Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Издается с 2005 года выпуск 17 Санкт-Петербург 2011 ббк 71. 0 П 18 Главный редактор




страница2/11
Дата09.01.2017
Размер2.54 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Практическая философия руководства: к метафизике олицетворения Задачей статьи является экспликация понятия руководства в плане практической философии, а также выявление тех особенностей, которые характеризуют руководство современным социумом, в частности, российским. Данное исследование опирается на результаты Ивановской школы философии управления, где уже более десяти лет целенаправленно в разных аспектах рефлексируется этот столь важный, и во многом при всей своей «повседневности», загадочный объект анализа. Чтобы осмыслить понятие руководства, его следует, прежде всего, сопоставить с управлением. Руководство мы понимаем как соотнесение активности руководящего субъекта с ценностями. Оно существует в горизонте предельных оснований бытия, а потому всегда содержит в себе философский момент. В известном смысле можно перефразировать Декарта: «Я руковожу, следовательно я существую». Даже если объектом руководства являюсь только я сам, я все равно осуществляю руководящую деятельность, которая является необходимым условием возможности собственно человеческого бытия. Управление в противоположность руководству по сути своей «технично». Управленец имеет дело с целями и задачами, а руководитель – с ценностями. Если говорить об управленце и руководителе как об идеальных типах, то управленец – это всегда «подчиненный», а руководитель, – даже если он занимает не самую высшую ступеньку в иерархической лестнице – суверенно и напрямую «контактирует» с миром трансцендентного. Словом, в известном смысле руководство существует в горизонте разума, а управление – в горизонте рассудка. Но это не означает, что руководство и управление отделены друг от друга китайской стеной. Во всяком руководстве присутствует момент управления, а в управлении – момент руководства. Всякий руководитель не может не быть в то же время и «управленцем», а «управленец» в своей деятельности обязательно принужден к принятию отдельных решений, относящихся к компетенции руководства. В руководстве всегда есть момент управления так же, как во всяком художественном творчестве обязательно присутствует момент труда.43 Руководство понимается, прежде всего, как преднамеренная направленность действия и связывается с категориями движения и действия (деятельности), предполагает направленность вовне. Следовательно, здесь постулируется атрибутивная внутренняя активность, способность начинать (отсюда – «начальник»), инициатива, а, следовательно, суверенная воля субъекта. Руководство в онтологическом плане предстает в горизонтах опредмечивания – распредмечивания. Вопрос ставится так: в какой мере руководство предполагает материальный носитель своих воздействий и (как, например, в рамках «психофизической проблемы») может осуществляться переход идеального в реальное и обратно. В плане субъект-объектной аналитики руководство оказывается некоторой системой интериоризаций – экстериоризаций, то есть перехода внутреннего содержания субъекта в объект и обратно. Структурно-функциональный план осмысления руководства осуществляется в рамках цепи понятий: «мотив – цель – объект – предмет – условия – средства – состав – план – продукт – контроль – оценка». Для акцентирования специфики руководства эта цепочка предполагает ценности, освещающие её в целом. Субъект, активизируя свои творческие и рефлексивные способности, лавирует между различными возможностями (модальностями) в объекте как в виртуальном пространстве. Пребывание в контакте с объектом как в пустоте «между» и составляет фокус бытия субъекта, органически присущую ему свободу. Объект определяет то поле реальности, которое субъект руководства превращает в виртуальное пространство. Объект это то, что необходимым образом должен брать во внимание субъект, чтобы его руководящая (а следовательно, необходимым образом и управленческая) деятельность была эффективной. Общество как объект (и, в известном отношении также и субъект) руководства представляет собой многоуровневый иерархический порядок. Эта иерархия инвариантно в самых разных социальных системах констеллируется на четырех уровнях: первичном (техническом), менеджериальном (управленческом), институциональном и социетальном. На институциональном уровне эксплицируется собственно понятие руководства как такового, не сводимого к менеджериальному управлению. Полностью оно развертывается на социетальном уровне. Руководство в таком контексте может быть определено как управление управлением. В связи с различением понятий управления и руководства существенна дистинкция понятий информации и знания. Нельзя раскрыть понятие «знание», если не учитывать аксиологического аспекта. В отличие от информации, развитое знание не имеет смысла вне ценностного горизонта. Руководитель не может ограничиваться только информацией, он обязательно должен принимать решения на основе знания. В какой мере возможно «самоуправление общества» Философская постановка вопроса о руководстве приводит нас к тому, чтобы заново тематизировать концепт демократии. Она строится на базе противоречивого соотношения двух ценностей: свободы и равенства. Потенциал руководства задается, в конечном счете, возможностями использования механизмов самоорганизации и демократии. Это, в свою очередь, предполагает как формальное, так и информальное образование членов социума как систему, которая органически связана с институтом выборов. Социальное руководство в узком, специфическом смысле слова, это взаимодействие между сознательными людьми в иерархически организованных системах. Такое руководство – это не только управление людьми и социумами как объектами, но и организация их как самоцельных, суверенных субъектов. Кроме того, социальное руководство это не только руководство будущим, но и, парадоксальным образом, руководство прошлым. Ведь поскольку социальная реальность вообще в качестве своего важнейшего момента включает и смыслы и, в частности, смыслы прошлого, то социальное руководство касается и формирования смыслов прошлого. Таким образом, поскольку руководство не может не быть социальным, оно не может быть только управлением, но обязательно включает в себя и качественно иные моменты, соотносящие управленческую активность с трансцендентным горизонтом бытия. Это обстоятельство видно уже в архаическом обществе, где существование мифологии определяет соответствующие формы руководства социумом с помощью табу, ритуала, тотема и магии. Причем, базовым средством регулирующего воздействия здесь является устное слово. Традиционное общество, развивая указанные институты, создает феномен письма, в котором ключевую роль играет «технология» фонетического алфавита. В частности, под воздействием письменного слова мифология распадается и возникают религия, философия, право, технология, наука и т. п. Решающую роль в руководстве обществом начинают играть такие социальные институты как церковь, государство, суд, армия, так или иначе представленные базовыми рукописными текстами, как например, Священное писание. Буржуазная цивилизация, развивая и модифицируя такие отлаженные социальные институты руководства как государство, армия, суд, публичное образование и, конечно, церковь, постепенно выводит на первый план в качестве мощной конституирующей и организующей силы экономику. Неконтролируемые традиционными средствами массы людей все в большей мере начинают подчиняться не священникам, не государям, а руководителям производства   сначала мануфактурного, а потом индустриального и постиндустриального. На одно из первых мест в управлении обществом выходит галилеева наука, которая не только становится «непосредственной производительной силой», но и решающим фактором руководства социумом. Идеалом в рамках парадигм новоевропейской цивилизации становится просвещенное управление. Такая переакцентуация механизмов руководства тесно связывается с формированием печатного слова. Техногенная цивилизация стремится редуцировать руководство к управлению и поставить вопросы организации социума в технологическую плоскость. В рамках кибернетических парадигм акцентируется существенная аналогия между процессами управления в обществе, животном сообществе и в машине.44 В современной новоевропейской ментальности исходят из априорной ценности демократии. Однако, что касается современной России, то, риторически признавая безусловную ценность демократического стиля, руководители фактически его, чаще всего, не осуществляют. Реальность такова, что обычно верх берет не рациональная демократически ориентированная воля руководителя, а социальные и социально-психологические стихии. Это выглядит как реализация других стилей руководства, не столь высоко оцениваемых современным логическим рассудком и наукой. Особенно интересны такие моменты в технологии руководства, которые пытаются выйти за границы повседневных рациональных процедур принятия решений, используют объективные закономерности циклического изменения общества в больших масштабах, с трудом поддающихся рациональному осмыслению в терминах технологии. Речь здесь идет о руководстве обществом с помощью праздничного цикла, а также с помощью глубинным образом связанного с праздником цикла «революция – повседневный порядок».45 Если повседневное руководство базируется на фигуре руководителя по преимуществу, то праздник как бы снимает роль личности руководителя. Праздник – это руководство на уровне безличного мифологического, на уровне внеиндивидуальной и надындивидуальной традиции. Решительные сдвиги в общественном развитии достигаются тогда, когда руководитель развязывает, раскрепощает карнавальные стихии в социуме, что приводит к революционным сдвигам в обществе. XX век показал, как в руководстве обществом могут использоваться эти праздничные, карнавальные закономерности, чреватые революционными катаклизмами. Правда, чаще всего общество в таком состоянии перестает подчиняться рациональному контролю тех, кто эти стихии развязал. В результате возникают такие следствия, которых никто не хотел. В целом, на фоне кажущегося прогресса управления в рамках техногенной цивилизации развертывается деградация процесса руководства, что связано с «расколдованием» мира (М. Вебер), в первую очередь   с ослаблением организующей роли религии. Ослабление ценностного потенциала руководства неблагоприятно сказывается и на возможностях социального управления. В итоге, XX век показывает, что руководство социумом «отстает» от тех объективных, неуправляемых социальных стихий, которые именно в новоевропейской цивилизации набрали невиданную силу. Речь идет не только о двух Мировых войнах, но и о волне революций и гражданских войн, прокатившихся по миру в XX веке и продолжающих свое движение в XXI. Наука – эта главная надежда новоевропейской цивилизации, все более и более теряет свой авторитет. Оказывается, что она сама по себе не способна разрешить проблемы руководства современным человечеством. Ученые уже не рассматриваются в качестве экспертов или «спичрайтеров» властителей, как это было в революционной Франции в конце XVIII в.: теперь же «что бы ученые ни делали, у них все равно получается оружие», в частности, психотронное. Стабилизирующие возможности науки, как оказывается, весьма ограничены по сравнению с тем разрушительным потенциалом, который в ней таится. Таким образом, редукция руководства к научному управлению не приносит плодотворных результатов. Надежда на то, что технологически можно разрешить основные проблемы организации социума, оказывается неоправданной. В связи с этим на первый план выдвигается фигура руководителя, его индивидуальность, исключительная важность которой для организации общества, так или иначе, чувствовалась всегда. Индивидуальность руководителя, его суверенная ответственность оказываются самым существенным моментом и в известном смысле гарантом руководства. Здесь же обнаруживается со всей остротой и основное противоречие руководства. Руководитель не может снять с себя ответственность за то, что он не в состоянии контролировать. Поэтому трагическая сущность фигуры руководителя, выявившаяся уже в архаике (скажем, как «жертва отпущения»), в новоевропейской цивилизации обнаруживается особенно остро. Субъект руководства как личность – это человек, идентифицированный с тем социумом, которым он руководит, и кроме того – человек, персонифицирующий этот социум, олицетворяющий его. Операция идентификации - необходимое условие бытия личности субъекта руководства. Подлинный руководитель «растворяется» в своем социуме, радуется его «радостями», печалится его «печалями». Для него интересы руководимого им коллектива стоят на первом, а свои собственные интересы, – на втором месте. Однако решающая операция, основная процедура, генерирующая руководителя, это не идентификация, а процедура персонификации. Руководитель это, прежде всего, человек персонифицирующий, т. е. – человек, представляющий тот социум, которым он руководит. Поэтому существенна символическая природа индивидуальности субъекта руководства. Руководитель в этом смысле всегда есть символ, имеющий непреходящее значение. Хлесткий постмодернистский тезис, что «Босс мертв. Мы больше не верим в руководителей», неверен по существу. Речь может идти только о замене руководителей одного типа руководителями другого типа, что постоянно происходило и происходит в социальной эволюции, но не о «смерти руководителя». Ситуация здесь такая же, как и со «смертью автора». Что же персонифицирует (представляет и символизирует) руководитель Он олицетворяет вершину в иерархической системе социума, т. е. он непосредственно целеполагает, формирует цели того или иного уровня социальной организации, соотнося их с ценностями. В то же время в его деятельности происходит персонификация выбора, – принятие решения. Это означает, что руководитель есть человек, ставящий цели и несущий ответственность за их выполнение. Руководитель исполнен веры, что именно его личная, индивидуальная активность может воздействовать на процессы, происходящие в социуме в направлении к ценностям. Социум, с точки зрения его веры, может быть превращен из целесообразной в целевую систему. В этом плане руководитель олицетворяет внутреннюю соборность социума, – его сущностную целостность и единство. В новоевропейской цивилизации, ориентированной на галилееву науку, проблема подготовки руководителей по существу редуцируется к формальному образованию управленческих кадров. Здесь не столько культивируются ценности руководства, а происходит информирование о технологиях управления. Весьма актуально для нас выявление особенностей руководства в России. Существенно то обстоятельство, что содержание руководства, его формы и технологии зависят от того цивилизационного контекста, в котором это руководство осуществляется. Здесь обнаруживаются два методологических инварианта, характерных для стран культурной периферии, к которой реально сегодня относится Россия. А. Тойнби называет две установки культурной периферии: иродианство и зилотизм.46 Иродианство как определенная социокультурная стратегия делает установку на то, чтобы «догнать и перегнать» центр. Зилотизм же объявляет, что у данного региона свой особенный путь, поэтому «догонять и перегонять» не нужно, а нужно выявить индивидуальные особенности своей культуры и смело реализовать свою неповторимость. В русской истории иродианству и зилотизму в известной мере эквивалентны соответственно «западничество» и «славянофильство». В «западничестве» проблема руководства особенно настойчиво редуцируется к проблеме технологии социального управления. В «славянофильстве» постоянно прорывается упование на необходимость «восстановления» русских традиций в руководстве, которые авторы ищут в своих интерпретациях русской истории. Особое внимание следует уделить социально-философскому анализу конкретных моделей специфики руководства в России. «Парадигма» российского руководства, построенная А. П. Прохоровым, не только содержательна, но и носит блестящую форму, продолжающую традиции Салтыкова-Щедрина.47 Согласно такому видению российское руководство пребывает в одном из двух состояний: 1) стабильность, застойность 2) нестабильный, аварийно-мобилизационный кризисный режим. В стабильном состоянии руководство осуществляется неконкурентно, административно-распределительно. В нестабильном состоянии система руководства становится агрессивно-конкурентной, принимающей, например, известные, хотя по сути до сих пор не проанализированные формы «сталинских репрессий». Эта конкуренция значительно жестче западной. Именно здесь и появляются, с одной стороны, такие яркие индивидуальности руководителей, как Г. Жуков или И. Сталин, и безликая масса «управленцев», которые во имя собственного выживания жертвуют своим лицом. В стабильном состоянии каждое решение высшего руководства влечет за собой тенденцию к консервации. Инновации, как правило, спускаются «на тормозах». В нестабильном состоянии руководство направлено на результат, соответствующий интересам системы в целом. В стабильном состоянии реформы невозможны. Чтобы достичь успеха, нужно перевести страну в нестабильный режим. Тогда наказания ужесточаются, скорость движения кадров стремительно увеличивается. В этой ситуации отдельному индивиду становится более выгодно ориентироваться на интересы страны, а не на свои личные интересы. Русская модель работает эффективно тогда, когда «лютость начальства», по выражению А. П. Прохорова, сопоставима с жестокостью внешнего врага. «Аварийное состояние» как и всякое «праздничное» по сути бытие, не может длиться долго. Население начинает уклоняться от государственных обязанностей, и система постепенно и незаметно для самой себя (особенно в условиях интенсивной идеологической обработки) сползает в застой. Руководящая элита «делает вид», что выполняет свои функции в полном объеме, т. е. будто бы функционирует в аварийном режиме, а исполнители «делают вид», что они эти непомерные требования будто бы выполняют. Компромиссы, связанные с тотальным лукавством и притворством, устраивают всех: народ получает спокойствие, а руководство получает в перспективе возможность перейти опять к аварийно-мобилизационным мерам. Особое место здесь занимает слой «управленцев», так сказать, государственных менеджеров, который опосредствует отношения власти и народа. «Историческая миссия» такого рода «управленцев» (чиновников) в России – быть буфером, т. е. преобразовывать невыполнимые требования законов в приемлемые «для жизни» правила. Российская чиновная бюрократия в этом смысле имеет «народный» характер. Взяточничество в такой системе не только неизбежно, но и необходимо самому обществу: без него социум не мог бы существовать. Парадоксальным образом, если чиновник не коррумпирован, то общество перед лицом власти беззащитно. Одной из ключевых задач, изменяющей основания самого этоса руководства, поэтому является постепенное преодоление «культуры бедности»,48 имеющей глубокие корни в российском менталитете и объясняющей многие проблемы руководства в России. Итак, если подвести итоги, то именно олицетворение социума руководителями различных рангов есть необходимое условие функционирования и развития общества. Между тем как в социально-философских, так и в социологических исследованиях феномен олицетворения и его роль в социуме до сих пор остается в тени. Е. В. Захарова Психосоматика в теории и практике исцеления  I. Вступление. Идея психосоматики является производной философии целостности, исходящей из неделимости человека на душу и тело. Перспективы философии целостности явно просматриваются и в медицинском, и в психологическом, и в духовном направлении, и их развитие зависит сегодня не только от взаимодействия экзистенциально ориентированной философской антропологии, феноменологии и феноменологической психологии, не только от анализа достижений западной медицины, но и от выстраивания преемственности с древними традициями целостного врачевания человека, такими как йога или гомеопатия. Проблема целостности – это проблема интеграции областей человеческого знания в целях не только специализированного лечения безликого телесного объекта, но исцеления неделимого существования. Несмотря на уже довольно давнее (в 20–30 гг. прошлого столетия) появление теории психосоматики в медицине и плодотворный отклик на идею психосоматики в психологии середины этого же столетия, в медицине, в большой части психотерапии и в общественном сознании господствует модель деления человека на телесное и психическое начала. Не раз отмечалось, что, будучи детерминистской и материалистической, концепция З. Фрейда в то же время исходит из представлений о психосоматическом единстве. Симптом для Фрейда – это ситуация, когда «душа мыслит телом».49 Тем не менее, понятие психосоматики и в психотерапии, и в медицине чаще всего связывается с определенного рода отклонением от нормы. В свою очередь норма лечения состоит в том, что медицина занимается телом, а психология – психикой. Традиционная аллопатическая медицина воздействует на «объективный» биологический организм, исходя из дуализма тела и сознания. Преобладание такого подхода имеет в настоящее время совершенно определенные основания, связанные с возможностью его массового применения, тогда как обращение к индивидуальной истории пациента требует большого количества времени, и подобный прием у врача является роскошью в условиях перенаселенности нынешнего человеческого мира. В таких направлениях медицины, которые предусматривают индивидуальный подход, как, например, в гомеопатии, существует и соответствующая оплата услуг специалиста. И эта оплата, и количество времени, необходимое для каждого клиента, не позволяют сделать эти услуги массовыми. Таким образом, реальное положение вещей обусловлено здравой необходимостью обеспечить большому количеству людей хотя бы минимальное медицинское обслуживание. Массовая медицина сегодня не может иметь иные основания, и настоящая ситуация «механизированного» обслуживания человека не подлежит осуждению, но обсуждению и постепенному изменению. Если говорить о перспективном преображении «философии лечения», она может менять направленность, переориентируясь от лечения тела к целению человека, опирающемуся на единство психического и соматического пространства. II. Материалы и методы исследования. Для раскрытия идеи духовно-телесного единства должен быть задействован материал как научного, так и религиозного характера, поскольку эта идея восходит к древним религиозным традициям, таким как христианство и йога. Канонические религиозные учения не рассматривают человека отдельно от Бога, но как его часть (в христианстве: люди – члены Христова тела; причащение телу Христа). Человек как часть внутри себя тем более не должен разделяться и дробиться, но быть приводимым к единству (не для себя – но для Бога). В христианстве тело, в смысле плоти, является не самостоятельной субстанцией, а лишь материалом преображения, рассматриваясь не само по себе, но только в отношении к Богу (и тогда это soma) или к самовольному бытию (и тогда это ничто, плоть, sarx). Разделение на тело и душу является не естественно присущим человеку, но следствием грехопадения. «Отличительная особенность религиозной антропологии заключается в том, что человек для нее – это тот, кто нуждается в спасении, то есть в восстановлении своей связи с Богом»,50 и эта связь восстанавливается через преображение земного тела, когда оно становится прозрачным для Божественных энергий, и дуализм духа и тела нивелируется через телесное воскресение в эсхатологическом будущем. Как замечает Митрополит Минский, «Аскетический подвиг не имеет ничего общего с борьбой духа против тела».51 Современная христианская антропология развивает идею телесно-духовной целостности в свете достижений биоэтики.52 Также индуистская йога не ставит задачу совершенствования тела или ума. Телесные практики позволяют «привести тело в состояние гармонии, чтобы его можно было превзойти и забыть».53 Что касается рационального ума, главного инструмента философии, он рассматривается лишь как одна из форм конструирования реальности. Своей основной задачей джняна-йога считает преодоление ограничений логического мышления. Мировоззрение и его философская рефлексия – лишь следствие логического конструирования и способ создания соответствующей онтологии. Приведение существования человека к целостности является главной целью йоги (от слова «йудж» – связывать; здесь: восстанавливать связь) – учения, которому большинство религиозных систем уступает по силе влияния на повседневность. В связи с этим интересны материалы Бихарской школы йоги, учитывая ее современную известность и использование ею разных направлений йоги – хатха-йоги, бхакти-йоги, джняна-йоги, крийя-йоги, карма-йоги – в разработке методик лечения различных заболеваний, вплоть до онкологии и сахарного диабета. Предваряя описание практик в изложении своего подхода к йога-терапии, Свами Шивананда Сарасвати, автор Бихарской школы, критикует принципы западной медицины: «Медикаментозные методы и способы лечения… не подкрепленные усилиями самого пациента, направленными на победу над причинами недугов, делают человека рабом, ибо не исцеляют его, а лишь устраняют некоторые последствия нарушений, коренящихся глубоко в личности человека, в его сознании. При таком лечении причины болезней не искореняются, и через некоторое время дают ростки тех же, а иногда и еще более замысловатых патологий. И снова требуется внешняя сила. Так страдалец попадает в прочную зависимость от некоего внешнего благодетеля – врача или целителя».54 Хатха-йога рассматривает тело как инструмент, который нужно поддерживать в наилучшем состоянии, что позволит стабилизировать благоприятные состояния сознания, сопровождающие его преображение, и в итоге восстановить связь между несколькими пластами человеческого бытия: праническим (энергетическим) телом, физическим телом и умом. Современная философия медицины и психотерапия также предлагают различные модели интеграции психического и физического, построенные на внедрении в психотерапию телесных практик и, с другой стороны, на введении в поле медицинской картины болезни реальности психического переживания. Например, К. Фельтхэм предлагает понятие «воплощенного мистицизма», подразумевающее внимание к культурной и социальной обусловленности внутренней картины болезни и использование результатов религиозных психофизических практик.55 Фельтхэм проводит последовательную критику различных моделей психотерапии, старательно «обходящих» тело стороной, среди которых главным примером является психоанализ. У. Месснер выдвигает свой вариант соединения принципов нейробихевиоризма и психоанализа в подходе к целостному self.56 Целостный подход к человеку приемлет, например, гомеопатия, для которой картина исследования выявляет взаимосвязь психического и физического в человеке. В гомеопатии нет понятия «больной» и «пациент», а есть типы ориентации человека в мире, важной частью которых является индивидуальное переживание. История гомеопатии насчитывает более 300 лет и берет начало в философии алхимии, в открытиях врача Парацельса. Современным выражением холистического подхода является и так называемая «нарративная медицина», а также феноменологическая и экзистенциальная психотерапия. Например, терапия Dasein-анализа (DA therapy) предусматривает в качестве основного своего метода «понимающий разговор» (understanding conversation).57 Такие подходы демонстрируют попытки проникнуть в субъективный мир болезни посредством его понимания и уважения к нему (respect) и найти нити, привязывающие болезнь пациента к его индивидуальной истории. Для терапии в таком случае вопрос состоит не столько в том, существует ли психосоматическое единство, сколько в том, как выстраивание этого единства может быть использовано для помощи пациенту. Во многих практиках речь и невербальное выражение пациента служат таким феноменологическим «зеркалом» внутренней субъективной картины болезни. III. Результаты и их обсуждение. Рассмотрим некоторые методологические следствия холистического подхода в медицине и психотерапии. Внимание к внутренней реальности переживания клиента приводит к мысли об интеграции патологического в пространство диалога и понимания. Основатель гештальт-терапии Ф. Перлз, родоначальник трансперсональной психологии С. Гроф с самого начала своего творческого пути говорили о непродуктивности дихотомии патология-норма (Перлз) и о неэффективности использования клише «измененное состояние сознания», обозначающего аномальный феномен (Гроф). Ф. Перлз критиковал не только узкое использование понятия психосоматики в медицине (если тело реагирует на психическое состояние, это рассматривается как патология), но и вообще подход к болезни как к состоянию объективной патологии, которая подлежит исправлению механистическим воздействием на тело или манипулированием психикой. Здесь мы подходим к важной теме для современного психосоматического пространства – теме болезни. В. Лехциер писал о медикализации культурных значений болезни, не оставляющих места для моральных или религиозных ее истолкований.58 Такие эффекты созвучны основной характеристике роли больного – пассивности: «В хирургических и фармакологических формах лечения пациент может быть совершенно пассивным, и чем он пассивнее, тем лучше»,59 – отмечает Ф. Перлз в «Практике гештальт-терапии». «Фармакологические обезболиватели оказываются средствами частичного “вычеркивания” актуальности человека, в данном случае, актуальности боли».60 Болезнь как аномальное состояние, как бессмысленное страдание, лишенное в светской культуре значения, которое придавал ей религиозно-сотериологический контекст, будь то идея наказания, греха или кармы, не требует личного усилия, действия «изнутри» болезни, которое заменяется внешним воздействием врача-спасителя. Болезнь, лишенная личного осмысления, не может дать энергии, преобразующей мир. «Если самосознавание бесполезно, тогда и страдание пациента бессмысленно, и его вполне можно заглушить аспирином, пока терапевт-хирург оперирует его пассивность»,61 – писал Перлз. Закономерно, что у «больных» часто не хватает энергии даже на то, чтобы соблюдать предписания пассивного лечения. Тело для пациента, особенно для хронического больного, становится врагом, досадным объектом, причиняющим страдание, – объектом, с которым пациент себя разотождествляет. Лечащийся не хочет процесса лечения, а хочет снятия симптомов. В современном обществе лечение, цель которого состоит в ликвидации болезни, является нормой, и правило здравого смысла обязывает не только вовремя прибегать к медицинскому лечению, но и предотвращать заболевание мерами профилактики. Такое «избегающее» значение болезни, однако, не всегда было и не всегда является очевидностью. В романе «Анна Каренина» Л. Н. Толстого мы читаем: «После внимательного осмотра и постукиванья растерянной и ошеломленной от стыда больной знаменитый доктор, старательно вымыв свои руки, стоял в гостиной и говорил с князем. Князь хмурился, покашливая, слушая доктора. Он, как поживший, не глупый и не больной человек, не верил в медицину и в душе злился на всю эту комедию».62 Даже не поддерживая какие-либо конкретные культурные или социальные значения болезни, можно сказать, что современная западная цивилизация прошла путь от врачевания души к медикализации тела, к фобии болезни и боли. Тем временем, для современного человека, находящегося под «анестезией социального поля»,63 боль более чем когда-либо может сигнализировать о нехватке соприкосновения с природой и с собственными чувствами. Но социальная реальность настроена не на использование энергии боли, прислушивание к ней, а на избавление от нее. Человек стремится заглушить боль, чтобы не выбывать из социальной динамики. Боль пугает, потому что никто не знает, как в ней быть. Ни общество, рассчитанное на «здоровых» членов, ни медицина, призванная обратить больных людей в здоровых, не помогают переживанию опыта боли, его осознанию и интеграции. Боль превращается в атрибут патологии. Сегодня исследователи рассматривают проблему болезни и больного через субъективное значение боли; субъективный фактор становится основной почвой для поиска исцеления. Как считал Ф. Перлз, в боли конденсируется индивидуальная история переживаний. Субъективный контекст боли и болезни включает социальный, культурный и индивидуальный уровни. Существует, например, мнение о том, что болезнь представляет собой социальный конструкт,64 формирующий представления о «ненормальных», негативных состояниях, подлежащих лечению. Современные попытки концептуализации болезни учитывают «уникальные аспекты заболеваний»: эмоциональное состояние, повседневные задачи существования в болезни («day-to-day tasks of living with illness»), бытие хронического больного в культуре «здорового» общества, разрешение интерактивных паттернов в отношениях с семьей65 и т. д. Чешский исследователь Петр Коба осуществляет феноменологическое рассмотрение болезни и патологии не из перспективы нормативных идеалов здоровья, а из философского анализа природы соотношения зла и болезни. Коба критикует хайдеггеровскую посылку о том, что болезнь есть лишение некоторых возможностей бытия-в-мире; о том, что каждая болезнь – это потеря свободы.66 Всякое патологическое нарушение трактуется М. Хайдеггером как род нехватки. Коба отмечает, что у Хайдеггера, как и в целом в современной западной культуре, болезнь понимается негативно, в смысле лишения возможностей. По сравнению со здоровьем, болезнь есть недостаточный модус бытия.67 Коба указывает на то, что болезнь может не только сокращать возможности, но и открывать, провоцировать те возможности и способности, которые в «здоровом» состоянии недоступны. Так, менингиальный сифилис вызывает всплеск интеллектуальной деятельности, а потеря зрения обостряет слух. Коба считает, что хайдеггеровская трактовка болезни противоречит базовой феноменологической максиме, согласно которой все явления должны быть представлены в своем собственном свете. Он предлагает выявить исходное значение болезни путем редукции предпосылок, на основе которых болезнь представляется недостатком здоровья. Используя философские предпосылки Ф. Шеллинга и Ж. Делеза в интерпретации зла и индивидуальности, Коба в качестве фундамента для понимания болезни берет феномен страдания, как не просто знаменующего недостаток здоровых функций, но и формирующего сущность человеческой жизни. Коба субстанциализирует болезнь, придает ей онтологический статус одного из состояний существования. Если болезнь воспринимается как нехватка здоровья, недостаток, человек пытается игнорировать ее или чем-то заполнить. В том случае, когда состояние болезни представляется самостоятельным, появляется возможным увидеть ресурс болезни и использовать его, прислушиваясь к ее экзистенциальной значимости и ассимилируя ее в существовании «здесь и сейчас». Болезнь в таком случае понимается не как помеха жизни, а как ее актуальное состояние. Установление связи с жизненным состоянием пациента помогает ему переносить страдание, «быть в боли», разделить с другим субъективное переживание своей особой, трансформированной болью жизни, т. е. сделать это переживание из субъективного интерсубъективным. Однако возникает правомерный вопрос о том, как все это может практически помочь в излечении больного, как соприкосновение с душевными переживаниями пациента выведет его из боли, избавит от страдания Подобные вопросы заставляют обратиться к проблеме психосоматики. «Психосоматическое заболевание» является особой категорией заболеваний в научной системе медицины. Именно понимание психосоматики показывает, насколько глубока дихотомия тела и сознания, укорененная в культуре. Дуализм психики и тела, или тела и сознания, выступает критерием «нормальности» в терапевтической практике. Независимость как психически здоровая установка рассматривается многими профессионалами медицины как психофизический параллелизм, присутствие четкой границы между душевным и телесным, тогда как стирание этой границы заставляет душу «говорить языком тела», вызывая психосоматическую патологию: «Обретение независимости в физиологическом, телесном понимании – это отделение души от тела, переход к относительно автономному их существованию, процесс возникновения и поддержания относительного психофизического параллелизма. Любые нарушения закономерного процесса отделения психики от тела, обретения психологической свободы и независимости приводят к разного рода проявлениям психосоматической патологии. В широком смысле к ней можно отнести почти все болезни, не связанные прямо с внешним причинным фактором (травмой, инфекцией и т. д.)».68 Медицинское понятие психосоматики предполагает соматическое отклонение, причиной которого является психическое расстройство. Таким образом, психосоматика в медицине отсылает полностью к области патологии. В этом понимании психосоматика обозначает болезнь. На недостаточность такого взгляда указывают многие специалисты: ведь «при таком подходе за рамками научного анализа оказалась обширная область психосоматических проявлений в норме».69 «Психосоматические заболевания» относят к области феноменологии психопатологии.70 У. Месснер отмечает, что сам термин «психосоматика» обычно подразумевает дуалистическое деление на тело и сознание, которые, будучи в принципе разделенными, каким-то образом взаимодействуют.71 В. В. Николаева, профессор кафедры нейро- и патопсихологии МГУ им. М. В. Ломоносова, в качестве причины, обусловливающей узость применения понятия психосоматики, называет склонность отождествлять человеческое в человеке с областью психики, а телесность относить к биологическому условию развития психики.72 Профессор рассматривает телесные феномены с точки зрения их социокультурного регулирования и моделирования телесности через систему социальных значений и ставит проблему вычленения нормальных психосоматических феноменов, что позволит рассмотреть за психосоматическим симптомом (патологическим проявлением) здоровую, индивидуально выраженную, функцию социального приспособления. Иными словами, есть необходимость искать психологический смысл симптома для выявления его социальной роли. Например, одышка может быть способом привлечения внимания, установки коммуникации. Е. Д. Соколова считает «соматизацию» естественным, хоть и крайним способом защиты личности в современных условиях давления цивилизации. Избежать следования многочисленным социальным нормативам, заболев, – значит, применить социально-приемлемый способ защиты. «Уйти в болезнь» более естественно, чем «признать (перед собой и другими) свою некомпетентность и социальную несостоятельность».73 Многие ученые отмечают, что психосоматика, характеризующаяся стабильными болевыми симптомами, не подтверждаемыми или подтверждаемыми на соматическом уровне, связана с недоверием человека к окружающей его среде. Человек не верит в то, что контакт со средой может привести к удовлетворению его потребностей и «сублимирует» энергию желания в боль, контактируя со своим телом как заменителем среды и одновременно инструментом получения безопасного внимания среды: «Субъективная картина болезни систематизирует в сознании больного наблюдаемые им симптомы, логически связывает их с умозрительной причиной болезни, возлагает вину за нее на определенную ситуацию или на определенных лиц».74 Свой путь работы с субъективной картиной болезни предлагает гештальт-терапия, феноменологически ориентированная психотерапия. Этот вид психотерапии основан на понятии целостности (нем. «Gestalt» – целостная структура, существенные свойства которой нельзя понять путем суммирования свойств ее частей). В целостность включен сам живой биосоциокультурный организм, часть среды, с которой он соприкасается, и граница контакта между ними. Такой «гештальт» постоянно находится в движении, так как организму присуще свойство приспособления. Гештальт-терапия рассматривает болезнь как актуальный процесс жизни, а не как что-то застывшее, досадно прерывающее «нормальный» ход вещей. Терапевт проясняет индивидуальный экзистенциальный смысл страдания, используя его энергию, которая в пространстве жизненного сценария клиента тратится на сопротивления и подавления потребностей. Трудность, с которой сталкивается терапевт, заключается в том, что человек обычно рассматривает большую часть своего опыта как само собой разумеющееся, правильное поведение, нарушаемое нежелательными неприятными ситуациями, которые он хотел бы устранить, не меняя общего фона, а лишь найдя причины «неполадок» и ликвидировав их. Человек разделяет свой опыт на части, которые связаны с проблемой, и части, которые не имеют к ней отношения и не подлежат изменению. В пределе эта ситуация жесткого раскола проявлена в отождествлении болезни только с физическим планом бытия, с определенными частями тела, и в стремлении избавиться от симптомов, «мешающих» жизни, с которой «в общем» все в порядке. «То, как пациент разговаривает, дышит, движется… выражает презрение, ищет причины и пр., кажется ему очевидным, лежащим в его конституции, природе»,75 – замечает Перлз. Ретрофлексия как механизм психологической защиты, часто обусловливающий психосоматические заболевания, производит раскол организма на конфликтующие части, при котором либо одна часть устанавливает диктатуру над другой, либо одна из частей не осознается, отчуждается. При потере чувствительности к части самости, выражающей определенные потребности, для удержания потребностей вне осознавания может быть используем мышечный зажим (например, сдерживание дыхания для подавления эмоций), в перспективе могущий стать «слепым пятном» в теле, потерявшим физическую чувствительность. Так организм избавляется от склонности чувствовать повреждения и постепенно перестает эмоционально реагировать на окружающее. Если взаимодействие с объектами среды становится слишком опасным, агрессия организма направляется на самого себя, а мышечные движения имитируют заменяемые объекты. Часть личности заглушается, но борьба продолжается, перестав быть осознаваемой. Конечный результат этого – «неизбежное более или менее серьезное психосоматическое заболевание: ухудшение ориентации и манипулирования, боли, слабости, или даже регенерация тканей».76 Например, головные боли – это ретрофлексированная двигательная активность. «При головной боли лучше принять ответственность, чем аспирин, – советует Ф. Перлз. – Лекарство временно притупит боль, но не разрешит проблему. Сделать это можете только вы».77 Ф. Перлз и его последователи интерпретируют боль, отвращение и другие негативные переживания, которые вызывает болезнь, как закономерно проявляющиеся функции организма, посредством которых природа привлекает внимание человека к тому, что требует внимания: «Вы должны научиться переживать, если это необходимо, боль и страдание, чтобы разрушить и ассимилировать патологический материал, содержащийся в симптоме. Реинтеграция разделенных частей всегда содержит конфликт, разрушение и страдание».78 При таком подходе физиологические процессы не могут быть отделены от психологических, и деление на психосоматические и соматические заболевания теряет всякий смысл. Очевидно, что там, где есть психика, есть и соматика – элементы, составляющие целое, между которыми невозможно установить причинно-следственные отношения. Основатель гештальт-терапии дает такое определение психосоматики: «С нашей целостной точки зрения, избегающей ловушки причинности, психосоматическим является такое событие, в котором грубое физическое нарушение больше бросается в глаза, чем нарушения умственного или эмоционального плана. Законы поддержки, контакта и прерывания применимы ко всем уровням; невозможно провести границу между психосоматическим проявлением и психосоматическим заболеванием».79 Разделение психического и физического, ума и тела, психики и соматики Перлз считает совершенно искусственными, а сосредоточение на одной из сторон дихотомии означает поддержание невроза. Вместо этого гештальт-терапия предлагает человеку использовать энергию блокирования потребностей, попробовать пережить то, как субъект сам создает себе, например, головную боль. Локализация боли, концентрация на ней, а не избавление от напряжения создает возможность контакта человека с собой. Переживание боли может привести к обнаружению непроизвольно производимых мышечных зажимов в определенных эмоционально окрашенных ситуациях. Перлз трактует психосоматический симптом как частичную вовлеченность человека в жизненную ситуацию, которую можно трансформировать в целостное выражение себя, в полную вовлеченность. Лечением при этом является расширение области осознавания. Задача терапии – сделать доминирующими поведенческие реакции, свойственные здоровой саморегуляции организма, которые должны заменить болезнь как критическую, «аварийную» способность организма к восстановлению контакта со средой: «Болезнь – это незавершенная ситуация, она может быть завершена лишь смертью или излечением».80 Болезнь – это еще и новый жизненный интерес, требующий внимания и интерпретации. Трактуя боль как сигнал угрозы какой-то части организма, методика исцеления, разработанная «гештальтом», предполагает необходимость подчиниться сигналу и погрузиться в страдание. Перлз настаивает на том, что во время обострения боли человек не должен заниматься другими делами, – он должен переживать боль. Таким образом, акцент переносится с лечения на сам процесс болезни, принимая переживание вместо подавления. IV. Выводы. Представление о телесности как о культурно и психологически детерминированном явлении открывает большой простор для осмысления психосоматического единства и активной роли субъекта в его регулировании. В таком случае психотерапия становится не инструментом устранения болезненных телесных симптомов, а путем совместного с пациентом овладения смыслом психосоматических проявлений и их трансформации. Успешный опыт экзистенциальной и феноменологической психотерапии, в частности, гештальт-терапии, показывает, что психосоматика есть не побочная патологическая реальность, а характеристика основополагающей целостности существования, отсылающая к онтологическим структурам бытия человека. Гештальт-терапия на сегодняшний день имеет историю успешного лечения заболеваний с явными соматическими проявлениями и являет яркий пример эффективности холического подхода, выраженного в терапии «индивидуального принятия ответственности» за субъективное значение болезни. П. В. Корытин
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11