Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Из повести «санитарный вариант, или седьмая жена поэта Есенина»




страница3/4
Дата09.07.2018
Размер0.61 Mb.
1   2   3   4
Но недели через две выпили перед танцами и, как на грех, встретили Митина. Толик оторвался от нас и опять без разговоров — по сопатке. Мы не встревали — пусть парень душу облегчит, что­бы дальше не мучиться. Драться он не умел и ударил неуклюже, по-бабьи как-то, а тот придурок крутанулся юлой и — носом в землю. Толик стоит над ним и не знает, что делать. Кто-то из нас подсказал, чтобы ногой добавил. Толик пос­лушался и пнул. Митин тут же со­образил, что отлежаться не полу­чится, вскочил и — деру, да с такой скоростью, что на велосипеде не догонишь. Убежал, ну и ладно. То­лик вдогонку пообещал ему встре­чу на узенькое дорожке, но мы поняли, что угроза для острастки — сколько можно один и тот же урок повторять. Посвистели вслед и затянули дружным хором Мы идем по Уругваю... И Толик вро­де как повеселел. Кончилась война — перекуем мечи на орала. Но на другой день собирались вместе в карты на пляже поиграть, а он не пришел. Заглянул вечером к нему, сидит кислый, разговаривать не хочет, делает вид, что к вступитель­ным экзаменам готовится. А чего ему зубрить, когда и так любую задачку хоть по физике, хоть по алгебре на лету щелкает. Экзамены он сдал, и не куда-нибудь поступил, а в МГУ — единственный из нашей школы за все времена. Когда из Москвы героем возвратился, с отцом событие от­метил, потом вышел на улицу, отыскал Митина и набил морду. Процедура начала приобретать болезненный характер. В сентябре, после колхозных работ, загля­нул домой на пару дней и устроил охоту. Подослал к Митину пацаненка и велел передать, что кореша сгоношили на выпивку и ждут его на пруду возле пожарки. Тому, дубине, заподозрить бы –– с чего это вдруг они такими заботливыми к нему стали –– куда там губищи раскатал и вприпрыжку. А возле бани напоролся на кулак. Толик, разумеется, под газом был, послонялся, наверное, по улицам, не встретил, ну и закинул на всякий случай живца, а тот, балбес, не раздумывая, клюнул, можно ска­зать, на заглот взял. На ноябрьские праздники — опять двадцать пять. Хотя Митин и прятался, но в посел­ке не в столице –– и клуб один, и магазинов всего три, хоть пить бросай. Кстати, о выпивке, мне кажется, Толик и поддавал-то с единственной целью, чтобы вдох­новиться на акт возмездия. А где-то перед Новым годом дядю Васю Кирпичева отправили на пенсию, и на его место приехал новый участковый, наш поселко­вый парень, Андрюха Кудрявцев. Он после армии школу милиции окончил, сначала в городе служил, а в поселок перевелся уже с повышением. Тут же выяснилось, что и Андрюха был в той сортирной ком­пашке. Митин увидел на бывшем подельнике милицейскую форму и воспрянул. На каждом углу трещал, что Андрюха его в обиду не даст и обязательно упечет студента. Однако участковый заступаться не спешил. Толик и при нем в каждый приезд ухитрялся подловить Мити­на. Да и как заступишься — не охранять же никчемного мужичонку, бросив все дела. Канитель тянулась до лета. То­лик приехал на каникулы и, естественно, после первой же выпивки отправился совершать ритуал. Встреча случилась возле пятачка. И Кудрявцев там был, но в драку вме­шиваться не стал, дал возможность отволтузить друга детства. Зато ут­ром заглянул к Митину домой и, пока тот не успел опохмелиться, послал в амбулаторию на освиде­тельствование. Серьезных повреждений, конечно, не обнаружилось. Говорю же, что он драться не умел. Захотел бы человек по-настоящему отомстить, он бы в бок­серскую секцию записался или кастет раздобыл — мало ли способов... Но фонарь под глазом у Ми­тина все-таки засвидетельствовали. Может, Андрюха сам дружку за­светил для убедительности. Но фактов на лице Митина хватило, чтобы студент МГУ отбыл к бес­платному парикмахеру, а от него — на пятнадцать суток. Волосы к началу учебного года успевали отрасти, только вряд ли допустили бы его до занятий. О том, чтобы нужная бумага попала в университет, Кудрявцев позаботился. По его рассуждениям выходило, что хулигану высшая математика ни к чему, для него достаточно уметь считать до пятнадцати. Митин не то что гоголем ходил — самым натуральным павлином –– а как же, его всю жизнь ни во что не ставили, и вдруг за обыкновенный фингал под глазом отправили студента мести улицы в районном центре. Некоторые считали, что если бы Митин не дразнил Толика, тот бы отступился. Может быть, и так. А может, и нет. Теперь гадать бесполезно. Митин, конечно, обнаг­лел, почуял силу за спиной и сам начал провоцировать. Но, мне ка­жется, это была болезнь. Волосы еще не отросли, а Толик снова вы­пил и подкараулил... А Кудрявцев тут как тут, даже свидетелей нашел. Два года парню припаяли. Учился на математика — сделали «химиком». А это уже совсем другая наука, совсем другие способности требуются и, боюсь, не нашлось их у Толика. Мать, правда, говорила, что он после освобождения поступил в Новосибирский университет. Потому, дескать, и домой не вернулся. Но тот же Митин заверял будто его заступник по своему милицейскому телефону узнал, что студент схлопотал новый срок. Попасть в тюрьму намного проще чем в университет — дураку понятно. И опять же, студентам, в отличии от зэков, два раза в год каникулы положены, а Толик ни зимой, ни летом не приехал. Поэтому верили Митину, а не матери. Но радость его оказалась недолгой. Пошел на двадцать третье февраля поздравить своего влиятельного подельника с мужским праздником. Пьянущий приперся, но с бутылкой А Кудрявцев его не пустил. Присел обиженный на лавочку выпить с тоски… и нашли его только утром, замерзшего. Глупо жил и глупо умер. Но может Толик потому и не приезжал, что Митина не стало и мстить больше некому Не исключено. Но мать-то еще жива была –– мог бы и навестить. Да, видно, не так-то все просто, как со стороны кажется. БИЧ-РЫБА Сидели как-то под елкой, прятались от дождя. Не скажу, что сухие оставались, но терпимо, во всяком случае, уютнее, чем на голом берегу. И зашел разговор о сорной рыбе –– такая ли сорная она, как некоторые пижоны мнят. Налима, к примеру, взять. За что его поселенцем обзывают, а случается и совсем пренебрежительно –– бич-рыбой Это кормильца-то Спроси любого нормального мужика на большой реке и он тебе растолкует, что без налима зима в три раза длиннее покажется. С ершом –– сложнее. Есть у него бичеватые замашки: и сети забивает, и наживку приготовленную для крупной рыбы ворует. И еще, один промысловик рассказывал, что в диких озерах его нет, но стоит обосноваться на озере людям и, спустя какое-то время, появляются ерши. Получается, что завозят, как сорняки с навозом. А как еще объяснишь Если, конечно, промысловик не намудрил. Хотя были времена, когда ершей в Москву пудами везли и настоящие баре большие деньги за их сопли платили. Именно за сопли, потому как в цене держались только живые ерши, со слизью. Нынешний гурман, сникерсами одурманенный, сколько ни пыжится, а настоящего лакомства распробовать не в состоянии, ему лишь бы обертка блестела. О том, что ерш в ухе хорош, разговаривать нет смысла, известное дело. Можно его и в роли живца использовать. Но, оказывается, есть и другое применение. Работали со мной два мужика, два друга: круг и дырка от круга. Ангарские орелики. Когда их деревню в зону затопления зачислили, на Север перебрались. Одного Юркой звали, второго –– Германом, вроде как, в честь первых космонавтов. Правда, Юрка появился на свет за полтора года до полета Гагарина, а Германа, без всякого трепа, в честь Титова нарекли –– с каких бы шишей в ангарской деревне такое имя полюбилось. Но если со свежим человеком заходил разговор об именах, Юрка обязательно уточнял что назван в честь первого космонавта, а Герман –– второго. Подчеркивал: кто есть кто, и не только в космонавтике. Потому и Германа постоянно за собой таскал, чтобы первым себя чувствовать и, главное, чтобы люди это видели. Друга такой расклад, вроде как, и не волновал. Наверно с детства так повелось. Частенько мелкие пацаны жмутся под крыло к тем, кто постарше и поздоровее. Тяга понятная. Только не видно было, чтобы Юрка дружка защищал. Наоборот, шпынял постоянно. Говорили, даже поколачивал по пьянке. Да и на работе: где что отремонтировать, зовут вроде Юрку, а он первым делом Германа ищет, вроде как на подхват, а присмотреться, ежели, то у помощника и руки половчее и голова лучше соображает. И, самое главное, первый жил своим домом, а второй кантовался в примаках у местной красавицы. Впрочем, красавица –– это задолго до Германа. Но что-то и ему досталось. Хотя и транжирила Верка свою красоту, не задумываясь. Школьницей на сухогрузе переночевала и толстеть начала. А дальше привычная история: проработки в учительской, запоздалый аборт и веселая слава на всю оставшуюся жизнь. Везучая бабенка годами балует и тишь да гладь, а невезучую с первого раза начинают на «б» называть. Да тут еще и мать в бане угорела. С тоски и от свободы совсем девка в разнос пошла. Нормальные мужики у нее не задерживались, чаще всего уходили, даже не утром, а среди ночи. А Герман завяз. Притерпелись как-то. А что им делить Мила не бела, да какие дела коли сам не красен. Поговаривали, что она и при нем никому не отказывала, да цену этим разговорам сами знаете. Старый деготь, что кривой ноготь маникюром не закрасишь. Но, опять же, попивала Верка. А у пьяной бабы изба чужая, это все знают. И до Германа слухи доходили, но как-то мирился. Юрка объяснял: деваться, мол, некуда, в общаге жить надоело вот и терпит. Строить догадки дело не хитрое, многие горазды. А чужая душа, не чужой карман, в нее и вору дорога заказана. Зато, почему сам Юрка не мог успокоиться, я знаю наверняка. Пытался, но не обломилось. А такие гусаки отказов не прощают. Особенно если для всех открыто, а его, рожей об дверь. И заклинило «первого космонавта». Короче, пошли друзья ловить налимов. Чтобы не мерзнуть на льду, надежнее, всего греться чаем, но у Германа термоса не было, а Юрка, свой, поленился тащить, поэтому грелись водкой. Клевало плохо, а сугрева набрали с запасом. Водки много, значит и болтовни через край. А о чем говорить, когда рыба не клюет Сколько ни вспоминай тайменя оборвавшего блесну пять лет назад или чира, выпрыгнувшего прошлой осенью через борт лодки, все равно разговор к бабам вырулит. И завел Юрка свою пластинку, дескать, Верка твоя такая рассякая, все её так и сяк, а ты, размазня, терпишь. Один остановиться не может, другой останавливать не умеет. Родился таким терпеливым. Он и Верку терпит, и Юрку терпит. Он и до поклевки дотерпелся. Одного налима выворотил, другого, третьего… Самолюбивому другу лишнее расстройство. Совсем разнервничался. Места себе не находит. И подливает, подливает. Водки –– в кружку, масла в огонь. Масло –– не в прямом смысле, я разговоры имею в виду. Кое-как и у него клюнуло, только вместо налима ерш из лунки вылетел. А Герман к тому времени совсем окосел. Тут-то Юрка и предложил ему проучить бабу, наказать за неверность. И наказание-то придумал злее гестаповского. Колючки у ерша прижал к спине, обмотал ниткой и бросил на лед. А когда все это смерзлось и превратилось в гладкую сосульку, нитку срезал. Пока ерш лежит в замороженном виде, иголки почти безобидны, но стоит ему оттаять, и они снова ощетинятся. Готовил каверзу молча, потом вылил остатки водки в кружку Германа и растолковал бедняге, как с этой миной обращаться. Вдолбил в пьяные мозги засунуть адскую сосульку неверной сожительнице в то самое место, которым она хорошего человека рогами украшает. Водку допили, и рыбалка неинтересной стала. Доковыляли до берега. Перед тем, как разойтись еще чекушку взяли. Кое-как до дома дополз. Открывает дверь, а там карикатура из журнала «Крокодил»: на столе пустые бутылки, в тарелках окурки, его пальто с вывернутыми карманами на полу, а на кровати пьяная Верка дрыхнет. Точно такую же картинку друг ему на реке рисовал. Тронул бабу за плечо –– не просыпается, только стонет во сне и стоны, откровенные, как в кино. Ну и лопнуло терпение. Сделал все, как Юрка учил. Сотворил страшную месть, а чем дальше заняться придумать не может. Водки ему не оставили. Идти в магазин, сил не осталось. Включил чайник, чтобы согреться. Но не дождался, уснул за столом. Вскочил, когда вонь пошла. Выдернул шнур, но припоздал: розетку перекосило, чайник почернел. Присел в расстроенных чувствах, силится придумать, как перед бабой за испорченный чайник оправдаться, только в похмельную башку ничего путного не приходит. Он и о своем-то сюрпризе, на который друг науськал, не сразу вспомнил, а когда шевельнулось в размягченном мозгу, что Верке устроил… Не то чтобы протрезвел, но перепугался по-настоящему. Рассказывал потом: сижу, дескать, руки-ноги от страха отнялись, подняться не могу, смотрю на Верку –– не шевелится. Жива или нет Непонятно. Кое-как все-таки встал. Подкрался. Сопит. Значит жива. Дотронуться боюсь. Пусть лучше спокойно лежит, любое лишнее движение, может увечьем кончиться. Потом понял, что все равно когда-нибудь проснется, еще хуже будет. Осмелился, пока она под пьяным наркозом, попытаться вытащить злосчастного ерша. Попробовал пальцем его нащупать. Бесполезно. Не достал, видно далеко провалился. А Верка так и не проснулась. Только сопит и улыбается. Что делать Куда бежать Не к Юрке же В больницу Или сразу к участковому, сдаваться И тогда он вспомнил про меня. Не сказать, что друзьями были, но и не чурались. Раза три, а может и пять, рыбалка сводила. Там наверно и похвастался, что у меня в городе знакомый хирург в приятелях. Болтанул и забыл, а он вспомнил, когда припекло. Прибегает ко мне в общежитие: губы трясутся, язык еле ворочается. Если бы даже и вразумительно объяснял, и то бы я не сразу понял, в чем дело. А тут ситуация, сами видите… Это надо же додуматься. И сколько водки надо выжрать, чтобы на такое решиться Но коли уж стряслась беда, надо помогать человеку. Только чем Какая от меня польза Доктор, мой приятель, мужик настоящий, барина из себя не корчит, но мы к тому времени года три уже, как не виделись. Я и адреса не знаю. Улицу помню, а номер дома –– хоть убей. Если окажусь в городе, найду, разумеется, только до города-то больше тыщи километров. Самолет –– два раза в неделю, ближайший рейс –– через сутки, если погода позволит. А сутки эти прожить еще надо. Сидит бедолага, домой идти страшно, хотя и понимает, что надо на всякий случай рядом быть, но тянет, не уходит. «Слушай, ––говорит, –– а раствориться он там не может» До меня не сразу доходит, кто должен растворяться. А он в глаза мне заглядывает и рассуждает: «Глотают же налимы этих ершей, и ничего с ними не случается, переваривают. В желудке может и растворится. А там». С такой надеждой спрашивает. Деваться некуда. Соглашаюсь, чтобы не добивать, пусть и не очень верю. А Герман не унимается: «Я же искал пальцем, не нашел. Может, все-таки, растворился Или в желудок проскочил. Ты не знаешь, это место у баб с желудком соединяется или нет» И опять в тупик поставил. Кто их знает, говорю, этих баб, у них все не по-человечески. Вроде как обнадежил мужика. Вздохнул и спросил, нет ли у меня выпить. У меня не было. Хранить водку в общаге, железный характер нужен. «Ну и хорошо, –– говорит, –– нельзя мне сейчас пить, не время. Подумаю, пожалуй, и вообще завяжу». Снова вздыхать начал, потом попросил курева, чтобы до утра хватило и пошел. Хорошо еще с собой не позвал. Второй раз прибежал уже утром. Перехватил по дороге на работу. Посмотрел на его счастливую рожу и понял, что все обошлось. «Представляешь, ––говорит, –– сижу на краешке кровати рядом с ней, прилечь боюсь, вдруг усну, а проснусь рядом с мертвой. И все-таки сморило. Но кемарю сидя. И вдруг визг на весь дом. Я аж подпрыгнул с перепугу. Отскочил к столу, оглянулся: вижу Верка сидит на кровати и что-то нашаривает рядом с собой в простынях. А потом, как влепит мне этим ершом в морду, что, мол, за дурацкие шутки, зачем эту сопливую гадость в кровать подбросил. Оказывается, красавица спину себе уколола. Я уж помалкиваю. Потом сообразил стрелку перевести, начал допрашивать с кем пила. Она, что-то плетет, про каких-то подруг, а я не слушаю, пытаюсь понять, какой ангел меня от беды уберег. Видимо не удержал ерша в пьяных пальцах и выронил, а может сам выпал оттуда, пока мороженный да скользкий был». Предупредил меня, попросил никому не рассказывать и побежал Верку опохмелять. Везет все-таки пьяным. А могло бы… Даже представить страшно. Я думал, что после этого случая Герман своего друга за версту обходить будет. Дудки. Все забыл. Все простил. Такой вот терпеливый. КАЗАНСКИЕ СИРОТЫ Вроде бы уже говорил, но повторюсь: омуль — это не пескарь, о нем, как о выпивке, можно рассказывать бесконечно. Первая — колом, вторая — соколом. А присказка в любом случае пожиже самой сказки. Ну, привезли мне полный сапог омуля, ну, полакомился, но я ведь не кот какой-нибудь, для меня интерес не только в пережевыванье, самый главный смак — в переживаниях. Мишка Хамайкин, который зимой звал меня на щук, а сам привел на пасеку медовуху пить, к осени обзавелся дальним родственником. Двоюродная сестра жены вышла замуж за туруханца. Смекаете, к чему клоню Вот именно — с таким свояком всяко-разно знакомиться надо, и обязательно на его территории. Ну и меня для компании заманил. Я, сами понимаете, не очень сопротивлялся. Напомнил на всякий случай о пасечнике, не хотелось бы лететь за тысячу верст медовуху хлебать. Но он заверил, что пчелы в тех краях не водятся. И я согласился. А билет до Туруханска в ту пору стоил около сорока рублей, но зато, какое удовольствие и какой азарт!.. Свояка Серегой звали, крепкий парнишечка, пудов этак на шесть, потом он жаловался на лишний вес — Вихрь плохо тянет, когда от рыбнадзора удирать приходится, но это потом, и уж, к слову, главное, чтобы характер тяжелым не был, с этим грузом и убегать, и догонять намного труднее. Встретил нас в порту возле трапа, увидели и сразу поняли — свой своячок. Один недостаток — молодожен. Медовый месяц еще не забыт, а тут мы, пусть и со своей медовухой, но и с заботами своими. Может, нам лучше в гостиницу устроиться, говорю, чтобы не вертеться под ногами. Он мимо ушей пропустил. Выходим на дорогу, а там братан его старший, Васька, на мотоцикле нас поджидает. Я опять про гостиницу заикаюсь. Васька хохочет. Ага, говорит, разбежались, хозяйка гостиницы третий день от посетителей прячется, все раскладушки у знакомых собрала, а гости валят и валят. И не простой народ — сплошные инспекторы: бухгалтера с ревизией, пожарники, котлонадзор, ОБХСС, профсоюзная и даже экологическая инспекция — у всех срочные дела в Туруханске, всем приспичило именно в эти дни, Но они нам не помеха, эти люди даже к берегу не подходят — сухопутные рыбаки. Да если бы только они любили малосольного омулька... Рыбнадзоровцы тоже этим деликатесом не брезгуют. Со всей реки, как на слет ударников. Все флаги нынче в гости к нам, все фляги — к северным кормам. Так что ноченьки нас ожидали бурные. Можно, конечно, добывать с дозволения рыбнадзора. У Сереги даже лицензия была. По этой бумажке разрешалось ловить омуля с восьми утра до восьми вечера — двенадцать часов подряд, хоть заплавайся, но вся хитрость в том, что глупый омуль идет как раз в другую половину суток, с восьми вечера до восьми утра. Цифры одинаковые, а результат разный. Хитрая система. Все во имя, все во благо. Но русский мужик приучен к постоянной заботе, он и не такое терпел. Короче, по утрам мы нежились в постелях, хотел сказать на кроватях, но спали мы на полу, хотя и стелили нам мягко. Днем тоже на речку не спешили, картошку у Васьки докапывали. Урожай в Туруханске убирают по колхозной методе, из-под снега, потому что солнышко у них вроде дурного начальника — целые сутки на работе, а толку мало. На речку вышли в десятом часу. Разделились на две лодки. Мишка со старшим братом поплыл, а я — с Серегой. Енисей широченный, днем-то берега еле видно, а ночью, сами понимаете, заблудиться — пара пустяков, а если с топляком поцелуешься, поцелуйчик этот может оказаться последним, в теплой воде можно бы и до утра побарахтаться, но теплая вода в Туруханске только в банях. На топляк наскочить, не приведи Господи. На рыбнадзор тоже... пусть и не смертельно, однако весьма болезненно. Дошли до места, заглушили мотор. Я переполз на нос, сеть травлю. На носу люк есть, Серега мне велел в него встать, а на меня пижонство некстати напало. А нос обледенел, скользкий. Первый раз качнуло — устоял. А на третий... как корова на льду, хорошо еще зацепиться руками успел. Серега спрашивает, не черпанул ли. Я успокаиваю: все, мол, нормально. А какое там — оба сапога полные. Терплю — сам виноват. На сколько бы меня хватило, не знаю. Но зубы уже чечетку бить приготовились. И тут — не было счастья, да несчастье помогло, прожектор по воде полоснул. Серега командует: Выбирай! — а сам к мотору. Мы и проплыли-то с сетью минут пятнадцать, но четыре омулька попалось и таймешонок. Серега без лишней паники подсказывает: Догонят — рыбу за борт. Потом, чувствует, что отрываемся, уточняет: Омулей оставь, только — тайменя. А в таймене-то не больше трех кило — одно название. Но и его не выбросили, хватило нервов. Удрали. Вернулись домой, а через полчаса и второй экипаж нарисовался, их тоже спугнули. Мужики переживают, а у меня колотун. Температура на глазах растет. Пижонство даром не проходит. Стакан водки с перцем хватанул, не помогло. Больничный можно выписывать. На следующую ночь меня оставили на берегу. И Мишку заодно со мной. Братья вдвоем отправились. И удачнее, чем с нами, сплавали. Вернулись под утро. Разбудили нас, хвастаются. Такую авантюру провернули, редко, кто додумается. Знаете, что сделали Подкрались на веслах к самому густому месту и сплавили сеть аккурат между неводом рыболовной бригады и катером рыбнадзора. Из-под самого носа взяли. Скромненько так, без лишнего тарахтенья, без базара. Тише едешь, больше будет. И намного больше. И себе запасли, и нас затарили. Но опять же, говорю, у рыбы, пойманной чужими руками, даже и хорошими, не тот вкус, а привкус — тем более... Братья отсыпаются, а мы с Михайлой солим. Нормальное вроде занятие, а нас грусть обуяла, лететь в такую даль и заниматься подсобными работами не самая почетная миссия, оба понимаем, у обоих мозоли чувствительные. Мишка не выдержал, за бутылкой сбегал. Грусти от градусов не убавилось, даже наоборот. Но обостренный приступ грусти подсказал неожиданную идею. Мы, собственно, и без идеи собирались ночную вылазку провести, но с идеей все-таки интересней. Взяли самого замурзанного омулишку, из тех, что братья поймали, и отправились к лодке. Зачем, спрашиваете, рыбину на рыбалку взяли Не бойтесь, насчет примет мы народ просвещенный, но если нарушили их, значит знали, ради чего. Мы вообще решили действовать наперекор не только приметам, но и так называемой логике. Если браконьер, то есть обыкновенный рыбак, прячется от рыбнадзора, мы с Мишкой нацелились прямо на их катер. А долго ли красавцев искать — где рыба, там и они. Подходим к самому борту. Хозяева из рубки вывалили, пялятся — что, мол, за придурки, сами в лапы лезут. А мы — так, мол, и так, мужики, посоветуйте, что делать, целый день плюхаемся и единственный хвост добыли, поделить никак не можем, домой возвращаться страшно, бабы не то что в постель, на порог не пустят. Они куражатся: Давайте мы вашим бабам рыбы отвезем. Везите, — говорим, — только скажите, что это мы поймали, собственноручно. Они хохочут. Ну как же над такими раздолбаями не похохотать А по голосам чувствуется, что успели мужики принять граммчиков по триста. В прибабахе и нормальный-то человек себя царем мнит, а царь, он ведь не только строг, но и великодушен. Неужели и взаправду одного единственного за целый день добыли Честное слово, — кричим, — спускайтесь в лодку, сами увидите. Сеть, наверное, дурная попалась. А сеть-то разве не ваша — спрашивают. Да баба от соседа принесла, — говорит Мишка, — сунула в руки и велела не возвращаться без рыбы. На катере закатываются, аж до визга. Тут и я жалостливым голосом, как сирота казанская, благо, что в казанке сижу: разрешите, мол, товарищи, сетешку минут на двадцать кинуть, нам хотя бы до десятка добрать, отчитаться чтобы. Валяйте, — хохочут, — хоть до утра плюхайтесь, а то вернетесь рано, чего доброго, соседа у бабы застанете. Соглашаемся — не без этого, мол, кто может гарантировать. А рыбы нам все равно много не поймать, так что река не оскудеет.
1   2   3   4