «голодными бунтами», способом, единственно для нас возможным, и случалось, что голодовки кончались смертью».37 Голодовка подействовала. Начальство разрешило читать, писать, получать и оправлять письма. В Харьковской тюрьме Грабовский создаёт поэму «Текинка», в основе которой лежит происшествие, рассказанное ему в Ашхабаде, и много стихов. Чаще всего ему приходилось писать на кусках бибулы – обёрточной бумаги, так как иную передавать «с воли» не разрешалось. Однако вскоре Павла как главного зачинщика голодовки в наказание переводят в Изюмскую тюрьму, где около восьми месяцев он пробыл в одиночной камере, причём по собственному желанию. У него началось сильнейшее нервное расстройство: всё раздражало, беспокоили провалы памяти, сознание раздваивалось и даже расстраивалось, предметы и люди воспринимались сквозь какую-то пелену, хотелось умереть. Павел решил, что в таком состоянии он не может находиться в одной камере с товарищами, будет для них обузой. Изюмский исправник докладывал начальству: «Содержащийся в подведомственном мне тюремном замке политический арестант Павел Грабовский в последнее время начал обнаруживать признаки психической болезни, заключающиеся в нецелесообразных движениях, истерическом рыдании и меланхолическом настроении. Уездный врач Феоктистов, наблюдавший за Грабовским, пришёл к заключению, что последний действительно психически болен, но определить с точностью род болезни Грабовского он не может, как по краткости времени, так и по отсутствию средств к более тщательному наблюдению».38 Прокурор судебной палаты сообщал министру юстиции: «…Метод лечения Грабовского (мушка и бром) не привёл к желаемым результатам, врач заключил, что болезнь Грабовского приняла хронический характер».39 Дело Грабовского приостановили до его выздоровления. Через месяц Павлу стало значительно лучше, и он попросил перевода в Харьковскую тюрьму. Его просьбу удовлетворили, но поместили в одиночку, которая теперь стала ему невыносима, причём создали самый строгий режим, не разрешили свидания с родственниками. Снова начинается расстройство психики. Павел понимает, что может сойти с ума, и просит ускорить рассмотрение его дела. Он знал, что его ждёт ссылка, но ссылку воспринимал как благо: там он будет вместе с товарищами, будет, хоть и под полицейским надзором, но не в тюрьме. Поданное прошение о смягчении положения возымело своё действие: арестованному разрешают увидеться с братом и сестрой, переводят из одиночной камеры к такому же, как и он, политическому. Зимой 1887-1888-го года Грабовского отправляют в московскую центральную тюрьму – это так называемые Бутырки. Там находились заключённые, из которых формировались этапные пересылочные партии. Павла, как и других его товарищей по пересылке, ждала тяжёлая дорога в Восточную Сибирь, поскольку он «…Высочайшим повелением выслан в Дальнюю Сибирь сроком на пять лет для водворения на жительство в самых отдалённых инородческих ведомствах, с учреждением над ним надлежащего полицейского надзора».40 Так начинается «крестный путь» П. А. Грабовского в Сибирь, который растянется на целых четырнадцать лет, вплоть до его смерти в 1902-м году. Он больше никогда не увидит ни свою любимую мамусю, ни «неньку» Украину, вдали от которой мучилась его душа, рвущаяся в родные края. Жизнь в кандалах, в глуши чужбины, Чем дальше, тем всё тяжелей. Не видеть больше Украины, Её лесов, её полей! К югу вы стремитесь, тучи, - Там моя родная хата; Лишь припомню сад над кручей – Ноет сердце… Взяли б брата! Над лесною стороною Вы плывёте без усилий… Сам туда я рвусь мечтою, Хоть меня там позабыли… Так летите, тучи, к югу, Степь сухую орошайте, Бедняку служа, как другу, Тихим ветром овевайте. Расскажите всем любимым, Всем друзьям в родимом крае, Что я в горе нестерпимом, Что без них я умираю!
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

  • «О развитии школьного образования в Ахтырском уезде Харьковской губернии»
  • «Слово о слове»