Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Издается с 2005 года выпуск 17 Санкт-Петербург 2011 ббк 71. 0 П 18 Главный редактор




страница8/11
Дата09.01.2017
Размер2.54 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
К творческому портрету С. Н. Булгакова Сергей Николаевич Булгаков – яркий представитель русской интеллигенции конца XIX – первой половины XX столетий. К сожалению, в этот период русская культура распалась на два потока в связи с бурными революционными событиями в России. Отец Сергий не по своей воле оказался в статусе эмигранта – за пределы родины его с семьей выслали российские власти. Известный в зарубежье как профессор догматики, он был выдающимся юристом, писателем, философом, публицистом, экономистом, богословом. Родился Сергей Николаевич 16(28) июня 1871 года в маленьком городке Ливны Орловской губернии в семье священника. Образование Булгаков получил как духовное, так и светское. В 1894 году закончил юридический факультет Московского университета, стажировался в Берлине, Париже, Лондоне. Его жизненный путь насыщен духовными и творческими исканиями, глубоким научным поиском, драматичными событиями. В начале XX века Булгаков принимает активное участие в издании журналов «Новый путь», «Вопросы жизни», становится видным представителем той части русской интеллигенции, которая находилась в поиске религиозно-философского обновления. Участие С. Булгакова в общественной жизни России ознаменовалось и таким значительным событием, как избрание в 1907 г. во Вторую Государственную Думу от Орловской губернии в качестве беспартийного «христианского социалиста». Столкнувшись здесь с бесперспективностью и нездоровой атмосферой, царившей на заседаниях Думы, С. Н. Булгаков окончательно потерял интерес к политической и общественной деятельности. «Он был уже за бортом политики, но не подошел еще окончательно к ограде Церкви».248 С этого времени начинается бурное развитие его религиозно-философского творчества, в котором он исповедует свою веру. В 1917 году как блестящий ученый, он избирается профессором Московского университета, а через год в Данилове монастыре рукоположен в священники. Летом 1918 года о. Сергий переезжает вместе с семьей в Крым, где служит протоиереем в Ялтинском соборе и преподает политэкономию и богословие в Симферопольском университете. В октябре 1922 года Сергей Николаевич Булгаков был арестован и выслан из России под письменную расписку о том, что если он вернется, то будет расстрелян. Некоторое время семья Булгаковых находилась в Константинополе, затем переехала в Прагу, где прожила около двух лет. Здесь о. Сергий стал профессором церковного права и богословия в Русском научном институте при Пражском государственном университете. Летом 1925 года отец Сергий переезжает в Париж, где назначается деканом и главой кафедры догматического богословия Православного богословского института. Сергиевское подворье становится центром русской религиозной мысли. Этот период насыщен значительными встречами, поездками, лекциями в многочисленных аудиториях. Последние годы жизни о. Сергия складываются трудно. Два драматичных испытания выпадают на его долю практически одновременно: операция по поводу рака горла и начало Второй мировой войны. Однако он не оставляет своей духовной и творческой деятельности. Превозмогая боль, учится говорить и остается пастырем для многих жаждущих услышать его слово. В 1942 году выходит его книга «Расизм и христианство», где уникальность каждой человеческой жизни противопоставляется принципу расы. Сергей Николаевич Булгаков умер 13 июля 1944 года от инсульта и похоронен на русском православном кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа в 30 км от Парижа. Мыслитель и писатель. Как мыслитель о. Сергий является современником великих философов и богословов прошлого, и значение его творений выясняется именно из их сопоставления с этими «вехами» человеческой мысли. Один из основных факторов, характеризующих о. Сергия как мыслителя является так называемая «почвенность» (любимый термин Достоевского). Сын священника в шестом поколении священства, связанный всеми нитями своего физического и духовного бытия со своим народом и его прошлым. Это чувство реальности, эта глубокая (хотя и неосознанная) срощенность души с сверхличным бытием родной природы, родного народа, родной церкви, были для о. Сергия тем путеводным маяком, свет которого всегда освобождал его от власти отвлеченных, хотя бы и идеальных схем. Его разочарование в марксизме понятно: пустыня отвлеченного экономизма не могла надолго удержать правдивую и одаренную русскую душу; и путь «от марксизма к идеализму» явился общим путем многих мыслителей и ученых, разделявших молодое увлечение о. Сергия. Не «идеализм», а православие,   вот итог этого пути, последним этапом коего было священство,   высшее и конкретнейшее осуществление его связи с предками, с родным народом, с его историей и судьбой. «Его увлечения и искания можно рассматривать как символические вехи в истории русской души, а его священство   как залог оцерковления русской интеллигенции,... а за нею   и всего русского народа».249 В первом периоде своего религиозно-философского служения (до своего священства) он с особым интересом и настойчивостью изучает те страницы истории Церкви, в которых реальность благодатных даров выявилась с наиболее потрясающей и неопровержимой силой. Его статьи о первохристианстве дают яркий образ «блаженной эпохи молодости Церкви», определяют ряд философских, социальных и даже экономических проблем. Цель его исследований – «найти основание новому мировоззрению», которое отличалось бы жизненностью, а не абстрактностью и которое представляло конкретную и реальную истории Церкви. Другую особенность творчества о. Сергия называют «эсхатологичностью». Творчество его устремлено к грядущему, к искомому. В этом смысле эсхатология является основной категорией его мыслей. «Почвенность» и «эсхатологичность» творчества о. Сергия пребывают в антиномичной сопряженности между собой. “Скачок из царства необходимости в царство свободы, теория крушения социального строя и утопия бесклассового общества бессильны преодолеть ту трагедию человека, которая не ограничивается его экономической неустроенностью, но уходит своими корнями в онтологию его бытия”(15). Третьим фактором, определяющим о. Сергия как мыслителя является его уникальная способность к синтезу философских и богословских идей. Четвертой характерной чертой о. Сергия, повлиявшей на весь строй его творчества, является его чисто русское стремление доходить во всем до конца. Последовательность эта прослеживается как и в его личной человеческой судьбе, так и в его мысли. Все перечисленные черты духовного облика о. Сергия характеризуют его как чисто русского мыслителя, творчество которого определяется его способностью видеть истину и говорить о ней. Основные этапы творческого пути о. Сергия являются общими для русских мыслителей и включают в себя следующие вехи: материалистическое мировоззрение, социально-революционный утопизм, трансцендентальный идеализм, неокантианство, онтологический реализм, переход к религиозно-философскому толкованию Православия. Его исследования о природе религии, философии, науки, искусства, хозяйства, истории, языка являются классическими и остаются современными по сей день. “Мир антиномичен в своем существе; и человеческий разум может только зарегистрировать это противоречие: в сфере познания оно называется антиномией, в жизни   оно есть трагедия” (37). Богословские труды о. Сергия условно разделяются на четыре блока по характеру, темам и задачам. К первому относятся его богословские книги, посвященные православному почитанию Богоматери, Иоанна Предтечи, Ангелов. Соответствующие заглавия книг: «Купина Неопалимая», «Друг Жениха», «Лествица Иаковля», «О Богочеловечестве», «Агнец Божий», «Утешитель», «Невеста Агнца», «Апокалипсис Иоанна». Ко второму блоку относят книги и статьи, посвященные догматическим вопросам об отношении Бога к миру, о жизни и ее устройстве, о Св. Софии: «Главы о Троичности», «Очерки учения о Церкви» и др. Третий блок включает экуменические писания о природе, задачах и путях экуменического Движения, статьи для западных христиан. Четвертый блок объединяет проповеди, речи и доклады о. Сергия и характеризуются как пастырские, ибо их основное назначение   назидание и наставления. В творчестве о. Сергия присутствует «софиологическая установка», которая охватывает всю полноту жизни и касается глубины личности с ее самоопределением и судьбой. Софиологичность подразумевает не только жажду исканий истины и красоты, стремление к совершенству человеческого духа, но реальное, конкретное видение этого совершенства, как лежащего в основе его бытия, как факт жизни реальный и самоочевидный. Тема софийности в творчестве Булгакова охватывает все мыслимые темы человеческого творчества, а именно природы, любви, науки, искусства, общественной жизни и др. При этом о. Сергий не выходит за пределы реальной природной жизни, принимая тварность человеческого существа как данную Богом Своему творению. В выработке своего мировоззрения о. Сергий пользуется многочисленными философскими терминами, которые берутся им как в обычной интерпретации, так и в переработанном в духе его системы значении. В первую очередь это коснулось трансцендентного и имманентного, отождествляемых Булгаковым с абсолютным и относительным. И то и другое несет в себе отпечаток трагичности, ибо Абсолют самозамкнут, неподвижен и не может мыслиться без относительного, а относительное в свою очередь безысходно замыкается на абсолютном. Говоря словами Л. А. Зандера: «Абсолютное относительно в абсолютности своей, как и трансцендентное имманентно в трансцендентности своей».250 Следующая пара понятий бытие и ничто (подч. мною) занимают значительное место в философских исканиях о. Сергия. В своей концепции так называемого панзоизма С. Булгаков понятие жизни вводит как основную философскую категорию и отождествляет его с бытием. Далее следует переход к противоположным понятиям небытия (ничто) и смерти. Здесь Булгаков рассматривает три различных содержания «ничто»: «Божественное Ничто», которое относится не к нему самому, а к тому, кто о нем мыслит и говорит; так называемое «тварное ничто», которое идентифицируется с краем бытия и «кромешной тьмой», которое страшит и мучает; третье «ничто»   мэон   соответствует невыявленности и неопределенности бытия и о нем можно говорить как о потенциальном богатстве и полноте бытия. Размышления о категориях «ничто» выводят на учение о. Сергия о времени, которое радикально и последовательно преодолевает иллюзионизм и идеализм. У Булгакова проводится четкая граница между временем и временностью, «которая есть объективная реальность становящегося бытия».251 Время конкретно в силу своей необратимости и единственности. Вне зависимости от того, кем и как оно воспринимается, оно существует как таковое. Время обладает осмысленностью в силу присутствия в нем тварной вечности, содержательность его определяется закономерностью «логоса вещей», метафизической мировой причинностью. Понятие причинности у С. Булгакова, с одной стороны, определяет мир как организованный через свободу и через необходимость космос, с другой стороны, причинность понимается как некая зависимость одного от другого. К понятию причинности тесно примыкает понятие свободы, которую Булгаков определяет как «тварную свободу», иначе возможность твари осуществлять, реализовывать, выбирать сообразно идеальным предпочтениям. Однако касательно человека мы можем утверждать, что он всегда действует сообразно своему выбору, своей воле на основании некой заданной информации, посылки, некоторого перечня возможностей. В этом смысле понятие свободы ставится под вопрос, ибо есть некая изначальная заданность, а значит и нет свободы самой по себе. Мотивированность воли (обязательно в наличии) перед актом выбора превращает понятие свободы в некую абстракцию. В то же время о. Сергий предлагает рассматривать свободу как “возможность возможностей”, как самопроизвольность жизни. И в этом смысле свобода является вне личной. Отдельной группой метафизических понятий в разработке С. Булгакова стоят: дух, личность, природа, индивидуум, душа, тело, материя. В рамках данной статьи мы имеем возможность лишь кратко проиллюстрировать некоторые из них с помощью отрывков из трудов выдающегося богослова и философа. Работа над этим наиболее значительным трудом проходила в период с 1911 по 1914 годы. В этот же период Булгаков пишет свою работу «Философия хозяйства», которая в 1912 году защищается им как докторская диссертация. «Свет невечерний» состоит из введения «Природа религиозного сознания» и трех разделов, обозначенных соответственно: «Божественное ничто», «Мир», «Человек». Тексты (отрывки) Свет невечерний. Созерцания и умозрения252 1911 1914 [Природа религиозного сознания] Для того чтобы поставить проблему религии, нужно только не иметь никакой предубежденности, ни метафизической или спекулятивной, ни догматической, ни эмпирической: нужно смотреть на жизнь открытыми, простыми глазами и уделить всемирно-историческому факту религии то внимание, которое ему естественно принадлежит, даже хотя бы в силу его распространенности . И, прежде всего, что такое религия В чем выражается своеобразие религиозного переживания В чем состоит качество религиозного вообще При ответе на этот вопрос в тех многочисленных определениях религии, которые делаются в религиозно-философской литературе, в большинстве случаев делается попытка установить те или иные черты (или задачи) истинной религиозности, иначе говоря, высказывается нормативное суждение о том, чем должна или может быть религия в наиболее совершенной форме. . Направление, в котором следует искать такое определение, дано уже в самом слове, выражающем существо религии и содержащем поэтому суммарную мысль о ней: religio – religare – связь, связывать, соединять. В религии устанавливается и переживается связь, связь человека с тем, что выше человека . В религии человек ощущает, что его видят и знают, прежде чем он сам себя узнал, но, вместе с тем, он сознает себя удаленным. Отторгнутым от этого благого источника жизни, с которым стремится восстановить связь, установить религию. Итак. В самой общей форме можно дать такое определение религии: религия есть опознание Бога и переживание связи с Богом . Религиозное переживание удостоверяет человека в реальности иного, божественного мира не тем, что доказывает его существование или разными доводами убеждает в необходимости последнего, но тем, что приводит его в живую, непосредственную связь с религиозной действительностью, ему ее показывает . Религиозный опыт в своей непосредственности не есть ни научный, ни философский, ни эстетический, ни этический, и подобно тому, как умом нельзя познать красоту (а можно о ней только подумать), так лишь бледное представление о попаляющем огне религиозного переживания дается мыслью . [Религия и мораль] Вообще, при сведении существа религии к нравственности, которое столь обычно в рационалистическом уклоне религиозной мысли (Кант, Фихте, Л. Толстой и др.), игнорируется собственная природа религии. Справедливо, что нравственность коренится в религии. Внутренний свет, в котором совершается различение добра и зла в человеке, исходит от Источника светов. В совести своей, необманной и нелицеприятной, столь загадочно свободной от естественного человеческого себялюбия, человек ощущает, что Некто со-весть, соведает вместе с ним его дела, творит суд свой, всегда его видит. …Веление совести, которые человек считает для себя законом, получают и религиозную санкцию, и это тем острее, чем глубже религиозное сознание: они облекаются в форму религиозных заповедей, нарушение которых ощущается как грех (а это есть уже религиозно-нравственная категория) . [Вера и догмат] Акт веры, приводящий к рождению догмата, полагающий определенное догматическое содержание, необходимо притязает на качество объективности или транссубъективности; он всею энергией своей отрицается от психологизма или субъективизма. Догмат выстрадывается как истина, взыскуемая всеми силами души, а не есть какая-то прихоть или каприз. В наш век трудно уверить людей, что вера есть чуждый своеволия, субъективизма и каприза путь искания религиозной истины, причем добытое на этом пути имеет за собой всю принудительность объективной истины, требующей самоотверженного себе служения . вера есть, быть может, наиболее мужественная сила духа, собирающая в одном узле все душевные энергии: ни наука, ни искусство не обладают той силой духовного напряжения, какая может быть свойственна религиозной вере . Обычно восхваляют “фанатиков науки” и враждебно презрительны к “фанатизму” веры. Но ведь истина всегда нетерпима и несговорчива, и недорого стоит иная терпимость. Слишком легко проповедовать терпимость и быть терпимым, не имея ничего за душой, но попробуйте быть терпимым, горячо веря в определенную истину. Так называемая терпимость может быть добродетелью, и становится даже высшею добродетелью, чем нетерпимость, лишь тогда, когда она питается не индифферентным “плюрализмом”, т. е. неверием, но когда она синтетически (или, если угодно, “диалектически”) вмещает в себя относительные и ограниченные полуистины и снисходит к ним с высоты своего величия, однако, отнюдь не приравниваясь к ним, не сводя себя на положение одной из многих возможностей в “многообразии религиозного опыта”. Только религия подлинно социальна и в этом качестве есть основа социальности, хотя, как самая глубокая основа, она всего реже в этом значении усматривается. Даже когда сознательно хотят от нее освободиться, все-таки сохраняют ею созданный и ей принадлежащий идеал “человека”, чтобы получить из него и “гражданина”. С другой стороны, признаком незрелости или же болезненного упадка является индивидуализм в религии. В настоящее время, когда вкус к серьезной и мужественной религии вообще потерян и капризом субъективности с ее прихотливо сменяющимися настроениями дорожат более, нежели суровой и требовательной религией, не терпящей детского своеволия, религиозный индивидуализм находится в особой чести: те, кто еще снисходят до религии, чаще всего соглашаются иметь ее только индивидуально: личное своеволие явным образом смешивается при этом со свободой, которая достигается именно победой над своеволием. Протестантизм весь болен таким индивидуализмом, который точит его, как червь, и религиозно обессиливает. Всего труднее поверить истине, что она – истина, т. е. требует преклонения пред собой и самоотвержения; гораздо легче эту истину воспринять как мое мнение, которое я полагаю как истину: “род лукавый и прелюбодейный” даже из истины делает средство тешить свое маленькое я. > [Религия и философия] пред нами встает во всей трудности вопрос об отношении философии и религии. Возможна ли и в каком смысле возможна религиозная философия Совместим ли догматизм религии со священнейшим достоянием философствования, его свободой и исканием истины, с его правилом во всем сомневаться, все испытывать, во всем видеть не догмат, а лишь проблему, предмет критического исследования Где же здесь место философскому исканию, если истина уже дана в виде догмата-мифа Коренное различие между философией и религией заключается в том, что первая есть порождение деятельности человеческого разума, своими силами ищущего истину, она имманентна и человечна, и в то же время она воодушевлена стремлением перерасти свою имманентность и свою человечность, приобщившись к бытию сверхприродному, сверхчеловечному, трансцендентному, божественному; философия жаждет истины, которая есть главный и единственный стимул философствования. [Человеческая история. Конкретное время] Историческое рождение человека, существа свободного и богоподобного, не только предполагает рождение в собственном смысле, т. е. акт божественного всемогущества, вызывающий к бытию новые жизни и осуществляющийся через брачное соединение супругов или вообще лиц разного пола, но и некое самосотворение человека. Последний не только рождается тем или иным, но он становится самим собой лишь чрез свободное свое произволение, как бы изъявляя согласие на самого себя, определяя свое собственное существо. Человек есть свободный выполнитель своей темы, и это осуществление себя, выявление своей данности – заданности, раскрытие своего существа, осуществление в себе своего подобия и есть творчество, человеку доступное. Поскольку это создание своего подобия есть общая и неотменная основа творения человека, его творчество и вместе самотворчество, саморождение, определяет самое общее содержание человеческой жизни. Жизнь есть творчество, поэтому и история есть творчество. Видеть в истории подготовляющееся торжество гармонии или ликующий “прогресс” значит обнаруживать слепоту и глухоту душевную. Можно временно оставаться ниже трагедии, погружаясь в мещанское самодовольство, обманываясь цветами, растущими над бездной; однако никому не дано вовсе загородиться от трагической стороны жизни, с ней неизбежно встречается всякий, хотя бы перед лицом собственного умирания. И то же самое повторяется и относительно исторических судеб всего человечества; за грезами самоупоения и блестящих надежд следует тяжелое отрезвление и горькое разочарование! С тех пор как человек восхотел жизненно ощутить антиномии творения и вкусил от древа познания добра и зла, это зло стало для него, хотя и временно, как бы вторым космическим началом, некоторой мерой, тяжело придавившей и искалечившей жизнь. Оно сторожит человека ранее его рождения, ибо вновь рождающийся уже попадает в зачумленную среду, вступает в мир, обремененный больной наследственностью. [Власть и теократия] Историческая жизнь человечества нуждается в организованных формах общежития, которые установляются властью, ее повелевающей и принуждающей силой. Что же такое власть Какова ее религиозная и мистическая природа В чем смысл власти Почему она как темная тень, появляется со своим “мечом” всюду, где только возникает общежитие,   многоликая и многообразная, однако неизменная в своем существе Почему аморфное и студенистое тело общественности выделяет из себя кристаллы власти, из которых затем образуется ее костяк В происхождении своем, как бы ни разъяснялось оно в частностях своих “социологами”, власть таит в себе нечто загадочное: она не создается, но возникает, не рождается, а только осуществляется. Потенциальная энергия власти, активная и пассивная,   как властвования, так и повиновения, всегда присуща человеку и ждет только повода для своего обнаружения. Очевидно власть имеет какое-то отношение к самому существу человеческого духа, и надо прежде всего отвергнуть рационалистические измышления “просветительства”, будто власть и право кем-то изобретены, выдуманы на известную потребу, произошли вследствие “общественного договора” или свободного соглашения. Человечество обладает способностью к порождению власти. Она присуща не отдельным лицам, которые являются носителями власти,   на них только сосредоточивается, сгущается ее энергия. На самом деле она присуща всему человечеству и слагается из способности повелевать и повиноваться, из авторитета и лояльности, которые суть лишь два полюса власти, мужское и женское начало в ней. По существу своему власть состоит в могуществе, в способности к неизменному выполнению воли. Здесь нет той преграды бессилия или малосилия, которая неизменно стоит между хотением и его осуществлением,   как бы нет антиномии свободы и необходимости. В этом смысле власть в полноте своей (как “суверенитет”) есть образ всемогущества. Власть двойственна по природе,   она знает активное и пассивное начало, слагается из властвования и подчинения, причем и то и другое в основе своей имеет иррациональный и мистический характер. Власть, сознающая себя законной, а не самозванной, ощущает в себе волю, право и силу повелевать,   с инстинктивной царственностью, без рассуждения или рефлексии; равно и лояльное повиновение должно быть не рассудочным, но непосредственным и в известном смысле не рассуждающим, слепым. Таков инстинкт власти, первоначальный и темный. Область утилитарно-рассудочная, как ни велико ее значение в жизни власти, все-таки не является для нее решающей. Анархизм в своих построениях обычно не считается именно с этим инстинктом власти, порождающим все новые ее формы, он хочет побороть феноменологию власти, не затрагивая ее онтологию. Конечно, власть не может быть только чистым произволом правителей, и в принудительную форму права, облеченного защитой организованного принуждения, может закономерно включено не всякое содержание, а лишь принимаемое или попускаемое фактическим правосознанием. Иначе говоря, существует “естественное право”, составляющее высшую норму и задачу для положительного права, “право права”. Власть и право в жизненной своей слиянности неразрывны и соотносительны; если право имеет свое основание во власти, то и последняя свою жизнь проявляет в праве: оно есть “высказанное слово” власти, ее “энергия”. Тем не менее природе власти остается всегда присуща насильническая жестокость. Исследования о природе общественных идеалов253 “Да приидет Царствие твое! Да будет воля Твоя на земле, как и на небе!” Такова наша молитва. Такова же и конечная цель мирового и исторического процесса. Таков должен быть высший и единственный критерий для оценки человеческих деяний, определяющий их как плюс или минус в мироздании, дающий им абсолютный и окончательный, т. е. религиозный, коэффициент. Употребили ли мы дарованные нам Богом силы для созидания Царства Божия, которого нам дано не только ожидать, но и в меру сил подготовлять, хотя бы в качестве последних и ничтожных каменщиков – в этом деле нет ничего ничтожного,   или мы растратили силы втуне, в постыдной праздности и лени, или, наконец, употребили их на работу “во имя свое”, чуждую и враждебную целям Царствия Божия В жизни и деятельности каждого, в разном сочетании, имеются элементы всех этих трех категорий, и никто не дерзнет подвести общий баланс и высказать последний приговор про ближнего своего: он враг дела Божия! Но эта невозможность окончательной оценки, которая принадлежит лишь праведному суду Божию, никоим образом не освобождает нас от обязанности испытующим взором вглядываться в жизнь, где зло ведет, как мы знаем, непримиримую борьбу с добром и, что самое опасное, в этой борьбе выступает иногда и под личиною добра, различаясь от него не по внешним, а только по внутренним признакам. В основе социального мировоззрения, опирающегося на более или менее широкий и высокий идеал общественного развития, необходимо лежат истины этического и в последнем счете, религиозного порядка. Эти корни могут скрываться глубоко под землей, лишь местами выходя на поверхность и обнажаясь от прикрывающих их наслоений, но сущность дела от этого не меняется: социально-политическое мировоззрение не существует без определенного идеала, идеал же этот коренится в общем мировоззрении, законченную форму получающем лишь в религии. В этом смысле можно прямо сказать, что только религия обосновывает политику и социальное мировоззрение, питает его подземные и надземные корни. Представление о человеке и человечестве, его идеальном призвании и достоинстве, о нормах отношений между людьми, о ходе и смысле исторического развития и его идеальном завершении – всему этому нельзя научиться от опытной науки, да и нет нужды от нее этому научаться. Во всех этих случаях применяется воистину “субъективный” метод, хотя бы он вслух выразительно отвергался, ибо науке приписывается, наукой доказывается нечто такое, что сверхнаучно по самому своему существу, что дано человеку и им осознано в своей очевидности ранее социологического исследования, только и возникающего именно в ответ на потребности нравственного сознания. Ввиду этого важно установить, что предпосылки социально-политического мировоззрения, то, что можно назвать его a priori, даны или заданы общим религиозным или этическим мировоззрением. Свет, который светит нам в жизни и благодаря которому мы становимся способны различать добро и зло, правду и неправду общественной жизни, светит нам не извне, не из завоеваний научного знания, а изнутри, из глубины нашего нравственного существа, из тайников нашей совести. В основе всех общественных идеалов, а следовательно, и общественной науки, лежат требования социальной совести, которая не спрашивается у науки и не нуждается в научной санкции для своего суда. Конечно, всякое социальное делание во имя идеала есть нравственное деяние. Однако определение того, в чем именно должно состоять нравственное деяние, для того, чтобы не только по субъективным мотивам, но и по объективному значению оно могло послужить именно этому идеалу, а не чему-либо прямо противоположному или отличному, есть дело нелегкое, требующее не только нравственной воли, но и социального разума. Человеческое общество в каждый данный момент есть нечто гораздо большее, нежели только совокупность личностей, в нем живущих, в нем воплощается вся предыдущая история, кристаллизовавшаяся в нравах, учреждениях и фактических отношениях, и этот поток истории через него продолжается в будущее. Существует социально-историческая стихия, сверхличная среда, на которую и старается воздействовать сознательное человечество. Таким образом, объектом социального воздействия, руководимого религиозно-нравственным идеалом, и является эта социальная среда, мораль нечувствительно превращается в социальную политику и, естественно, должна искать опоры в объективном научном анализе.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

  • Мыслитель и писатель.