Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Из воспоминаний Лидии Павловны Семеновой




Скачать 452.79 Kb.
страница1/3
Дата06.07.2017
Размер452.79 Kb.
  1   2   3
Из воспоминаний

Лидии Павловны Семеновой1

Я была в семье шестой и последней. Родители мои — Павел Петрович и Матрена Николаевна2. Семья простая крестьянская и благочестивая, особенно мама, она была истово верующей, с детства мечтала стать монахиней. Две ее сестры, тетки мои, были монахинями в небольшом монастыре в Ростове3, но маму все-таки выдали замуж. Она и в замужестве все порывалась уйти в монастырь, но отец не пустил. Постоянно ходила в церковь, не пропускала ни одного праздника в Варницах, или в Ростове, тогда ночевала у сестры своей, или в Ильинской церкви в своем родном селе Шурсколо, там она раньше на клиросе пела. Ходила и на крестные ходы с Чудотворной иконой Владимирской.

Я была, как мамин хвостик, всегда с ней, куда она, туда и я: она в церковь, и я с ней; в гости, и я с ней. Была нежеланная, а вот пригодилась, — всех проводила, всех…4 Помню, как праздновали Богоявление в Ростове. Крестный ход шел, красивая такая процессия, с хоругвями, иконами к Иордани на озеро Неро. После освящения воды там запускали голубей. Пел хор, а потом духовой оркестр играл тропарь и кондак. Некоторые бросались в воду, их потом укутывали в шубы и в санях увозили (тут же ожидали лошадки запряженные). Еще помню, как летом шли крестным ходом с чудотворной иконой Богородицы. Из Суздаля в Ростов пешком. Звон-то какой!.. Все прикладывались. Встречало духовенство, обходили с иконой вокруг города. Во всех селах, деревнях служили. Икону носили на таких носилках, знаете, икона большая, по очереди менялись. Народ под иконой проходил у собора. Было хорошо!

Мама моя хорошо знала владыку Иосифа5, часто бывала на службах в Спасо-Иаковлевском монастыре, где владыка был настоятелем. И когда его выслали, она все переживала за него. И о царе переживала!.. Мама царя видела, когда он в 1913 году в Ростов приезжал, и владыка Иосиф его в монастыре встречал. Народу была тьма! А крестьяне, чтобы давки не было, живую цепь сделали. Царь идет, смотрит на них и прослезился — они стоят уставшие, лица обветренные. Потом один кто-то из их деревни к царю в вагон добрался с каким-то прошением о земле, и царь подписал. Вот как было просто…

Помню, как после революции монастырь в Варницах6 закрывали. А какой был монастырь! Ограды и четыре башни, колокольня, большие здания, дом для паломников. Мы ходили обычно в приходскую церковь, а в монастырь — по праздникам. Потом монастырь закрыли, церковь сломали, башни монастырские, колокола сбросили. Ведь ума не надо — ломать-то. Когда колокола сбрасывали, мама моя плакала, так переживала сильно. Одного, кто сбрасывал, прижало, и он погиб. А когда всех стали загонять в колхоз, мама наотрез отказалась. Вся семья вступила, а она твердила: «Я ни за что!»

Я сначала в сельскую школу ходила, четыре года ходила, а с пятого пошла уже в школу в Ростове. Снимала там уголочек у знакомых, кроватку... Изучали обычные предметы, математику, русский, географию, немецкий, безбожию еще тогда особо не учили. И не заставляли ни в пионеры, ни в комсомол. На службы ходила в ростовские церкви, главный Успенский собор был еще тогда открыт. Когда закончила семилетку7, поехала в Питер8. К тому времени брат Николай уже был там и сестра Таисия. Меня туда никто не звал, но почему-то двоюродная сестра, которая вернулась в Ростов, вдруг сказала мне: «Поезжай, тебя там звали». А никто и не звал. Чего это ей в голову взбрело? Приехала, мама как раз там была у брата в гостях, как увидела меня, ей худо сделалось. Голод, холод, работы нет. Брат с сестрой голодные, на карточках сидят , их ведь только в тридцать пятом отменили. Но и в Ростове делать было нечего, работы не было. Так я и осталась в Питере, стали мы жить втроем в одной комнатке. А комнатка была прямо в доме у настоятеля церкви Троицы в Лесном, протоиерея Александра Советова, близкого человека и духовника митрополита Иосифа. Это интересно получилось!


Советовы
Брат попал туда через отца Анатолия Согласнова, земляка, он был родом из наших же мест. У него в нашей деревне Уваиха жила тетка, и он, тогда еще Алексей, раньше частенько приходил к ней. Двоюродный его брат Леонид Иванов жил в Петербурге. Алексей поехал к нему, учился в институте, но не закончил, потом принял монашество и священство, кажется, он кончал духовную семинарию. С детства был молитвенником, все по монастырям ходил. А брат мой Николай тоже первое время, когда приехал в Питер, ночевал у Леонида. В коридоре на сундуке — места больше не было. И вдруг жена этого Леонида говорит брату: «Слушай, Николай, ведь отец Анатолий-то здесь. Ты же его знаешь, мальчишками-то гуляли вместе в деревне. Вот он находится там-то. Он иеромонах, служит, у него много знакомых». Брат и поехал, туда "девятка" ходила и двадцать пятый трамвай.

Вышел на Большой Спасской, видит, идут бабушки с обедни. Он у них спрашивает, где здесь церковь. «А вот прямо иди и вот по этой стороне». Пришел в церковь, служба уже кончилась. Позвонил, открывает Николай Васильевич9, — он был там сторожем и уборщиком, лампадочки зажигал, — смиренный такой. Разочаровался в советской жизни, а был инженером, может, даже партийный. Рассказывали, что он ночью прибежал в церковь и сказал: «Возьмите меня, я все бросил. Хочу вам служить». Потом его арестовали10. И вот он открывает, спрашивает: «Вы к кому? Я сейчас спрошу. А Вы откуда?» Потом дверь открывается: «Идите, он Вас ждет». А отец Анатолий вышел из пономарки в церковь. И так он рад. Свои! «Николай Павлович, как это, как?!» А Николай: «Вот так батюшка, хоть уезжай». Он: «Нет-нет, я тебе найду. Хочу, чтобы ты рядом со мною был. Вот тут Советов живет, настоятель11.

А в его доме была комнатка, восемь метров, холодная, можно сказать, летняя. Но мы и ей рады! Тогда был домоуправ, прописывали просто безо всяких, как частники. Прямо рядом с церковью, через один дом — вот Гражданский перейти и прямо второй дом. Церковь была дом сорок, а у нас дом сорок четыре. Дом деревянный, двухэтажный. Во дворе гамак был повешен. Тихо, сосны, как за городом, лес прямо — так и называлось Лесное, почти дачное место. В войну дом сломали на дрова, место долго пустовало. Я все ходила там мимо на кладбище, сосенки долго оставались нетронутыми. Потом такую громаду построили, угол проспектов Непокоренных и Гражданского (до революции это было пересечением дороги в Гражданку и Большой Спасской улицы). Сосны эти спилили… И все… Да, а было хорошо!.. Кладбище Богословское в двадцати минутах ходьбы, помню, как покойничков везли на лошадке: если белая лошадка, то черной покрыта сеткой (попоной), если черная лошадка, то белой. Идут все пешочком сзади, тишина — ни шума, ни гама. Там была церковь Св. Иоанна Богослова, в войну ее сломали. Мои там похоронены. Мама — в тридцать пятом, папа — в сорок восьмом, сестра — в пятьдесят первом и брат — в восемьдесят втором году.

Ну, годы-то тяжелые, конечно, были, — все карточки, на работу не устроиться. Брат приехал в тридцатом, потом сестра, а я в тридцать втором. Но Бог посылал нам все через отца Анатолия. Меня через его прихожан устроили табельщицей на завод, потом я пошла учиться в техникум. Брат Николай сразу сказал мне, что ходить нужно в деревянную, иосифлянскую, а в каменную, "сергиянскую", которая рядом с ней, нельзя12. Я особо и не вникала, просто послушалась, ведь я ничего не знала. Проповеди были запрещены, никаких учений. Закона Божьего уже не было в школах, и не просвещал никто. Вот я была на квартире священника, так почему бы ему книг-то мне не дать? Я ведь понятия ни о чем не имела. Нет, чтобы — почитай то, другое! А у самих-то книг полно! Нет, он только позовет и на глобус указывает: «Лидочка, покажи, где Англия, покажи то…» Вот, пожалуйста, и все. А матушка его: «Да, батюшка, да зачем ты ее все спрашиваешь?» А он на это ничего не говорил. А как-то на кухне, когда я его мать спросила про обряд прощения в Прощенное воскресение, и она мне стала объяснять, он вдруг ей: «Мама, зачем Вы ей это рассказываете?» Не знаю, почему, может, думал, что я это несерьезно, в насмешку спрашивала.

Отец Александр13 все лежал, астма у него была. Все лежал… Болезненный был, матушка ему и уколы сама делала. Татьяна Карловна14, красивая такая, немка, по-русски говорила прекрасно. Как придут ночью с обыском, по стенкам стучат, а матушка голосит: «Ой, да что вы, что вы!.. Батюшка такой больной! "Ти-ти-ти" (Лидия Павловна искусно голосит). Он не может», — просила матушка. И не забирали его. А мать его, Марью Александровну, раз забрали. Он плакал, кричал: «Мамочка!» У нее была комната в другом месте, на Васильевском. Они и говорят: «Мы ее отпустим, только проверим, что там в комнате». Сейчас, отпустят они… И не отпустили. Но она не так долго отсидела, выпустили ее все же, она была старенькая. Отец Александр был духовником владыки Иосифа15. И они ему в ссылке помогали, помню, как матушка говорила: «Владыке Иосифу послали посылочку!» Сами-то они не ездили, а посылки часто посылали. Отца Александра ни разу не забирали, хотя часто приходили по ночам к ним, и мы слышали. Отец Анатолий Согласнов не доверял отцу Александру, он что-то чувствовал и к нам лишний раз не приходил, как сам говорил, из-за Советовых. Не взяли отца Александра и когда арестовали отца Анатолия и многих из прихода16.

В тридцать пятом году отец Александр исповедовал маму, когда она приехала лечиться, но никто не знал, как лечить (у нее был рак пищевода). Вот она перед больницей исповедовалась, отца Анатолия-то уже не было. Отец Александр маму уважал, раньше, когда она гостила, он ее навещал, и они беседовали. Мама была ревнительница православия, духовенство к ней всегда уважительно относилось. Еще раньше и ростовские батюшки к ней обращались по разным вопросам, часто у нас в доме бывали. А когда в Питере мама гостила у брата в первый раз, то отец Александр сразу же ее хотел в "двадцатку" ввести. Очень настойчиво предлагал, и она было согласилась, да брат вовремя спохватился и отговорил. А то не миновать бы ей неприятностей. Когда мама умерла, Советовы нас позвали, отец Александр вечером отслужил панихиду. А отпевали в церкви уже другие священники, Советов написал им записку с просьбой отслужить погребение по всем правилам. Отпевали хорошо…

Потом Советовы задумали меняться. Матушка этим, конечно, занималась. Пятикратный обмен! Как нам повезло! И вот мы с братом и сестрой получили в двухэтажном доме у Политехникума комнату в четырнадцать метров! Теплая! Под ней столовая, магазины, кино на первом этаже. А то мы ведь замерзали в той летней-то комнатке, примусом отапливались. А зимы-то какие были холодные тогда! До сорока градусов мороза… Вот, разменялись! А нам и нести нечего, не то что везти. Связали свои немудреные пожитки в узелочки и пошли. Так что не переехали, а перешли» (Лидия Павловна весело смеется). А вскоре отец Александр ушел к "сергианам" в Сампсоньевский собор и там уже служил. Это здесь он все лежал больной, а отец Анатолий служил каждый день и рад был служить. А там — давай, твой черед! Потом во время войны они были эвакуированы в Казань, он там и умер. Матушка вернулась в Питер. Как-то и к нам приходила, нашла нас, жила она у родственников. Брат слыхал позднее, что в храме князя Владимира отпевали матушку отца Александра Советова.

Иеромонах Анатолий (Согласнов)17
Он очень любил служить и служил ежедневно. Составил хороший хор, было четверо певчих. Народу на службах было полно. Наша церковь деревянная, а рядом каменная "сергианская". Мы пойдем крестным ходом, и они идут. У нас народу! А у них почти никого нет, хотя и какой-то митрополит к ним приезжал. Арестовали отца Анатолия осенью, всегда это происходило осенью, к этим бесовским праздникам. Помню, накануне ареста он меня благословил иконочкой Св. Лидии, мне ее одна из певчих в храме, Ольга, написала, она была художницей. Я попросила батюшку освятить ее. Отец Анатолий взял в алтарь, и неделю она была в алтаре. Я шла по пути мимо церкви, ну, думаю, зайду, надо насчет иконки узнать. Спрашиваю отца Анатолия. Он: «Сейчас-сейчас». Вынес, окропил, освятил и благословил, и вот я взяла. А через два или три дня его забрали18.

Осудили его19, и он был отправлен в лагерь в Лодейное поле (Свирлаг). Он убежал, его поймали и тогда послали далеко, где-то он был на Дальнем Востоке. Кажется, он писал кому-то, что близко граница, рыбку, мол, ловлю и думаю перебраться в Китай, наверное, на Амуре ловил. О дальнейшей его судьбе ничего неизвестно. Как-то пришел к его сестре человек, сидевший вместе с отцом Анатолием. У незнакомца закончился срок, и отец Анатолий попросил его заехать в Ростов и дал адрес сестры. А она: «Не знаю, не знаю». Потом жалела, все спрашивала: «Ну, как там Алексей? Есть что от него?» Все выспрашивала меня, когда я приезжала. Конечно, ничего! А ведь тот человек говорил ей: «Он просил меня передать о его судьбе». А она: «Нет, нет, ничего не знаю». Боялась… Знаете, она врачом была, потом все сокрушалась, говорила, что не сообразила тогда хотя бы послать его к ссыльной монахине Димитрии. Я в своих молитвах поминаю отца Анатолия как мученика.


Лигор и матушка Анна
Потом прислали отца Павла (Лигора)20. Он был иеромонах из Сергиевой пустыни. Хотя он и поминал митрополита Иосифа, но все поняли, что церковь изменилась. Наяву было, что и певчих, и многих из "двадцатки" через него забрали. Был такой случай с одной знакомой. У нее мать была инокиня Серафима и к этому Павлу (Лигору) пошла на исповедь, думала, что он — истинный. А он спрашивает на исповеди:

— Как вы к власти относитесь?

— Ой, батюшка, терпеть не могу!

— Можно я к вам приду? Побеседуем…

Она дала адрес. Приходит домой к дочке, рассказывает. А та: «Мама, да что ты сделала?!» Сейчас же отправила ее в Москву. А на другой день или даже в ту же ночь за ней пришли. Представляете? Это во второй половине тридцатых годов было, до войны.

Еще была такая матушка Анна. Отец Павел (Лигор) ее разыскал, а она напугалась, — все уже знали и боялись его. Он пришел к ней и как бы раскаивался в том, что сотворил и плакал. Но она говорила: «Откуда я знаю, искренне ли это было или нет. Страх какой я напугалась». Все знали, что он предатель… Матушка Анна была очень мудрая и духовная, ее почитали, считали блаженненькой. Последние годы она ходила по людям, как-то встречаю я ее, поздоровалась, а она говорит: «Я сегодня пойду к тебе». А я думаю: «Боже, ведь я же не одна! У нас же в коммуналке одна комната. А у нее раны гнойные, ноги гнили. А у моей сестры такое обоняние! Условий никаких нет, пока на керосинке воду подогреешь. Что я буду делать?» Но не можешь отказаться. И я взяла ее… Волнуюсь, в то время, в воскресенье, сестра была у брата. Матушка Анна спрашивает:

— Ты что, боишься сестры?

— Ну, не боюсь…

— А она не придет.

И, правда, сестра не пришла. Никогда не оставалась у брата, а тут вдруг осталась. На утро ушла я на работу, а матушку оставила. Ну, думаю, сестра Тайка придет, с ума сойдет — лежит на кровати бабушка. Написала сестре записку. И удивительно, как сестра смирилась… Помогала ухаживать, ничего, только мне говорила, что ей дышать нечем, — запах. Но терпела. Через неделю матушка говорит: «Вези меня домой». Комнатка у нее какая-то была. Потом мы как-то потерялись, она у кого-то жила, о кончине ее точно не знаю.

Во время войны, в 1943 году, причт с приходской общиной Троицкого храма перешли в Московскую патриархию. Приехал Алексий (Симанский)21 и резко говорил, что он, Павел Лигор, был монах, а потом женился на певчей, что он теперь не Павел, а Петр. Все в одно время произошло, и предательство, и женитьба. И было у него трое детей. После этого Лигор все еще продолжал на дому служить, и некоторые ходили. Мать у него была схимонахиня, недалеко от моих была похоронена на Богословском. Он ходил к ней, и там мы его иногда видели и боялись его — у него взгляд такой…
Война и работа
С началом войны Авиационный завод, на котором я работала, эвакуировали в Нижний Тагил. Я не хотела ехать, но брат Николай понуждал, пришлось выехать. Сведений о брате и сестре не имела, так волновалась и тосковала... Как-то получила разрешение на выезд, с завода меня отпустили, и поехала на родину. А ведь война… Расписания нет, поезда толком не ходят. Как-то добралась до Перми, там чудом села на какой-то поезд — куда он шел, неизвестно. Все бегут на поезд, говорят до Кирова дойдет. Доехали, а там он и дальше идет, вроде бы в Москву. Вагон летний, холодный, туалета не было, можно было только там, где остановится... Но лишь бы ехать… Так неделю ехала... А еще разболелась... Проверяли, ходил какой-то, все говорил мне — на следующей станции выходите. Но я все-таки осталась в вагоне… Смотрю, дошел поезд до Ярославля, а там и дальше идет! И в Ростове даже останавливается. Ну, не чудо это!? Все говорили: «Куда ты едешь, ведь застрянешь!» Преподобный Сергий Радонежский привез...

А брат с сестрой из Питера к тому времени уже уехали, брат с заводом в Москву, а сестра приехала в Ростов, как и Лидия, к старшей сестре. Уезжали из Питера они по озеру, под бомбежкой. Сколько машин на их глазах уходило под лед, тонуло! Слава Богу, они проехали! В Ростове я работала в госпитале, потом на заводе. Тяжелое время, кругом горе, нужда, голод… Потом мы с сестрой и братом вернулись в Питер, война еще не окончилась. А комната наша уже занята, но в том же доме была свободна другая, — человек погиб на фронте, — и нам ее дали. Я пошла работать на завод, и там двадцать шесть лет проработала технологом.

— А что вы там делали?

— Как что? Технологию писала.

— Завод что делал?

— Турбины. Это турбинный завод, паровые, газовые турбины. Заканчивала техникум. Я жалею, мне никто же не посоветовал, чем лучше заняться. А так надо бы другое… Надо было по медицине, хотя бы медсестрой. Доброе бы дело делать. А это — ерунда!..

На работе догадывались, что верующая, как будто чувствовали. И что за чутье такое? Все ко мне с вопросами. Как-то один еврей (он был женат на русской): "Лидия Павловна, что такое? Теща с нами не ест, мы садимся за стол, а она нет?" "Да пост же, — догадываюсь. — Петровский". А та тоже чудачка, ведь надо было бы объяснить, а то они не поймут, в чем дело. И так все с вопросами, кто о крещении, кто об именинах, о духовных и житейских. Может, крест у меня видели. Крест носила, не снимала. Были и неприятности, некоторые досаждали, которые против были. В основном, сплетни и все такое... Но начальство не трогало, — я была в почете. Помню, у начальника умерла мать, он уезжал хоронить. Потом вернулся и жаловался: «Ой, Лидия Павловна, как тяжело, маму похоронил… И священник был на похоронах. Я к нему подсел, думаю, мне тяжело, может, что скажет утешительное. А он выпил, и ему не до меня». На пенсию я вышла сразу же, ни дня не проработала лишнего. Дождалась и сразу — расчет и свобода. Теперь-то можно было спокойно молиться, всех навещать и помогать немощным.

После войны мы с сестрой и братом продолжали ходить в церковь на Большой Спасской в Лесном. Война все перевернула, а уж во время войны, когда кругом горе, все вообще забылось. Там я пела в любительском хоре, петь ведь всегда любила. Помню, как в детстве собирались вечерами с мамой все сестры родные и двоюродные, пели молитвы и песни старинные, и духовные стихи, тогда ведь и мама, и сестры ее пели на клиросе в их приходской церкви в Варницах. Мне все говорили, что нужно поставить голос и петь в опере, к тому же был и абсолютный музыкальный слух, что отмечал отец Михаил Рождественский. Один регент в Троицкой церкви брался поставить мне голос, но в то время я как раз ушла. А когда ушла, все меня искать стали: «Куда она пропала? Она в другом храме поет?» Один одно, другой другое говорит. Сестре моей жаловались: «Лидка твоя не ходит в церковь». Сестра защищает меня, она не знала, что я ушла. И священник меня искал, и диакон особенно. Он всегда рядом со мной вставал, когда ектенья. Ну, вот, так мне и не пришлось голос поставить. Почему ушла? Это отдельная история.



Община отца Понтия в Михново
С пятьдесят восьмого я стала ездить в Михново, в тридцати километрах от Вильнюса, в общину отца Понтия Рупышева22. Отец Иоанн Кронштадсткий был его духовным наставником и провидел его высокие духовные дары. Рассказывали, что как-то раз после службы пили чай, было много разных гостей. Отец Понтий скромно сидел в уголочке далеко, а отец Иоанн нашел его и усадил рядом с собой. Потом отец Иоанн его исцелил. У отца Понтия гайморит был, хотели долбить, и вот он или спросил, или благословения попросил, я уж не знаю. А отец Иоанн только рукой махнул: «Ах, эти врачи!» И все, как рукой, сняло.

Во время революции отца Понтия преследовали и хотели арестовать, но его предупредили, и он, попрощавшись с семьей, сел на поезд и поехал в Вильно, — без документов, без всего. Молился в дороге, и когда проверяли документы, на него не обращали внимание. И так чудом он доехал23. В феврале двадцать первого года он впервые приехал в Михново в имение помещиков Корецких. Владелица имения, вдова Анастасия Дементьевна Корецкая, просила церковное начальство прислать иерея послужить в домовой церкви ее имения в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость», построенной еще до революции по благословению оптинских старцев. Во время Великого Поста в двадцать первом году отец Понтий служил в этой церкви ежедневно и произносил вдохновенные проповеди, постоянно заклинал: «Невозможно и дальше вести праздную жизнь, пора вспомнить о Боге и молить Его о спасении».

Он так людей привлекал своей силой духовной, что эти помещики сменили всю свою жизнь24. Они были верующие, но до этого жизнь вели светскую, ездили по гостям, ходили без платочков, конечно. Но после встречи с ним все-все сменили. Основали общину строгую, разделили землю, у каждой сестры было по участку с домиками — назывались они "Михново", "Гай" и "Крош". Одна сестра была замужняя, а две незамужние. Сестры были как игуменьи, и много у них людей собралось, более ста человек. Отец Понтий создал здесь удивительную общину, проникнутую духом первохристианских времен: молились и трудились, жили почти по-монастырски, хотя обетов и не давали. «Высокою жизнью живете, выше монахов», — сказал епископ Пантелеимон (Рожновский), посетивший Михново в 1936 году25. Перед кончиной26 отец Понтий предсказал, что общину ждут трудные времена, но она сохранится27.

Я узнала про Михновскую общину через одну свою знакомую28. Один воспитанник отца Понтия ездил в академию и пригласил мою знакомую приехать в отпуск: «Вам понравится, а там, может, и совсем останетесь». Она съездила, вернулась: «Лидочка!» Восторг… Ну, когда приезжаешь и гостишь — все готовое, все принесут, чудно поют... Приехала я в первый раз, пожила там неделю29. Сестры стали хлопотать у старшей сестры: «Анастасия Николаевна, разрешите ей еще остаться, мы с ней так хорошо поем». Пришлась я им по душе, разрешили мне еще на неделю. Потом стала я ездить в Михново каждый год в отпуск. Местечко красивое, холмистое, гористое, дороги хорошие, на автобусе-то ехать. А у них река окружает поместье. И такая аллея дивная липовая ведет прямо к церкви. Многие к ним приезжали. Любили благодатный уголок.

Все были всегда в чистеньком, в белых платочках, белоснежных. Отец Понтий велел соблюдать чистоту и души, и тела. У них была и ванна, и баня, прачечная. В комнатах жило по два-три, иногда до четырех человек. Был у них завтрак, обед, ужин. Некоторые не ужинали. Перед ужином читали вечерние молитвы и поминали всех о здравии и за упокой. Литургию служили не каждый день, а по праздникам, в воскресенье и на буднях, если память святого. Но на буднях не все присутствовали. Как-то было на литургии два-три человека. Пела сестра отца Понтия. Все заняты: кто с коровкой, кто в поле, кто стирает, кто готовит, кто шьет. В город они не выходили. У них все было свое. А какие урожаи! Но их заставили в колхоз. Как они не хотели! Потом я приехала, они плачут, нас — в совхоз. А я: «Какая разница, вы все равно в колхозе». Всю ночь писала им заявления. Все плакали… Коровки плакали… Разделяли коровок, часть забрали, часть у них оставили. Но все-таки даже как совхоз община сохранялась. Мне все предлагали жить там постоянно.

И вот не раз меня спрашивали: «А Вы знаете Валентину Евгеньевну, Аглаиду Понтиевну?» Это невестка и дочка отца Понтия, которые жили в Питере. Откуда я знаю, город-то большой?! И вот как-то приехал в Питер из Михново священник отец Константин30. Он остановился у дочки отца Понтия Аглаиды. А мне сказали, что он приехал, и дали номер телефона. Я позвонила, и Аглаида Понтиевна меня пригласила зайти. Я пришла, тогда же пришла туда и невестка отца Понтия, Валентина с дочкой и с сыном. И вот начали говорить. Не помню, о чем зашел разговор, я и говорю безо всякого: «Мы раньше ходили в Лесной. Там была церковь "иосифская", а в другие нам нельзя было ходить». Валентина прямо ахнула:

— Ах! Вы ходили в Лесном?

— Да, там отец Анатолий…

— Да-да, я знаю!

Она зацепилась за меня сразу, заинтересовалась, и стала со мной говорить. А отец Константин: «О, вот села на своего конька». Валентина-то постоянно этот вопрос поднимала в Михнове, то есть о "сергианстве" и т. д. А сестры старшие говорили: «А что вы хотите? Иначе не было бы Церкви». Ну, как обычно говорят… И вот Валентина мне говорит: «Приходите ко мне». И я к ней пошла, и мы с ней стали дружить.

  1   2   3

  • Иеромонах Анатолий (Согласнов)
  • Лигор и матушка Анна
  • Война и работа
  • Община отца Понтия в Михново