Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Издается с 2005 года выпуск 17 Санкт-Петербург 2011 ббк 71. 0 П 18 Главный редактор




страница3/11
Дата09.01.2017
Размер2.54 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Проблема природы ценностей

в современной западной философии
Функционирование современного общества все в большей степени начинает определяться противоречиями, порождаемыми различием ценностных ориентаций индивидов и социальных общностей, что проявляется в возрастании степени их ценностной состязательности. Преодоление этой состязательности между людьми возможно только через формирование у них качественно новых ценностей, имеющих общезначимый характер.

В современной философской литературе понятие ценности употребляется в различных значениях. При этом наиболее распространенным оказывается расширительное истолкование ценности, в котором трудно выявить специфику и содержание понятия.

Многообразие трактовок центрального для аксиологии понятия «ценность», обусловлено различиями в решении проблемы соотношения объективного-субъективного, материального-идеального, индивидуального-общественного. Поэтому, применительно к характеристике ценностной системы, оно порождает многообразие аксиологических интерпретаций, толкований структуры, положения и роли ценностей. Например, Осип Шпенглер, Толкотт Парсонс, Арнольд Джозеф Тойнби считали источником возникновения ценностей жизнь социума, в процессе которой и выделяется значимое.81 Франц Брентано, Алексиус Мейнонг, Макс Шелер доказывали объективный характер самого чувства и, соответственно, общезначимость и объективность ценностей, которые тем выше, чем они долговечнее и чем выше удовлетворение, которое мы от них получаем.82 Роджер Б. Пери, Джон Дьюи полагали, что ценности субъективны. Их возникновение связано с чувствами человека, с переживаемыми им ситуациями и с выделением значимых качеств и свойств только тех объектов или явлений, которые вовлечены в деятельность субъекта.

В детальных исследованиях Вильгельма Виндельбанда, Генриха Риккерта возникновение ценностей связывается с оцениванием человеком действительности, но подчеркивается принципиальное отличие ценностей от оценок. В основе всего, согласно Риккерту, лежит воля сверхиндивидуального субъекта, которая хочет истины. Главное определение ценности состоит в том, что она есть нечто полностью безотносительное и именно в этом смысле трансцендентное.83

Макс Шелер раскрывает, прежде всего, эротическую основу возникновения ценностей, связывая их генезис с изменением предметной определенности любви человека. По их мнению, любовь – это энергия, направленная на значимость другого, как отношение, в котором происходит совпадение противоположного – высшая ценность.84

По мнению Георга Зиммеля, жизнь – иррациональный самодостаточный феномен, сущность которого внеценностна. Ценностями выступают факты жизни в те моменты, когда они переходят из чисто природного существования в культурное измерение.85

Современный кризис теорий ценности связан с тем, что каждая из них абсолютизирует роль чувств или отношений в составе ценности, в то время как только чувства и отношения вместе составляют ценностное переживание. Виктор Эмиль Франкл полагает, что бытие смыслов и ценностей объективно, но усматривается индивидами неповторимым, уникальным образом. Он критикует теорию понимания ценностей как самовыражения индивидуальности (Жан Поль Сартр, Альбер Камю) или самовыражения человечества в целом (К. Г. Юнг), утверждая, что тогда бы ценности не могли звать человека дальше, чем он есть.86 Э. Фромм в своей концепции радикального гуманизма приходит к выводу, что современная общественная система не способствует развитию полноценной личности, реализующей себя в любви и творчестве, поскольку ей не выгодны гармонично развитые люди. Это означает, что люди будут бежать от свободы, будут стремиться к обладанию вместо того, чтобы быть, порождая угрозу самому человеческому существованию.

В семидесятые годы ХХ века на фоне критики натурализма, интуитивизма и эмотивизма формируются подходы, стремящиеся к целостному, комплексному освещению проблемы природы ценности, к преодолению противоречий, возникших в рамках той или иной отдельной традиции. В частности, Глен М. Вернон предложил объяснение природы ценности в контексте концепции символического интерактивного взаимодействия. Постижение эмпирических и неэмпирических символов происходит соответственно опытным, рациональным и сверхопытным способами, при этом реальность их для субъекта совершенно не связана с научной доказанностью. Аналогичного подхода придерживается и Роберт Брюнбау, отмечая, что основание ценности – «интуитивное требование», а потому, все стремления его логически идентифицировать неизбежно будут наталкиваться на неразрешимые трудности. При этом ценности не существуют в вакууме, они всегда ситуативны, всегда являются результатом определенного индивидуального опыта и зависят как от самого индивида, так и от цели, условий.87 Существование человека обязано его способности создавать ценности определенных вещей и явлений, поэтому не материальные условия выступают первичными для его бытия. И это один из тех выводов, который, по нашему мнению, безусловно, следует учесть современным исследователям ценности. Сам человек трактуется, исходя из его ориентированности на абсолютное царство ценностей и сущностей, которые усваиваются в результате активного творчества. В ХХ веке возникает новый тип философствования, акцентирующий моменты индивидуальности, свободы и утверждающий независимость личностного бытия и мира ценностей, стремящихся, в свою очередь, к трансценденции и коммуникации.

Роль ценностей в благополучии существования современного чело­века и общества действительно велика. Философами-теоретиками было показано, что наши текущие глобальные кризисы являются в большей мере результатом неадекватных социальных ценностей и воззрений, что человеческая судьба, все сферы человеческой жизни и судьба всей биосферы находятся в полной зависимости от тех воззрений и ценностей, которые выберут следующие поколения.

В настоящее время развитие аксиологии и человеческой мысли тесно связано с ответственностью каждого отдельно взятого человека по отношению к своей жизни и к жизни общества в целом. Человек становится способен к изменениям через себя к изменениям в окружающем мире. Обладая силой личности и силой единения общества, он способен на глобальные изменения так же, как и на касающиеся только его, в соответствии с собственными интересами. В этом проявляется объективность представления человека как созидателя жизни вообще и наук в частности. Только человек способен один или в сообществе оценить что-либо, дать оценку. Без человека само понятие ценности абсолютно теряет значение.

Конечно, когда мы говорим о высшем положении ценностей по сравнению с частными идеями или чувствами, то мы понимаем, что идеи или чувства в значительной степени провоцируют и определяют направленность поведения в соответствии с тем ценностным вектором, который и необходимо регулировать у человека в частности и общества в целом. Выработав и доказав правоту полученного ценностного вектора, можно вступать в стадию объединения ценностей личности и общества. Ценности должны служить человеку и обществу. В то же время, жизнь человека должна оставаться высшей ценностью в обществе, со временем принимая внеценностное значение.

Наиболее полно охватить современную концепцию ценности может позволить себе принцип любви как энергии, пронизывающей все понятия, направленной на значимость другого, на отношения, в котором происходит совпадение противоположного – высшей ценности. Любовь может проявляться в абсолютно разных видах взаимоотношений людей и общества, основываясь на принципе жизни как феномена, сущность которой внеценностна. Только любовь со своим огромным потенциалом, слепая ко всем недостаткам любимых, способна через трансцендентные особенности своего существования объединить и помирить все, что иначе никогда не существовало бы. Так любящий человек оказывается существом, которое в каждый момент своего существования испытывает и перепроверяет условия своего существования, в чем, возможно, и состоит реальная ценность этой жизни. Человек перестает быть просто винтиком бездушной системы, реализует себя в своей любви и творчестве, тем самым гармонично развиваясь.

Придание же аксиологии свойств трансцендентальной диалектики (что означает притязание рассудка на сверхфизическое применение) и трансцендировании от аксиологии вообще, позволит найти новые особенности и направления в развитии аксиологической мысли. Основываясь на этих утверждениях и полагая, что отношения и чувства человека вместе должны образовать органическую целостность, можно прийти к заключению, что современным этапом развития аксиологии должна стать стадия поэтапного глубокого взаимопроникновения тех качеств и смыслов различных теорий, которые скрупулезно подготовили нам все мыслители аксиологического толка. Современная создаваемая теория позволит разработать новую схему взаимодействия человека и природы, всего, что может окружать человека, основываясь на принципах сохранения и преумножения полноты его бытия, которая реализуется в динамике созерцаний, переживаний, в свободе личности, человека и общества и их глубокого взаимодействия.

Значение ценности не может быть представлено как сумма ее компонентов – объективного и субъективного, оно подобно «симфоническому оркестру» – органической целостности, что не существует в вакууме и всегда ситуативно. Это значение является результатом определенного индивидуального опыта и зависит как от самого индивида, так и от условий его существования. Обогащение аксиологического развития определяется постоянным проявлением воображения человека, его мышления и творческой деятельности. Соответственно, иерархия ценностей не может быть линейной и вертикальной, она может быть лишь результатом очень сложного взаимоотношения ценностей, которая будет изменяться в зависимости от состояния субъекта, его потребностей, возможностей, его мироощущения, общества в котором человек находится.

Взаимовлияние, столкновение, слияние всех этих подходов и составляет своеобразие современного аксиологического видения мира, в конечном итоге, из которого появится новая концепция ценностей.



О. А. Верещагин 
Интерсубъект как культурный концепт
Метафорика «тел и вещей» пронизывает классическую ментальность в той же степени, в какой современное мировоззрение расцвечивается символическими образами «линий и разломов». Фрагментированный дискурс нашей эпохи представлен лишь калейдоскопическим набором децентрированных культурных объектов. В числе прочих «руинизированных» социокультурных феноменов оказывается и новоевропейский антропологический идеал, реализованный и воплощенный в идее индивидуальной и суверенной субъективности. Как оказалось, данный идеал проективен по самой своей сути, то есть его существование может быть объяснено логикой «временных контрактов», негласно заключаемых ради пресловутого социального равновесия.

Антиуниверсализм современных философских практик связан с парадигмальной ментальной установкой на отрицание идеи внешнего «причиняющего» контроля. Философия «линий и разломов» в данном случае противостоит метафизике «узлов и сочетаний». Как известно, классическая наука и философия традиционно представляют универсалии (идеи, понятия, представления, смыслы) как существующие объективно (в природе, языке, культуре и т.д.), независимо от опыта познания. Реляционизм и коннекционизм не мыслят тела в качестве вещей, и призваны не «вещать», а только говорить о телах мысли, предлагая событийную историю смыслообразования. То, что когда-то обозначалось термином «универсалии», давно уже потеряло свой онто-гносеологический статус в качестве «платоновских эйдосов». «Универсалии» производны акта межсубъектной коммуникации и их генезис можно проследить в анализе феноменов интертекстуальности и интерсубъективности.

Поиск «исчезающей предметности»88 продолжается, однако отношения копии и оригинала вряд ли могут быть восстановлены в их прежнем метафизическом статусе. Лингво-семиотический переворот изменил господствующие представления о значении и роли языка в репрезентации мира. Именно язык становится активной средой по производству смыслов, то есть отвергается его (языка) роль в качестве нейтрального медиатора, сервера по обслуживанию речи. Язык принципиально не прозрачен, он самостоятелен в порождении этих самых культурных универсалий.

Пристальный интерес исследователей прикован к природе межтекстовых связей и отношений. Открытие или, правильнее было бы сказать, переоткрытие и переосмысление феномена интертекстуальности связано с общим трендом семиотизации мышления и бытия. Семиотическая революция предлагает ревизию существующей концептосферы. Практика децентрации как «развеществление» всех ныне существующих фоновых значений и смыслов основана на представлении о лингвобытии или бытии языка в качестве «самоговорящего бытия человеческого рода».

В начале был перевод. Данная максима, сформулированная Ж. Деррида, отражает весь драматизм взаимоотношений референта и репрезентации, оригинала и копии, означаемого и означающего, характеризующих культурную историю Запада эпохи онто-теологии. В начале запись, а потом имя. Обнаружить или выследить предсуществующие смыслы (универсалии) – значит нарушить равновесие между языком и реальностью.

Пантекстуальность и панъязыковость становятся важнейшими характеристиками актуализированной сегодня семиотической онтологии постмодерна. Лингво-семиотическое кредо современной философии состоит в уподоблении мира интертексту, своеобразному семиотическому континууму. Изменяются и представления о границах и пределах субъективного произвола в отношении производства общекультурных смыслов. Нынешний субъект или интерсубъект (субъект интертекста) помимо его воли вовлечен в нонфинальный процесс означивания, в непрерывный семиозис, в котором нет и не может быть никаких «первичных сущностей».

Идея непрерывности семиозиса восходит своими корнями к основателю семиотики Ч. Пирсу,89 который использовал данное понятие для характеристики триадической природы элементарного знакового отношения объект-знак-интерпретанта. Согласно Пирсу, каждый знак порождает интерпретанту и этот процесс не имеет завершения. Самой сложной, исчерпывающей и завершающей интерпретанты данного в опыте объекта просто не существует. Вспомним хрестоматийное для всей постструктуралистской традиции утверждение Ж. Деррида, что всякое означаемое – это всегда лишь непрерывная и безграничная цепь означающих. Таким образом, оригинал не имеет фиксированной идентичности, любая вещь не самотождественна, она меняется при каждом новом переводе.

Ж. Бодрийяр называет фундаментальный для классической ментальности гештальт, определенный рамками субъект-объектной дихотомии, интеллектуальным изобретением классики: «Мир нас мыслит, но тогда, когда мы его мыслим… В сущности, мышление дуально, оно вовсе не является мышлением обособленного субъекта, оно распределяется между нами и миром: мы можем мыслить вселенную только потому, что сами определенным образом подвергаемся осмыслению с ее стороны. Мысль, следовательно, — это не субъект, который, как думали, навязывает действительности некую упорядоченность и который располагается вне своего объекта, удерживая его на расстоянии. Такого рода взаимоотношения между мыслью и миром, по всей видимости, никогда не существовало: скорее всего, оно представляет собой лишь величественную и потому легко принятую нами на веру интеллектуальную конструкцию».90

Бодрийяр в данном случае фиксирует основной пафос «неофеноменологической» интеллектуальной традиции, которая связана с «неклассическим» по духу представлением об изначальной фрагментарности и несамотождественности субъекта. По мнению М. Фуко, «вопрос не в том, как же собственно, опыт природы допускает необходимое сущее, но в том, как человек может мыслить то, чего он не мыслит, как, безмолвно вторгаясь, оно занимает то место, которое от нас ускользает, как оно оживляет каким-то застылым движением тот свой обман, который упорно предстает перед нами как нечто внешнее?»

Реальность вне текста – это и есть то внешнее, которое стремительно теряет метафизический субстанциальный статус в теоретических построениях современных интеллектуалов. Сегодня данное пространство универсальных значений дезавуировано, теоретически преодолено. В спорах о понятиях преобладающее место начинает занимать неосхоластическая позиция, которая рассматривает универсалии лишь с позиции их контингентности. Универсалии получают смысл в акте межсубъектной коммуникации, они, по мнению Р. Рорти, являются только языковыми способами выражения, чтобы дать людям немножко больше порядка в постоянно меняющейся, безграничной и многогранной действительности конкретных индивидуумов.

Сложно оспорить «историцистскую» позицию Р. Рорти,91 ибо она недвусмысленно указывает нам на ограниченность наших познавательных средств рамками той или иной культурной традиции. Радикальное «историческое» убеждение Рорти вполне релевантно его представлениям об имманентности культурного поля любым человеческим актам и проявлениям. Нет ничего, что могло бы избежать исторического процесса. Все связано в сеть, которая с течением времени беспрерывно сплетается заново. Понятия нашего языка, нашей самости и нашей общности участвуют в некой исторической культуре, которая имманентна абстрактному бытию и в основе которой лежит исторически необходимый смысл. Все «узлы и сочетания» культурных объектов сосуществуют в едином интертексте культуры, поэтому нет абстрактных предметов, нет и подлинного мира или существующей действительности по ту сторону пространственно-временного многообразия чувственного познания.

Идея интерсубъекта – субъекта интертекста нашла отражение в системе представлений о «контингентности самости», высказанной такими признанными лидерами западного интеллектуального сообщества как М. Шелер, Ю. Хабермас и Р. Рорти. Указанные авторы справедливо полагают, что человеческое «Я» не обладает целостностью. Это всего лишь суммативное образование. Человеческое «Я» не обладает никаким центром, собственно никаким основанием, никакой сущностью, а является только варьируемым сплетением из убеждений и желаний, которые постоянно вливаются в поток ситуаций, с которыми сталкивает нас жизнь.

Интерсубъект с одной стороны, затерян в пространстве межтекстовых коммуникаций, а с другой стороны, обязан этим отношениям своей ситуативной идентичностью. Субъект в процессе, субъект, обладающий культурой редискрипции, постоянно вынужден переписывать и переописывать собственную идентичность в соответствии с изменяющимися режимами истины и справедливости. Именно таким представляется нынешний образ релевантного субъекта Р. Рорти. Субъект как воплощение рациональности уступает место субъекту как сети верований, желаний и эмоций, за которыми нет ничего – никакого субстрата, лежащего за атрибутами. Человек – это сеть, которая постоянно обновляется и пересоздается, без обращения к трансцендентальным ценностям. Данные ценности принадлежат области теоретических абстракций. Их содержательная ценность создается в рамках определенного метарассказа. Рорти и его сторонники выступают с предложением прекратить добиваться «божественного взгляда» и переключить свое внимание на анализ «своевременных» проблем и ситуаций. «Философы, – утверждает Р. Рорти, обратились к образам будущего лишь после того, как они оставили надежду познать вечность».92 Философия, начавшаяся как «попытка бегства в мир, в котором ничего никогда не менялось», устремленная для познания иного лучшего мира уступила место философии, озабоченной проблемами и вызовами мира повседневного.

Взгляд современника – ироничный и прагматичный одновременно. Ему чужды метафизические искания и сомнения. Он всегда остается наедине с самим собой и со своей ответственностью перед миром. В рамках отстаиваемой логики мы можем и должны принимать решения исходя из тех «сетей», которые имеют определяющее значение для нашей самотождественности. Наши действия более не детерминированы божественными лучами Блага и Справедливости, поэтому надеяться мы можем только на эффективность собственных поступков в рамках существующей культуры и традиции.

Ж. Бодрийяр, характеризуя образ мысли и стратегию поведения современного субъекта, использовал концепты «соблазна» и «игры». В данном случае, автор отнюдь не противопоставляет классическое «ответственное» мышление «безотчетному» поведению современника. Просто он фиксирует сложность и неопределенность условий его самореализации и самобытования: «Объективное мышление в свое время являлось абсолютно адекватным миру, который выступал для нас в качестве пространства детерминации. Однако миру нестабильности, миру неоднозначности оно уже не соответствует. Нам, следовательно, необходимо открыть своеобразную мысль-событие, которая в состоянии сделать из неопределенности принцип, из невозможного обмена правило своей игры и которая хорошо понимает, что не вступает в обмен ни с истиной, ни с реальностью. Не обмениваясь на них, она всегда остается загадкой. Но только такой и может быть мысль, погруженная в поток видимостей и не стремящаяся властвовать над значением, мысль, не связывающая себя с истиной. Она существует согласно принципу невозможного обмена и, как мне кажется, должна отдавать себе в этом полный отчет, превращая неопределенность в правило игры. Но она должна также осознавать и то, что играет в игру, из которой невозможно выйти, что она навсегда вошла в игровое пространство, где на карту поставлено все, включая и ее собственный статус мысли».93

Бодрийяр повествует об особом радикальном мышлении, об особой стратегии мысли. В представленном ракурсе идеи Бодрийяра и Рорти оказываются созвучны друг другу. Мысль-событие Бодрийяра и процессуальный образ субъективности Рорти взаимно соотнесены с представляемым образом будущего философии, ибо, как отмечает французский исследователь, «радикальная мысль не должна быть отвлеченной, озабоченной исключительно абстрактной спекуляцией и манипулированием философскими идеями прошлого».94

Необходимо радикальное освобождение от какого бы то ни было «референциального или финалистского способа рассуждения», способного к омертвлению и «овеществлению» философских идей. Предложенный Бодрийяром принципиально «не-тоталитарный» способ ментального существования не является примером банальной руинизации как деструкции всех метафизических надежд и оснований. В большей степени, это проект конструктивного обновления духовной жизни, в котором мысль должна играть с одной стороны, «роль разрушителя, быть элементом катастрофы, провокации во вселенной, стремящей к завершению, с другой стороны «оставаться гуманистической, внимательной к человеку и, следовательно, вскрывать реверсивность добра и зла, гуманного и негуманного».95


С. Н. Красильникова
Новые технологии в искусстве: перспективы влияния
В современном мире становится всё более заметной рассогласованность в отношениях искусства и области современных технологий. Актуальность проблемы очевидна, поскольку эта стремительно развивающаяся область становится источником множества новых направлений творческой деятельности. На протяжении всего развития человечества имело место взаимодействие искусства и техники. Новые технологии изменяют не только средства выражения в культуре, они меняют и культуру в целом, провоцируют формирование новых историко-культурных феноменов.96 Технологии интегрируются в сам творческий процесс, становятся средствами и способами создания нового. Рассматривая перспективы использования технологий для создания новых форм искусства, стоит отметить, что стремительное развитие компьютерных технологий несёт в себе огромное количество возможностей.

Творчество тесно связано с технологическими механизмами. Например, развивающееся сегодня интерактивное телекоммуникационное искусство совершенно отчетливо демонстрирует социально-коммуникативную природу искусства, не всегда проявляющуюся открыто в других областях творческой деятельности.

Современное искусство обладает огромным критическим потенциалом. В настоящий момент функции искусства осуществляются через поиск и представление возможных моделей поведения и существования с целью сохранения личности. Помещая технологию в свой творческий контекст, искусство производит модели отношений с окружающим миром, которые направлены в будущее. Со всей очевидностью можно отметить, что имеет место проявление актуальности исследования места и роли искусства в современном обществе.

Компьютерные технологии качественно изменяют само поле искусства через системы обработки информации. По прогнозу французского психолога А. Моля, сделанного еще в 60 -е годы XX столетия, «с помощью компьютера, могущего запоминать, синтезировать и воспроизводить широчайший ассортимент аудио и визуальных сегментов, каждый художник, занимаясь комбинаторикой, пермутацией этого разнообразнейшего знакового материала, будет создавать уже не просто новые произведения искусства, а новые его виды».97

К недавнему периоду относится реакция сферы искусства на события в использовании некоторых технологий для создания новых форм искусства, например, фотографии. Также можно привести в пример видеоарт, прогрессирующий благодаря цифровым технологиям. Каково же влияние новых технологий на искусство? Ответ на этот вопрос содержит в себе и сами черты современного искусства, сформировавшиеся под влиянием технологий, таких как интерактивность, новые художественные средства и элитарность цифрового искусства.

Появление цифровых искусств повлекло за собой возникновение новых художественных жанров и форм. Такие области как, например, трехмерная анимация, виртуальная действительность, интерактивные системы и интернет обнаружили широкие творческие возможности. Появление цифрового искусства противопоставило себе искусство традиционное, другими словами, аналоговое.

Искусство новых технологий разрушает традиции культуры, в которой присутствуют объектность, посредничество в отношениях между субъектами. Оно создаёт связь со зрителем без материализации работ в виде объектов. Такое резкое смещение акцентов взаимодействия субъекта и объекта не только дематериализует объект искусства, но и изменяет представление о субъекте творчества.

В классической линейной модели творчества художник является создателем произведения, которое имеет физическую, знаковую и семантическую целостность и открыто лишь для интерпретаций. Современные технологии способствуют развитию иной парадигмы, представляющей художника в качестве инициатора открытого коммуникативного поля, в котором осуществляется творческое взаимодействие. В таком случае произведения как такового не существует, система смыслов и значений не репрезентируется, а непосредственно присутствует, она создается художником совместно со зрителем, ставшим участником творческого диалога.

Поскольку искусство представляет собой специфическую форму общественного сознания, отражающую действительность в художественных образах, существование информационного пространства дает возможность взглянуть на процесс творчества не только как на самостоятельный процесс создания индивидом новых и социально значимых, интеллектуальных и материальных аспектов, но и как на процесс своеобразного подключения творческого индивида к информационному пространству.98 Изучая характер влияния технологий на процессы создания и восприятия произведений искусства, нельзя не обратить внимания на особенность того, что с развитием техники творческий процесс все в большей степени приобретает открытость для продолжения; с одной стороны, законченный, но, с другой стороны, предполагающий в дальнейшем продолжение.99 Задача искусства новых технологий сводится к созданию событий, представляющих собой не столько результаты в качестве произведения, сколько процессы. Возможен, например, такой диалог, в процессе которого один художник по телекоммуникационным каналам отправляет электронное изображение другим художникам, а те, в свою очередь, некоторым образом трансформируют исходное изображение (или используют его в качестве фона для нового изображения) и передают его для следующих изменений и т. д. На аналогичных принципах строится очень распространенное в настоящее время интерактивное сочинительство в коммуникационных сетях – совместное написание или составление литературного произведения на основе самых разных мотивов и сюжетов.

Ни состояние нового искусства, ни его статус в культуре не могут быть зафиксированы или точно определены, поскольку оно представляет собой в принципе бесконечный процесс конструирования, становления и трансформации смыслов, не выливающийся во что-то законченное и готовое к трансляции. В интерактивном творчестве нет произведения, есть система создания культуры в реальном времени, где пересекаются творческие направления.

Новейшие коммуникационные технологии уже практически превратились в парадигму человеческого существования в современном мире, и необходимо серьезное осмысление их влияния на культуру и творчество. В последнее время, помимо многочисленных выставок произведений – инсталляций современного искусства, проводятся мощные дискуссии и представительные симпозиумы, объединяющие культурологов, философов, представителей изобразительных искусств, кинематографа и компьютерной индустрии. На сегодняшний день сложилась уникальная ситуация для процветания компьютерного искусства. Новые технологии не только влияют на ход развития определённых видов искусства, они даже способны порождать новые. И возможно, что уже в ближайшем будущем будут появляться кардинально новые виды искусства.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

  • О. А. Верещагин Интерсубъект как культурный концепт
  • С. Н. Красильникова Новые технологии в искусстве: перспективы влияния