Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Из повести «санитарный вариант, или седьмая жена поэта Есенина»




страница2/4
Дата09.07.2018
Размер0.61 Mb.
1   2   3   4
Могла... да не дали. Но уж постарались. И лаской, и указкой. И пляской, и тряской. И холодом, и голодом. Когда поняли, что голос приручить не смогут, делали все, чтобы он пропал. А голос, назло им, закалился. Правда, хрипловатым стал, так ведь и песни у нее не оперные были, не для колоратурного сопрано. Камерная музыка в России — понятие не однозначное. Били, да не добились. Какое-то проклятие над всем ее родом висело. Прадед, Иван Семенович, какой талантище был! Сам Пушкин его учителем называл. Но растерял талант по кабакам и чужим постелям. Аннушка, правда, к его славе не примазывалась. Говорила, что они всего-навсего однофамильцы, как Толстые, например. На воле скрывала родство с отцом русской поэзии, но на допросах не отреклась, с гордостью заявила, что является прямой наследницей автора антисоветской поэмы “Лука Мудищев”. За нее первой срок и схлопотала в одна тысяча девятьсот тридцать четвертом году от рождества Христова. Проходила по делу как поповна. Прадеда объявили, создателем новой религии, а правнучку — проповедницей ее. Дали первый срок, но не отстали. У мужланов из органов психология примитивная, для них первый срок нечто — типа первой ночи, думают, если один жлобина девственности лишил, значит и другим в очередь становиться можно. Один срок отсидела, на другой определили. Время уходит. Имя под строжайшим запретом. А слава, как черенок лопаты тускнеет без постоянной полировки. В пятьдесят шестом возвращалась из неласковых мест одним поездом со Смеляковым. Ярослава Васильевича почитатели на перроне ждут, не дождутся. Ватник с плеч стаскивают и под колеса. Поэта обряжают в кожаную комиссарскую куртку. Матерый Луконин, Евтушенко молоденький... Один стакан коньяку протягивает, другой — крендель копченой колбасы. Изголодавшийся лагерник закусить не успел, а поклонники уже требуют, чтобы новую поэму читал. Прознали, что классик сочинил в зоне про комсомольскую любовь. Сколько ни вышибали из него высокие чувства, сколько ни вытравливали сторожевыми псами, упрямый поэт сохранил верность идеалам молодости, всем назло донес их до Новодевичьего кладбища. Аннушка такой верности понять не могла. Потому и стояла на перроне одинешенька. И шубу, чтобы из ватника выпростаться, никто ей не привез. И коньячку с колбаской не поднесли. И стихи новые читать не упрашивали. Да и попробовала бы прочесть — в том же ватничке назад бы и снарядили, не дав передохнуть после длинной дороги из казенного дома. А маленькая передышка даже ей требовалась. Приехала на трамвае ко мне. Выпили водки, закусили килькой, на рубль сто голов. А потом уже были стихи. Да какие! Оскорбленную женщину до комсомольских соплей унизиться не заставили... Пока она отсыпалась, мы с подругой перепечатывали. Машинка плохонькая. Четвертый экземпляр почти слепой, а хотелось порадовать не четырех человек. Старались не жалея пальцев. Утром побежали показывать стихи хорошим людям. Господи, какими наивными дурехами были. Конечно, на вкус и цвет товарищей нет. Но получилось, что и очевидное видят не все. Оказалось, что иные хорошие люди, не для каждого хороши. Я не говорю про угол, который мы пытались найти для Аннушки, с этим все объяснимо, одни рады бы помочь да нечем, у других — есть, чем да обстоятельства мешают, как тому танцору половые органы, людей тоже можно понять, ведь не Валентину Терешкову после героического полета на квартиру устраивали. Я про стихи говорю. Мы даже растерялись. Почему За что такое пренебрежение И выразительнее всех кривили губы поклонники Ахматовой. Царица даже в опале не растеряла своей свиты, всегда в окружении челяди, заглядывающей в рот. Понасмотрелась я на эти добровольческие бригады, презабавнейший народец. Каждый сам по себе ничего не стоит, а важности на десятерых гениев. Будто не они прислуживают, а — им. Весело наблюдать, как обнимаются, презирая друг друга, но стоит ли об этом говорить, когда иные добровольцы и кумира-то своего ненавидят. Может медицина знает, чем подобное объяснить Никто не заставляет играть лакейскую роль, никто не держит, а не уходят. Видимо существует какое-то силовое поле. Человек зарекается: все мол, ноги моей там не будет, а через неделю ползет, как пьяница в кабак. Такой вот своеобразный алкоголизм. И мнительны хуже алкоголиков, и ревнивы. Они-то уж знают цену объедкам чужой славы и лишний рот для них больше чем лишний, и больше чем рот. Вакансий в этих бригадах почти не бывает, все роли разобраны: и кравчий, и стряпчий, и секретарь, и курьер — каждый на своем заслуженном месте. Постороннему человеку между ними не втиснуться, разве что с дефицитным в этих кругах талантом слесаря сантехника. А в самых недрах всегда есть личность с, мягко говоря, секретной миссией. Случается, что и тайные обязанности свои выполняет она без особого энтузиазма и того, к кому приставлена, больше прикрывает чем закладывает. Но в организации, перед которой отчет держать приходится, простаков не очень много. На голой туфте их не объедешь. Кое-какую информацию сдавать все равно вынуждены. Хозяина жалко, но к хозяйским гостям у прислуги отношение всякое может быть. Потом детишки стукачей будут доказывать в красивых мемуарах, каким бескорыстным и верным поклонником был их папаша, попутно разоблачая другого нехорошего человека, и веские доводы приводить, убедительные и неоспоримые. А зачем их оспаривать Вполне вероятно, что и папаша и тот «нехороший человек» не подозревая друг друга, занимались общим делом параллельно. В окружение такого знаменитого и влиятельного поэта можно и двух и трех агентов отрядить, организация-то серьезная и недостатка в кадрах не испытывала. В общем, тройной заслон из поклонников и каждой твари по паре. Мы с подругой в их компанию не напрашивались. И все равно — в штыки. Обнюхивали, как сторожевые собаки — кто такие, мол, и что за интерес у вас к Анне Андреевне. Объясняем, что принесли прекрасные стихи поэтессы только что вернувшейся после второго срока. И снова неприличные вопросы: “За что сидела Может авантюристка Может рецидивистка» — не сразу и разберешь, кто тебя расспрашивает: люди из органов или поклонники поэтессы. Как будто не знают, за какие грехи поэтов арестовывают. А со стихами еще суровее: “С чего вы решили, что это настоящее Вы что знаете, как гения от графомана отличить Кто дал вам право судить” — отчитали, как гимназисток. О встрече с самой Ахматовой даже и разговаривать не стали, но стихи обещали передать, правда, тут же оговорились, что ничего не гарантируют, как будто Баркова нуждалась в их гарантиях. Передали стихи или утаили — не знаю, но в окололитературных кругах пошли разговорчики, что какая-то другая Анна надумала мериться ростом с настоящей. Возмущались, негодовали, крутили пальцем у виска. В общем, создавали атмосферу. Сама Баркова никого на соцсоревнование не вызывала, не до этого было. Одно желание — отогреться. Давно лишенная наивности, понимала, что московское солнце для приезжего не расщедрится, да после северного и косому лучику рад будешь, особенно в первые дни. Только дней этих выпало совсем чуть-чуть. У Анны Андреевны мигрень разыгралась, в депрессию впала царица. Свита отнесла это на счет Барковой. Подсуетились заинтересованные люди, похлопотали по своим скрытым каналам, и двухкратной лагернице пришлось срочно эвакуироваться в удаленную от литературного фронта провинцию. Ахматова к той возне, разумеется, не имела никакого отношения. А если бы нечаянно узнала, что помимо воли усложнила жизнь Барковой — страшно представить, что бы с ней случилось. Самое грустное, что и челядь перепутала жертву. Царица пребывала в дурном настроении совсем по другой причине. Прочла мемуары Георгия Иванова и очень кривым показалось ей это зеркало. Неужели не догадывалась, что прямых мемуарных зеркал в природе не существует Конечно, догадывалась, но предпочитала, чтобы кривизна была в другую сторону. Когда посягнувшая на трон исчезла из виду, довольная свита позволила себе расслабиться и поинтересоваться у царицы: не слыхала ли она о поэтессе Барковой. Ахматова, разумеется, слышала. Даже помнила, что лет тридцать-сорок назад девочке пророчили будущее первой российской поэтессы, с чем она, естественно, не соглашалась и время показало, что была права, потому как о Барковой давно забыли. Свита не стала ее разубеждать, но упоминание о том, что кому-то там непонятно на каком основании пытались примерить чужую корону, приняли к сведению. Получилось, что не зря подозревали. И старались не зря. Камень был брошен. Круги по воде шли. А еще Козьма Прутков говаривал, о смысле бросания камешков и расходящихся при этом кругов... И отправилась Аннушка Баркова на Север по третьему разу. Слух об этом дошел и до Ахматовой. Усмехнулась царица и молвила: “Что же они, олухи, своими руками девчонке героическую биографию делают.” И привела свою свиту в уныние. Вроде и не их стараниями накрутили поэтессе третий срок, а все равно обидно, что для какой-то Барковой государство делает больше, чем для их царицы. МОРАЛЬ Во-первых — псари всегда коварней чем цари. Во-вторых — нет ничего опаснее ранней славы. Слишком много желающих ниспровергнуть ее. В-третьих — спасти поэтессу не может никто. Кроме себя самой надеяться ей не на кого. ВЕРЛЕН И РЕМБО Ну что же ты, санитар, сколько можно таскать свой пошленький багаж, постыдился бы... Рэмбо –– это громадная американская обезьяна, а Рембо –– знаменитый французский поэт. Но знаменитый и великий –– не одно и то же, об этом у нас уже был разговор. Самый великий французский поэт –– Верлен. Король поэтов. Только с королевой не повезло. Женила его на себе некрасивая склочная баба. Самого Верлена тоже красавцем не назовешь, зато какой талантище, а музы достойной найти не мог. Как он страдал. Все его стихи рождены страданием. Верлена я обожаю. А Рембо –– нет. Торгаш он и есть торгаш. Живыми людьми спекулировал. Правда, это потом, когда заматерел, а поначалу крутился в парижском полусвете чуть ли не на побегушках. Увидел Верлен кудрявенького красавчика и взыграло ретивое. А Рембо на Верлена никакого внимания. Он совсем не перед ним задом крутил. Надеялся кого-нибудь с толстым кошельком зацепить. С франками, с фунтами, с гульденами –– без разницы. Но зацепил нищего Верлена. И тот в Рембо, как Пушкин в Наталью Николаевну. А чем завлечь красавчика С валютой просто –– отдайся, отрок, озолочу –– и отрок отдался. Если в штанах большая ширинка, тогда и карманы большие нужны. Бывают и за счет ширинки живут, но такие сделки только со старухами. А поэту для вдохновения молоденькие требуются. Мой, например, девиц из хореографического кружка приводит, так я не ревную, потому что –– поэт. Чешет Верлен свою лысину, а как подступиться –– не знает. Нечем ему Рембо озолотить. А за так –– не отдается. Скупится меценатствовать. И запил Верлен с тоски. Неделю квасил, а на выходе из запоя его осенило, у поэтов такое частенько случается, придумал, с какого боку к Рембо подкатиться. Приходит и говорит: Отдайся, а я тебя прославлю. Парнишка, даром что деревенский, но смекнул, что реклама в торговом деле не помешает. И заинтересовался, каким образом этот лысый алкаш прославить его собирается. А тот ему и говорит, что поэтом сделает, знаменитым на всю Францию. Вот, –– говорит, –– гениальные стихи из неопубликованных, завтра несем в редакцию и печатаем под твоим именем. Ляжешь со мной и проснешься знаменитым. А торгаш ему: Нет, - говорит, - сначала славу обеспечь, а потом уже расплачусь, честное купеческое. Верлену деваться некуда, пришлось согласиться. Отнесли, напечатали, слава пошла. Но Рембо торгуется - никакая это не слава, говорит, а всего-навсего известность. Гонорары получает, с элитой общается, и все равно мало. Новых стихов требует. Верлен места себе не находит - раздразнили аппетит, а не дали. Бесится поэт. Жену со злости поколотил и в бордель отправился. Искал сочувствия, а нашел насекомых, у вас в медицине они известны под названием лобковая вошь. Пока в очереди за политанью стоял, сочинил стихотворение про искательниц блох, имея ввиду этих самых вошек. Показал Рембо. Тот оценил, но поспешил не в постель, а в редакцию, с издателями он уже без помощи Верлена объяснялся. Поэт ему, а где же, мол, обещанное. Ну а торгаш не отказывается, хитрый, только сначала насекомых вывести предложил и справочку от доктора предоставить. И снова томление, снова грезы, снова запой. От страсти неудовлетворенной у Верлена нервное расстройство случилось. В таком вот бреду и сочинил он поэму про пьяный корабль. А когда протрезвел, прочитал и понял –– на века сработана вещь. Хотел себе оставить для полного собрания сочинений. А Рембо уже тут как тут. Ну-ка, дай-ка, –– говорит, –– гляну, что я новенького и нетленного насочинял. Верлен листок за спину прячет. Это личное, неотшлифованное. Да где поэту торгаша обмануть. У того –– нюх. Ишь ты, –– говорит, –– какой хитрый; как хорошенькое, так сразу личное, а для меня –– на, боже, что нам не гоже. Верлен ему: Зачем напраслину возводишь, я для тебя цветной сонет приготовил, ты с ним в историю войдешь. Рембо от сонета не отказался, но не уходит, выпить попросил, а потом и говорит: Устал я что-то, разморило меня, можно я у тебя под бочком прилягу, только без приставаний, пожалуйста. А сам уже брюки снимает и шторы задергивает. У Верлена руки затряслись, лысина вспотела, ноги подкосились ––наконец-то, вот оно желанное. Рассудок помутился. В таком состоянии, не то что любимое стихотворение, собрание сочинений отдашь. Прежние поэты с размахом были, нынешним не чета. И ушел Пьяный корабль в кругосветное путешествие под пиратским флагом, а если проще –– под именем Артюра Рембо. Отработать ему, конечно, пришлось, не отвертелся, но сколько он стихов за мелкую услугу вытянул. Каждый раз, перед тем как штаны спустить, новенькое требовал. А у Верлена, как назло, творческий кризис наступил. Рембо видит, что старик выдыхается, сальдо с бульдо прикинул и решил, что для славы вполне достаточно уже напечатанного, значит, пора все силы бросить на торгашеское дело. Нечего время даром терять. Время –– деньги. Но красиво уйти, по вредности своей спекулянтской натуры, не смог. Выложил Верлену на прощание, что и стихи у него слабенькие, и мужское достоинство не крепче стихов. Для поэта –– страшнее оскорбления не придумаешь. К несчастью, и пистолет под руку подвернулся. Хорошо еще –– не на смерть. Но щелкоперы раздули скандал. Беднягу Верлена в тюрьму засадили, а Рембо в Африку удрал и спекуляцией занялся. Он живыми людьми торгует, а критики луку нанюхались и плачут, что юный гений оставил поэзию. Сочиняют восторженные статьи, рыщут в поисках его ученических строчек и черновиков, и хоть бы один засомневался, что гений никогда не сменяет лиру на счеты. А то: Сверкнул талантом и пропал в африканской ночи. Голой попкой сверкнул, а не талантом. Прости за грубое слово, но другого, он не заслуживает. Да еще и великого поэта за решетку загнал. Дантес номер два. И самое несправедливое, что все это могло остаться в тайне. И осталось бы, если бы моя знакомая не нашла дневник с предсмертной исповедью Рембо. Видимо, вспомнил Бога, испугался и с грамматическими ошибками, но откровенно переложил на бумагу все, что на душе скопилось и давило. Как попала исповедь к моей знакомой Случайно, когда выполняла интернациональный долг. Нет, не в Афгане. К афганской компании она уже повзрослела до такой степени, что и с внутренними долгами сложновато стало. Имеется в виду другая страна. Была у нее конспиративная встреча в борделе, а резидента выследили, пять человек на хвосте привел, а когда понял, что окружили, нажал потайную кнопку в портфеле –– всех в клочья, а полстены в пыль. Там в пыли тетрадочка эта и нашлась. Моя знакомая сразу поняла ей цену и пересняла на микропленку. Когда возвращалась в Россию, спрятала тетрадку в чемодане, а пленку –– на себе. Все отобрали. Но, думаю, таможенники вовсе не дураки такое богатство уничтожать, нашли покупателя. К очередному юбилею Верлена обязательно где-нибудь опубликуют. Шило в мешке не утаишь. МОРАЛЬ Во-первых –– гений и торговля несовместимы. Во-вторых –– великий поэт может позволить себе любую слабость, кроме одной –– писать посредственные стихи, даже если пишет их за другого человека. В-третьих –– спасти поэта может только женщина. Из книги «ГДЕ НАША НЕ ПРОПАДАЛА» МСТИТЕЛЬ Сейчас в школе вроде и на втор­ой год не оставляют, не говоря уже про третий, а в наши времена у некоторых шестиклассников усы росли. Вся эта послевоенная без­отцовщина не очень тянулась к знаниям, да и с чего бы, если в питании не хватало сахара, а в воспитании — ремня в твердой муж­ской руке. Но это к слову... Учился в нашем классе Толик Южаков. Нет, не второгодник, почти отличник, на математичес­кую олимпиаду ездил. Но олимпи­ада была потом, а для начала его искупали в этом самом... продук­те, на который все мы перераба­тываем окружающую нас фауну и флору. Короче, в сортире искупа­ли. Заскочил первоклашка на пере­менке, а там второгодники махрой дымят, кольца пускать учатся, ему интересно, засмотрелся ребенок. А те: Чего уставился Чинарик ждешь» Нет, — говорит, — не жду, ма­леньким курить вредно, они от папирос расти перестают. Оболтусы в хохот. Видят, что мальчик домашний, паинька, значит, пора к жизни приучать. Просмеялись и спрашивают: А тебе вырасти быстрее хо­чется Пацаненок доверчиво согла­шается. Те ему объясняют, что без удобрений даже картошка чахнет, растолковывают, как могут, на доступных примерах — без навоза, дескать, ничего не растет. Пока Толик соображал, куда они клонят, его в четыре руки взяли за шиво­рот и окунули в самую гущу. По­любовались на картинку и смы­лись, оставили на потеху другим. Висит перепуганный мальчишка в очке и хнычет, даже громкость прибавить боится. Утонуть, конеч­но, не дали. Пришли какие-то стар­шеклассники, вытащили и отвели в учительскую. А у справедливых пе­дагогов тоже ума палата — нет бы домой пацана отправить, чтобы отмыли его там да переодели - нет, им следствие начать необхо­димо, вовремя отреагировать надо. Пацана опять за шкирку и повели по классам, чтобы хулига­нов опознал, будто те дожидаться станут Да если кто и не сбежал с уроков, все равно перепуганный первоклассник никого опознать не смог. Тащат горемыку из класса в класс, как учебное пособие или наглядную агитацию, с него каплет нечто зелено-коричневого цвета и по всему пути следования шлейф сортирных ароматов тянется. Обидчиков не нашли, а жертву всей школе показали. Устроили представление. Такое кино и зри­тели-то не сразу забывают, а что говорить про того, кому роль кло­уна досталась... На другой день мамаша в шко­лу пришла. Грозилась нажаловать­ся. А куда Кому жаловаться Да и на кого На лоботрясов, которых так и не выявили На учителей Про­сидела в кабинете директора це­лый урок, вышла вся в слезах и смирно отправилась восвояси. Толик по этому случаю два дня шко­лу пропустил, а на третий выпро­водили — деваться-то некуда. Образование всеобщее и обязатель­ное. У нас и взрослое народонасе­ление не слишком перегружено хорошими манерами, а откуда им взяться у пацанов. Необязательно со зла, чаще ради глупой шутки иной дурак, проходя мимо Толи­ка, возьмет да и закрутит носом — откуда, мол, запашок. А он терпит. Если человек не обижается, то и дразнить его неинтересно. Не сразу, конечно, но постепенно о его крещении в сортире стали за­бывать. Мы, но не он. Все помнил. Не вырвал эту за­нозу. Наоборот, нянчил ее и холил. Но скрывал. Он вообще не выпя­чивался Не из каких-то там хитроумных расчетов, просто от приро­ды незаметным был. На физкультуре стоял в середине и в игрищах наших серединки держался. В заводилы не лез, но и под мамкину юбку не прятался. А если в математике всех перещеголял, даже самых активных отличников, так опять же не потому, что старался обойти, не из кожи лез, а с такой головой родился. И когда олимпиаду выиграл, заноситься не стал — к нему с поздравлениями, а он от­махивается. Медленно тянется школьное время, а выпускной вечер подкрадывается вроде как и неожиданно. Да и не вечер это вовсе, а целый выпускной день. Торжественная часть началась после обеда. Пока нам толкали напутственные речи и вручали аттестаты под туш, пред­ки наши, которые в президиуме сидеть не любили, готовились к гу­лянке — вытащили столы в школьный коридор и завалили их разной снедью. Забавный такой натюрмортик составился — из напитков на поверхности клеенки только лимонад и кипяток в трех самова­рах, а на закуску к ним и селедоч­ка, и грибочки, и огурчики. Так что и за столом от батькиных щедрот можно остограммиться крепленым лимонадиком, и в скверике свое припрятано было. Толик в этот день первый раз в жизни откушал. И... был один Толик Южаков, а стал совсем другой. Нет, даже не так. Поначалу, как только выпил, он вроде еще тише сделался. Чудеса начались из-за Вовки Митина. Что такое Митин — да так себе, не парень, а недоразумение в брюках, дураком в армию уходил, а вернулся еще дурнее. В любом поселке водится порода любите­лей ошиваться возле массовых пьянок и клянчить, чтобы стакан вы­несли — он именно из таких. Вышли мы на крылечко проветриться. Митин с мужиками на тротуаре топтался. Темнело уже, но Толик его высмотрел. И с разбегу, ни слова ни говоря, — по роже. Мы аж остолбенели. Никогда не видели, чтобы он дрался. Может быть, первый раз в жизни человека ударил, но во вкус быстро вошел. Пока Митин глазами хлопал, Толик и справа, и слева приложился. Мужики, что рядом стояли, вмешиваться не захотели, видно, смекнули, что за дело бьют. Те не засту­паются, а мы своего решили все-таки оттащить. Не из жалости к Ми­тину — с чего бы его жалеть — про­сто настроение недрачливое было. Да и за Толика испугались, говорю же, первый раз его таким увидели. Оттаскиваем, а он бры­кается, кипит весь. Утихомирили кое-как и, само собой, допытыва­емся, какая муха его укусила. За­чем драться с мозгляком, которо­го соплей перешибешь — не мо­жем понять такого геройства. И Толик раскололся, напомнил, в чем его выкупали десять лет назад. Оказалось, что Митин был одним из той пятерки крестных. Парень рассказывает, а слезы унять не мо­жет. Сам заводится и нас заводит. Градусы, конечно, тоже подогре­вают. Он еще и выговориться не успел, а мы уже на благородную месть его подбиваем, на святое дело. Уговариваем срочно изло­вить Митина и освежить ему память таким же купанием. Жалеем, разу­меется, что на месте школьного сортира разбили большую клумбу, но почти такой же скворечник ос­тался на стадионе, значит, оттащим поганца туда и окунем, чтобы знал, как над маленькими издеваться. С Митиным разберемся и дальше пойдем. Кто еще там был — пыта­ем Толика. А друг наш уже и сам не рад, что открылся. Никого, мол, не осталось, по большим городам расползлись все, кроме Митина и... Замолчал. Мы наседаем. Толик мнется, мычит. И все-таки вытяну­ли из него — был в той компании и Володька Соловьев. Вот именно — тот самый, маяк производства. С человеком из президиума разби­раться сложнее, это не какой-ни­будь забулдыга, которому отве­сишь оплеуху, и никто заступаться не станет, еще и спасибо скажут, даже мать родная благодарить придет. Соловей — другой колен­кор. Он и сам бугаина порядоч­ный, да и заступников рота набе­жит — желающих защитить сильно­го всегда предостаточно. Однако и это нас не остудило. Заяц во хмелю — смелее самурая. Кипятимся — ни­каких поблажек, никаких уступок, если маяк напакостил, значит, и маяк обязан ответить, разберемся с Митиным — и прямым ходом к Со­ловьеву... Сколько нас было — трое или четверо — не помню, но спра­вились бы с любым. И, главное, всех переполнял справедливый гнев... Всех, кроме Толика. Тот уже выплеснул всю обиду, успел поостыть и нас урезонивать начал. Спасибо, мол, ребята, за сочувствие, но моих не троньте, я с ними сам разберусь. И убедил. По нашему доморощенному кодексу чести чужого врага, как чужую скотину, без разрешения бить не полагалось. Быстро загорелись и так же быстро остыли — выпускной вечер все-таки, танцы в полные обороты, потом провожания... Спать ложились хмельными и неразумными, а проснулись обладателями аттестатов зрелости. Сидим, значит, свежесозревшие, рассуждаем, как поведет себя Толик Южаков, будет ли мстить Соловьеву, а если будет — какими средствами и методами. На всякий случай сходили к нему и предложили помощь, заверили, что в обиду не дадим. Да лучше бы не тревожили пацана, не бередили. Только в краску вогнали. Нос в книжку воткнул и бормочет, чтобы мы отстали и забыли поскорее о глупой выходке. Получалось, что утро действительно мудренее вечера.
1   2   3   4