Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Из повести «санитарный вариант, или седьмая жена поэта Есенина»




страница4/4
Дата09.07.2018
Размер0.61 Mb.
1   2   3   4
Хотелось сказать им, чтобы сами перед возвращением телеграммы своим бабам дали, да нельзя, не по чину. Это настоящие цари задиристых шутов прощают, а если царек по оказии — тут уже вольности не допускаются, игра исключительно в одни ворота. Может, вам рыбы дать, чтоб не мучиться” Отказываемся, денег, мол, с собой не взяли. А хоть бы и задаром. Хотя какое там – если за унижение – это уже не даром. Но не объяснять же, какую цену мы сами назначили за свой концерт. “Ладно, — кричат, — пробуйте, авось и получится”. Повеселились хозяева и снова — в тепло, погода-то не располагает, а шепчет. На таком свежаке даже Райкина с Хазановым долго слушать не будешь. Они — допивать, а мы — за работу. Бросили сеть. Плывем. Михайло обнаглел, фонарь зажег, чтобы шальная лодка снасть не угробила. Короче, создали условия и пользуемся ими сполна, браконьерим, как белые люди. Только хихикать боимся, ночью на воде слышимость отличная, так что терпим, без комментариев и без эмоций... Зато уже на берегу нахохотались. До слез. ДЯДЬКА Когда у нас в России любили начальников Да никогда. А за что, собственно Когда от них людям польза была Работать не умеют, зато жаловаться на свою судьбу — великие мастера. Но если эта шапка Мономаха настолько тяжела, чего же они так грызутся за неё И уж к слову, на Руси издавна принято было, заходя в дом, снимать шапку, и неважно, Мономахова она или еще чья... Но правила без исключения, сами понимаете... Толик Березин своего начальника любил. Других, как и положено — терпеть не мог, а своего обожал. Потому что Михалыч имел золотую голову. Кто — о футболе, кто — о бабах, а Толик — о своем шефе, о том, что лучшего специалиста по дизелям и турбинам не только в Сибири, но и во всем Союзе не существует, разве что в Питере один самородок приближается к нему по величине, но до Михалыча пока еще не тянет. И попробуй, возрази, чуть ли не в драку лез. Да и спорить с ним особого желания не возникало, потому что сам Михалыч ни начальника, ни профессора из себя не корчил, даже во хмелю. А то бывают скромники: трезвый — ниже травы, а стакан пропустит — и сразу же из всех дыр, подбородок в соплях, а туда же, в гении. Пьяный Михалыч говорил еще меньше, чем трезвый. Предпочитал слушать. И больше всего любил анекдоты, даже над самыми бородатыми хохотал. Толик ему специально людей приводил. Иной загулявший шеф требует в номер девицу, другой — гитариста, Михалыч — анекдотчика. А поддавал он частенько, мужик в работе безотказный, и — соответственная благодарность. Это сейчас требуют дензнаки, а тогда была единственная валюта — в стеклянной упаковке. И вот как-то на Севере увезли его старатели на свою дизельную, а возвратили чуть тепленького. Толик принял начальника из рук в руки. Отнес в постель, раздел, уложил — все аккуратненько. В куртке у Михалыча нашлась чуть початая бутылка с тремя звездочками. Толик с устатку приложился. Разумеется, после того, как навел полный марафет. И, надо заметить, не все прикончил, оставил шефу на утро, заботился о его здоровье. А оно у Михалыча было слабенькое, ну и случилась ночью беда — навалил во сне под себя. Старатели хвастались, что строганиной из сохатого закусывали, да не каждый желудок сырое мясо принимает. Проснулся Михалыч, глянул на простыни и — хоть стреляйся. Представьте себя в его положении... Вот именно. А что делать Выкинуть потихоньку и заменить Так ведь не купишь нигде — дефицит, будь он неладен. Недавно слышал по радио, что русский язык иностранными словами засорили. Но возьмите хотя бы слово дефицит. Оно чьё Иностранное Вот именно — самое что ни есть российское. По радио рассуждать легче простого. А Михалычу не до рассуждений, он и в нормальном состоянии особой смелостью не отличался, а тут похмелье, косматое, как медведь. Совсем раскис. Лежит, стонет. Проснулся Толик. Остатки коньяка — в стакан, корочку — занюхать — в руку, и шефа лечить. Михалыч выпил. Вроде и полегчало, но следы ночной оплошности все равно не исчезли. Сколько не тяни, а признаваться придется, с минуты на минуту старатели должны заявиться, дизельную до ума доводить надо. И тогда он дает Толику червонец, чтобы тот заплатил уборщице за стирку простыней, а сам быстренько влез в одежду и — на свежий воздух, дожидаться машину подальше от места “преступления”. Толик остался один и начал рассуждать: если червонец предназначен за работу — это вполне приличная плата, и уборщица обязана за такие деньги выстирать обе простыни, и она выстирает, а потом растрезвонит по всему руднику, но если предупредить, что плата — за молчание, она деньги возьмет... и все равно растрезвонит, ее и четвертаком не угомонишь, потому как натура у нее склочная. Поэтому решил оставить червонец у себя. Так надежнее — сам он не проболтается. А выстирать пару простыней — все равно что пару пальцев обмочить. Перед стиркой сбегал в магазин. В то время на червонец можно было взять литр водки. Если можно — почему бы не взять Если взял — почему бы не открыть И так далее... Но он не просто, пьяница, человек ответственный. Принял для вдохновения — и сразу не кухню. Откуда в гостинице кухня, спрашиваете Наивные люди. Большинство северных гостиниц — наполовину общежития: общая кухня, общий душ и общий сортир, зачастую на улице. Является, значит, на кухню, находит чью-то кастрюлю. Попробовал обе простыни затолкать — не уместились. Оставил одну, засыпал порошком, залил водой и водрузил на медленный огонь кипятиться. Время раннее, народишко на трудовых вахтах, так что караулить не от кого, и Толик преспокойненько откочевал к бутылке. Вернулся через час. Вывалил простыню в раковину, прополоскал её там и развесил посреди кухни, благо, верёвка уже была. Он даже пол возле раковины подтёр, чтобы претензий не было. Не хамло какое-нибудь –– культурный человек. Потом зарядил кастрюлю новой порцией. Пошёл к себе отдохнуть. И задремал... Разбудила его хозяйка посуды. Вернулась баба с работы, собралась щи варить на очередную неделю, а кастрюля её другим варевом занята. Тут же и простыня на верёвке вся в жёлтых разводах. Если в гостинице живут монтажники, значит, время на поиски виноватых тратить необязательно. Тем более — женское время. Волос — долог, суд — короток. Комната была открыта, а если бы догадался запереться, она бы и дверь высадила. Ремонт всё равно за его счёт. На крик прибежала уборщица. А что может противопоставить непроспавшийся мужик двум задёрганным трудовыми буднями женщинам Ничего от его достоинства не оставили. Единственное, что успел — спас недопитую бутылку. Ну и, конечно, ни словом не опорочил начальника, всю вину взял на себя. Думал — запер, но вороты оказались полороты. Слух дополз до конторы, и Михалычу выписали на полную катушку за слабую воспитательную работу с подчинёнными. Шефа наказывают, а работяга переживает. В старые времена к барчуку дядьку приставляли — и денщик, и наставник, и защитник в одном лице. И Толик туда же. У Михалыча, дескать, ясная голова, но в жизни он как ребёнок, поэтому при нём должен быть опытный человек, бывалый и надёжный, способный защитить, а ему вечно мнилось, что к Михалычу относятся без должного уважения. Любое панибратство с великим спецом он считал за оскорбление, не говоря уж о шуточках и подковырках. Короче, пестовал. И вот приехали мы как-то в Хакасию. Михалыч турбину пускал, а электрической частью занимался Игорь Барановский. Их, как шефов, поселили в двухместном номере. Толик, естественно, недоволен. Заревновал. Прибегал ко мне и жаловался. Присмотрись, мол, к электрику — дурак дураком, а гонору на десятерых, стучаться в номер заставляет, пьянь несусветная, а закусывать из одной тарелки со слесарем брезгует... Толик немного сгущал, но обиды, как мухи, над чистым местом не роятся. В городишке этом случалось бывать и раньше, знакомых накопилось много, и Барановского с Михалычем чуть ли не каждый вечер таскали по гостям. У Толика — снова обиды, и не потому, что его не берут, а потому, что во всех этих визитах первую скрипку играет Барановский. Да ещё и шуточки себе позволяет. Вернулись пьяные. Михалыч уснул, а тот, ледащий, связал шнурки на его ботинках и повесил на рожок люстры. Михалыч утром проснулся, ботинок возле койки нет, и в тумбочке нет, и в шкафу, и в мусорном ведре — нигде нет. Как возвращался, естественно, не помнит и спросить не у кого — Барановский уже на работу уехал. Может, в гостях оставил, может, бичу какому-нибудь подарил — по пьянке чего только не бывает. Сидит, мучается. Глаза к люстре не поднимаются, потому что с похмелья они к полу примерзают. Потерянное всегда ищут внизу. Потом дежурная пришла, сказала, что к телефону зовут. Обрадовался. Подумал, что ботинки нашлись. Нет. Срочно потребовался на турбине. Приспичило им, как дурной корове быка в ненастную погоду. Пришлось бежать к Толику, снимать с него разношенную обувь, газетку подкладывать, чтоб не потерять. Вернулся в номер, а там уборщица шваброй размахивает, что, мол, за безобразие, совсем с ума посходили, зачем грязные башмаки на люстру вешаете... Михалыч извинился, что почистить забыл. Уборщица еще сильнее раскричалась. А Барановский в глухую несознанку — не был, не принимал, не участвовал. Михалычу мозги запудрить не трудно. А Толика не проведешь, у него свое мнение, хоть и небольшое, но всегда при нем. Кто ботинки спрятал, тот и звонок с работы организовал. Если Михалычу на глупые шутки обижаться не к лицу, значит, слово за Толиком. Обида остыть не успела, а случай отдать должок уже подвернулся. Шефов снова позвали в гости. Ушли вдвоем, а возвратился Барановский один. Сказал, что Михалыча развезло, и пришлось оставить его у друзей, чтобы тот с дури в вытрезвитель не попал. Презрительно так процедил. А Михалычу, грешным делом, случалось залетать, по слабости здоровья. Но разве можно над этим смеяться Сам-то Барановский хлестал в три горла, и все ему сходило. Крепкий мужик, ничего удивительного, но зачем так издевательски говорить о человеке, у которого вся крепость не в тело, а в мозги ушла. Такого, Толик простить не мог и решил выровнять шансы. Взял грех на душу. Сбегал на почту, позвонил оттуда в вытрезвитель и сказал, что в гостинице, в двадцать третьем номере, бузит пьяный мужчина... Грязное дело — донос, но накипело, жажда справедливости мозги затуманила. Заботливая милиция, конечно, приехала, но не сразу, а через полчаса, если не позднее. Ткнулись в указанный номер — заперто. Поинтересовались у соседей. Те подтвердили — да, шатался пьяный, но куда-то пропал. Искать, разумеется, не стали, такого задания не было. Выходят на крыльцо и нос к носу встречаются с Михалычем. Будь они в хорошем настроении, могли бы и не забрать. Он уже проспался, никого не цеплял, песен не пел, разве что походка слегка неуверенная была. Но людей посылали забирать, порожняком возвращаться обидно, и вдруг добыча сама в руки идет, тем более, что клиент не буйный. А Барановский преспокойненько допивал в собственном номере и не один, а с девицей. В дамах он разбирался лучше, чем в электричестве. Умел найти ключик к потайным замкам. У Толика, естественно, черная зависть — почему самые яркие бабы достаются прохвосту Барановскому, а не его Михалычу. Где справедливость Шефа из вытрезвителя выкупил, а сам запил. Вглухую. На четвертый день кончились деньги, но он вспомнил, что на почту должна прийти зарплата. Ума не приложу, как ему отдали перевод. Пьяных они обычно отправляют проспаться. Никакие уговоры не действуют. Видно, сумел притвориться трезвым. Деньги полупил. А дальше начались чудеса. Я оказался первым, кого он встретил после почты. Влетел в номер бледный, в поту, за руку меня схватил, говорит шепотом и озирается, чтобы кто-то нежелательный не подслушал. “Представляешь, — говорит, — получил сейчас перевод, в общем-то, копейки, аванс высчитали, алименты взяли... осталось на питание до конца командировки да на обратный билет — вот и все капиталы. Выхожу на улицу, слышу, кто-то окликает. Поворачиваю голову, а на плече у меня чертик сидит. Пойдем, — говорит, — Толик, выпьем и пельмешками закусим. Я ему объясняю, что денег нету. А я, в натуре, хотел завязать: сколько можно, перед Михалычем неудобно, его за мои прогулы взгреть могут. А черт не верит. Я ему честное слово даю. А он меня стыдит: Как тебе не ай-я-яй, засунь руку в левый карман, там у тебя семьдесят четыре рубля. Представляешь, знает, куда положил, и знает — сколько. Значит, пас меня от самой кассы. И не только зубы заговаривает, так еще и подталкивает, чтобы я к пельменной повернул, а дорога оттуда через парк, без фонарей, знает, куда заманивать. Да не на того нарвался. Я — хлоп его кулаком. А он, как боксер, плавненько в сторону корпусом ушел. И я — мимо. Врезал по собственному плечу. А он хохочет: Схлопотал, жмотина несчастный, может, добавки желаешь И снова в хохот. И, что характерно, сам щупленький, а голосище, как у Муслима Магомаева. Что оставалось делать Только бежать! Здесь уже не до гордости. Но сначала удостоверился, что деньги целы. А потом — деру... Смотрю на него: смешно рассказывает, а смеяться боюсь. Не до шуток мужику. Хорошо еще у меня пиво было, правда, абаканское, но здесь уж не до капризов. Прими, говорю, успокойся. Выпил две бутылки подряд и вроде как в себя начал приходить, но вдруг спрашивает: А, может, он сквозь одежду видит Снова черта вспомнил. Пришлось еще пару пива открывать. Кое-как успокоился. А потом уже признался, как хотел за Михалыча отомстить, и что из этого получилось. Просил никому не рассказывать. Я, конечно, молчал. А теперь время прошло, судьба по разным городам развела. Да и жив ли... Его хоть и называли Толиком, как молодого, а мужику и тогда уже полтинник был, если не больше. ФЛЮС Хороший специалист без придури, вроде как и не совсем хороший. Философы давно сказали, что у каждого специалиста должен быть свой флюс. Встречал я мужиков, которые крепко знали дело, а флюса не имели... и никакого им почета, никакого уважения. Начальство, разумеется, на них ездило, но настоящей народной любви не наблюдалось. Народу в тонкостях ремесла разобраться нелегко, попробуй высмотри эти тонкости, а флюс — он сразу в глаза бросается. Был такой турбинист Гуменюк. Рядом с Михалычем его, конечно, никто не ставил. Но работал мужик нормально, что положено — делал. Однако авторитетом не пользовался. Собственную правоту каждый раз доказывать приходилось, даже своим слесарям. Характер от такой жизни не улучшается. И потому, если было, что выпить, собутыльника находил, а вот опохмелиться... не приносили. Так и тянулось, пока не случился скандал. Пускал на гидролизном заводе турбину. Жил в общаге для молодых специалистов и малосемейных работников. Производство химическое — молодые специалисты в основном женского пола. Ну и забрел к одной Наташе из центральной лаборатории. Не красавица, но лет на двадцать моложе Гуменюка, года еще после института не отработала. В зачуханном полупьяном городишке и поговорить-то не с кем, а тут ведущий инженер из краевого центра, слово пардон знает. Он под мухой, она под газом. Он — мужчина, она — женщина. Без разговора не разойтись. А о чем может разговаривать стареющий кобель О своих достижениях: о том, как его ценят на службе, о зарплате, о благоустроенной квартире в центре города — чем еще охмурять провинциальную простушку. На одиночество поплакался. Посочувствовал ей, вынужденной гробить молодость в такой дыре. Предложил перебраться к нему. Короче, соловей кукушку заманил в избушку. Ему понравилось, а ей — не очень. На следующий вечер дверь была заперта, и Наташа, в ответ на его заговорщицкий стук, с базарной откровенностью отослала его к жене в город Канск. Недооценил. Перенадеялся на женскую легковерность. А Наташа успела днем перетолковать с комендантшей и заглянуть в его паспорт. Узнала, что у женишка и супруга имеется, и двое детишек большеньких, и прописан он вовсе не в краевом центре, а в Канске. Одно захолустье на другое менять — только время терять. Гуменюк в дверь колотится, просит, чтобы впустила на минуточку, обещает все объяснить. На что надеется — непонятно, козырей на руках никаких, все карты засвечены — тридцать три процента алиментов и койка в общаге: таких королей даже шестерками бьют, не говоря уже про валетов. Дверь на замке. Соблазнитель не отступается. Ну и довел девицу, выдала мужику, что он, ко всему прочему, и в постели ничего не стоит. Удар ниже пояса. Не каждый такое без наркоза выдержит. Плюнул Гуменюк на дверь и побежал к себе в номер заливать рану. А спирт — лекарство коварное. Боль сначала вроде бы и замолкает, но если передозируешь — оживает снова и набирает бешеную силу. А как найти точную дозу, если перед тобой целая канистра бесплатного спирта Он, разумеется, усугубил и, уже ничего не соображая, отправился на новый приступ. Колотил руками и ногами. Соседей переполошил. Пускаться в переговоры с разъяренным командировочным никто не отважился. Вызвали милиционера. Гуменюк сержантские погоны увидел и сразу в позу — понимают ли, с кем имеют дело Да он! Да у него... Потребовал, чтобы к телефону допустили. Мужик представительный, наглый. Сержантик, чтобы не усложнять службу, на всякий противопожарный, разрешил позвонить. Гуменюк набрал номер директора и предъявил ультиматум. Стрезва такое не придумаешь, а тут, под строгим взглядом милиционера, отступать было некуда, вот он и выдал — если эту тра-та-та не выгоните с работы, турбоагрегат останется разобранным! И как вы думаете, чем ответил директор Уволил Наташу. Да не пугайтесь — обошлось без тяжело пострадавших. Забавнее того — все оказались в плюсах. Директор избавился от не очень ценного работника. Наташа на два года раньше срока возвратилась в родной город Калинин. Гуменюк выкрутился из щекотливой ситуации. Такие истории на месте не залеживаются. Подробности дошли до конторы. Как встретили Да по-разному: одни посмеивались, другие морщились — не совладал с бабой и побежал жаловаться директору, не самый мужской поступок. Но кто-то и восторгался — сумел себя поставить, оценили как специалиста. Короче, Прославился. Хотя запашок у славы не совсем чистый. Кстати, о запахах. Есть такая красивая сильная птица — гуменник, проще говоря — дикий гусь. Гуменюк утверждал, что его фамилия оттуда и произросла. Может быть, и так, но на русский слух — Гуменюк, он и есть Гуменюк — и ничего с этим не поделаешь. Хотя, наверняка, можно найти какие-то книги и все доказать. В другой конторе поговорили бы и забыли, но среди наладчиков турбин, где каждый второй считает себя великим специалистом или хочет им стать, там свои расценки. Шепотки о неудачном кобеляже понемногу стихли, стерлись, зато в полный голос зазвучало, что специалист поставил директору условия, и тот никуда не делся. Чем дурнее и наглее ультиматум, тем выше цена специалиста. Я вроде говорил, что наружность у Гуменюка была очень даже солидная, так что слава пришлась к лицу, словно она все время при нем находилась. Занял почетное место, как должное. Давно ли вроде сидел и помалкивал в тряпочку, а тут заговорил, и все слушают. Заговариваться начал, чушь пороть — никто не возражает. Капризничает — терпят. Ну а дальше, как в песне — под солнцем родины мы крепнем год от года. Чем старее турбины, тем ценнее турбинисты. Но не будем превращать пьянку в планерку. Постараюсь ближе к сути. Пришел вызов из Забайкалья. Должен был лететь кто-то другой, но Гуменюку захотелось омулька. И ему уступили. Кто-то обиделся, начальство завиляло... в общем, некрасиво получилось. Да не зря говорят, что Бог шельму метит. По дороге забарахлила погода. Сухим слякоть не переждешь. Гуменюк начал в аэропорту, в гостинице продолжил. При большой массе да с хорошим разгоном остановиться не просто. Самомнение крепчает, а тормоза слабеют. День пьет, два — пьет... А турбина стоит. Лампочки по вечерам еле теплятся. Местные чины телеграфируют в контору. Им отвечают, что специалиста давно отправили. Звонят в гостиницу. Там подтверждают, что прибыл, заодно и подробности пребывания доносят. И тогда директор лично отправляет посыльную с запиской: Товарищ Гуменюк, комбинат на грани остановки, убедительно прошу приступить к ремонту агрегата. Посыльная прискакала в гостиницу, нашла нужный номер, но вместо великого специалиста, от которого зависит работа всего комбината, увидела пьяного мужика в семейных трусах. При нем и человек был, надо же кому-то о подвигах вещать, слушатель при запое — важнее гонца. Увидел Гуменюк красивую молодую буряточку, глазенки загорелись. Велика у пьяного потребность Дон-Жуанова. Человеку приказывает собираться и бежать за шампанским, а сам к посыльной, тянется мягкие места потрогать. Девчонка его по рукам. После выяснилось, что она племянница директора. Да хоть бы и дочка уборщицы — зачем ей замшелый пень нужен, она еще в том возрасте, когда о принцах грезят. Из объятий вывернулась и записку на стол. Гуменюк, опять же при человеке, при зрителе, так сказать, глянул в бумажку и размашистым почерком наложил резолюцию: видал я, дескать, тебя вместе с твоим комбинатом. Расписался и дату поставил — все, как положено в деловой переписке. Будь директор подурнее, отправил бы в гостиницу наряд милиции, чтобы сопроводить остряка на пятнадцать суток, а этот, хитрец, приглушив уязвленное самолюбие, ради пользы дела, положил записку в карман и с утра пораньше, в промежуток между старыми дрожжами и новой рюмкой, позвонил Гуменюку в номер и доходчиво объяснил, что, если через час не приступит к работе, копия записки отправится в партийную организацию, а вторая копия — в местные компетентные органы. Сказал и повесил трубку. Через сорок минут Гуменюк был у него в кабинете. Побриться успел, галстук на шею повесил — замаскировался, называется. А директор ему: Я вас, кажется, к себе не вызывал! Если не ошибаюсь, ваше рабочее место в турбинном цехе. Гуменюк объясняться, а тот поднял трубку и велел секретарше пригласить следующего. Пришлось отступать. Попробовал вечером переговорить, даже в кабинет не пустили, зря только в приемной унижался. Занервничал герой. Чтобы записку назад заполучить, на все согласен. Если не принимают извинения, надо задобрить директора ударным трудом. Но не так-то просто. Без шефа, конечно, турбину не отремонтируешь, но и без слесарей не обойтись. А те все разнюхали. Узнали, почему он икру мечет. Скажи им кто-то другой, что шеф по пьяному случаю наложил резолюцию на директорскую записку и теперь его надо спасать, они бы сутками из цеха не выходили. Но шеф решил спасать себя сам и перестарался: перед чужими пресмыкается, на своих орет — кому такое понравится. И ради чего, собственно Ради того, чтобы спастись от выговора по партийной линии. Такими заботами работягу на трудовые подвиги не вдохновишь, даже если спирту выпишешь. А директор и не собирался отсылать эту записку. Никакого собрания, никакого выговора — все обошлось. Только слава рухнула. Начальство не тронуло, да не все от него зависит. У народа свои выговоры и свои премии. Был авторитет и не стало. А поплясать на обломках желающие всегда найдутся. Отвыкать больнее, чем привыкать. С полгода, наверное, помаялся бедняга и уволился. Но не потерялся. Лет через пять разговорился я с парнем из Хабаровска, и тот стал хвастаться своим шефом. Такой, мол, лихой мужик, директора перед ним на цыпочках ходят: один хозяйку гостиницы по его требованию уволил, другой племянницу ему каждую ночь присылал, чтобы турбину вовремя пустил, а еще был случай, когда шеф загулял с молодой секретаршей, директор прислал ему записку, а тот поперек записки красным карандашом послал директора вместе с комбинатом... Не Гуменюк ли фамилия твоего шефа, спрашиваю. У парня аж челюсть отвисла — откуда, мол, знаешь. Хотел ему подробности уточнить, да не люблю за глаза наговаривать. ПЕРЕПЕЛКИН С Ангарой, и особенно с ее рыбнадзором, у меня отношения, мягко говоря, сложноватые, может, где-то я и не прав, но это особый разговор и к Перепелкину отношения не имеет. Больше того, в этой истории я вообще с боку припека, ни убавлять, ни прибавлять, выгоды нет, за что купил, как говорится. Занесло меня в один городишко, чуть меньше нашего поселка, десяток бетонных коробок в два ряда, остальное — Шанхай, да еще вниз по реке три барака для “химиков”. Ну и химкомбинат, конечно, чтобы “химикам” было где исправляться и вину свою честным трудом искупать. Рядом с химиками и вольные вкалывали, вполне культурные люди. Того же Перепелкина взять — человек вежливый, аккуратный весь из себя, верный муж и заботливый папаша. Две девочки у него росли. Видел их как-то, идут с одинаковыми бантиками и в одинаковых платьицах, беленькие, как цыплята инкубаторные. Одна за левый рукав папаши держится, другая — за правый. Этот Перепелкин даже институт закончил, только с работой у него не клеилось. Переучили, видать, в институте. Сначала мастером поставили — не потянул, мягковат для такого дела. Перевели в конструкторское бюро, и там не сгодился: одни говорили, что слишком глупый, другие наоборот — умный чересчур. Кто прав Кто виноват Кто бы разобрался, да охотников не нашлось. Из конструкторов его еще куда-то перевели, потом еще... Короче, пустили по общественной линии. Числился в каком-то отделе, а работал пропагандистом-агитатором. Ходил по цехам с лекциями на разные темы: рассказывал про международное положение в Южной Америке, про жен декабристов загибал, но складнее всего врал про летающие тарелки. Про тарелки даже после смены оставались послушать, ну а про Конго, Хиросиму и прочую политику — это, конечно, только в рабочее время. У мастеров план срывается, у работяг — легальная возможность сачкануть, у Перепелкина — популярность. И он гордился народной любовью. Ни выходных, ни праздников не жалел. Нормальные люди отдыхают, а у него ни в одном глазу. Про тарелки тоже не каждый рассказывать сможет, но тарелки занятие побочное, пустой тарелкой сыт не будешь. Главный хлеб агитатора все-таки — выборы. Это как посевная для колхозника. Здесь уже и начальство на чеку. И контроль налажен, и отчетность поставлена. А на девяносто девять целых и девять десятых процента сагитировать не так-то просто. Пахать, да пахать. До тринадцатого пота. Перед выборами все и произошло. Замотался мужик с этими процентами и перепутал адреса. Вырулил на пригорок в общежитие, где химички жили. Вошел. Поздоровался. Представился. А они ему: Милости просим, если не шутишь, агитаторов мы уважаем, агитируй, сколько влезет, завлекай, только сначала скажи — всех вместе или по отдельности будешь А он же деловой, солидного изображает, если дел на копейку, видимость не меньше чем на сотнягу должна быть, у них это первое правило. Вместе, — говорит, — по отдельности очень долго, из графика выбьюсь, впереди еще три общежития. Ну, вместе, так вместе. Кто бы спорил, а они девицы не скандальные, для них мужское слово — закон... И начинают раздеваться. У Перепелкина глазенки туда-сюда. Потом — отсюда-туда. А когда уже и самой нерасторопной снимать стало нечего, опомнился мужик, сообразил, чем пахнет. “Вы что! — кричит, — совсем очумели! Прекратите раздевание!” А они и без того уже прекратили, все как одна. Их знобит, а его в жар кидает. Он — шаг назад, они — два шага вперед. Окружили. На стреме деваха с бедрами от косяка до косяка. И уговаривать бесполезно — сам же приказал, чтобы все вместе, а в исправительном заведении, как в армии — приказы не обсуждают, народ подневольный. Перевязали болезному мошонку шнурком от туфли и погнали наши городских. Даже из-за очереди скандала не было, надеялись, что всем хватит. А он возьми да потеряй сознание. Одни говорят, на пятой это случилось, другие — на седьмой. Точно не скажу. Был бы рядом — другое дело, я бы тогда и пропасть человеку не дал, помог бы из мужской солидарности. Но не было меня там. Сначала они веселились, а когда увидели, что агитатор глаза под лоб закатил, перепугались. В панике даже шнурок развязать забыли. Приодели кое-как и вытащили на крыльцо. Там его в бессознательном состоянии и нашли наши доблестные дружинники. Оттартали в вытрезвитель. У них диагноз универсальный. Бедняга около суток в себя приходил, а дар речи возвратился только через неделю. Зато другие языки в три смены молотили. Городишко, я уже говорил, меньше нашего поселка, так что быстренько разнесли. Уснул — известным, а проснулся — знаменитым. При самом Перепелкине об этом, конечно, не вспоминали, жалели, а за глаза — кто удержится, не каждый год такая удача мужику выпадает. Чуть речь о какой-нибудь лекции и сразу: А не тот ли это пропагандист, которого “химички” изнасиловали Но начальству это не понравилось, вызвали на бюро и выразили недоверие — не может человек с такой биографией занимать должность пропагандиста, дискредитирует высокие понятия. Пришлось уезжать. Вскорости и я оттуда уплыл. А лет через десять снова там оказался, проездом. Городишко почти не изменился. Разве что клуб достроили, да пивную на базаре спалили. Вышел на берег Ангары, смотрю суденышко пилит. Агитатор называется. Народец на дебаркадере в ожидании мается. А над толпой, не сказать, что громогласные крики, но довольно-таки явственный гул: Перепелкин, Перепелкин подходит. Вот так-то! Вот она благодарная память людская. У Маяковского, кстати, подобный случай в стихах описан. Потом еще футболист был — Игорь Нетто, говорят, племянником тому дипкурьеру приходился, в честь которого пароход назвали.
1   2   3   4