Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Из лирической тетради Чудо из чудес




страница1/18
Дата21.07.2017
Размер3.07 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


3-1963
С Маршак.
Из лирической тетради
Чудо из чудес
Когда был черный этот лес

Прозрачным, оголенным,

Казалось чудом из чудес,

Что будет он зеленым.

Но чудо каждою весной

Бывает в самом деле.

Смотри: деревья пух сквозной,

Расправившись, надели.

Стоят, стряхнув зимы покров,

Не горбясь, не сутулясь,

Как сестры, что под отчий кров

Невестами вернулись.


Разговор с малиновкой
— Ты думал, мир не тот, не тот,

Какой ты видел в детстве? —

Щебечет птица, что живет

В саду — со мной в соседстве.

— Да, многого не узнаю

Я в наши дни, но все же

Вы на прабабушку свою,

Малиновки, похожи.

Я с ней отлично был знаком,

Когда в лесу весеннем

По скользким веткам босиком

Взлезал., как по ступеням.


Песня
Небо. Море.

Море. Небо.

Позабудешь о земле,

Словно ты на ней и не был,

Век провел на корабле.
Но когда впотьмах на койку

Заберешься, как в жилье,

Видишь землю, землю только,

Только землю

Да ее.
Ласточка
Так много ласточек летало

Почти с тех пор, как мир стоит.

Но их не помнят, их не стало,

А эта ласточка летит.


Ночной костер
Горел костер под небом Крыма,

Стреляя звездами во тьму,

А мне смолистый запах дыма

Напомнил Горького в Крыму.


Он слушал буйный шум прибоя

И треск обугленной коры.

И, верно, видел пред собою

Свои походные костры.


Равновесье
Человек ходил на четырех,

Но его понятливые внуки

Отказались от передних ног,

Постепенно превратив их в руки


Ни один из нас бы не взлетел,

Покидая Землю, в поднебесье,

Если б отказаться не хотел

От запасов лишних равновесья.


Манолис ГЛЕЗОС
ЛЮБИТЬ, МЕЧТАТЬ, БОРОТЬСЯ ПОБЕЖДАТЬ
Манолиса Глезоса во всем мире называют «Антифашист № 1». В дни когда нацизм был в расцвете своего разбойничьего могущества, когда многие западные капиталистические страны были оккупированы, а правительства других дрожали перед мощью его армии, в припадке мании величия маньяк Адольф Гитлер приказал водрузить нацистское знамя на вершине Акрополя, считающегося колыбелью европейской культуры.

Акрополь — каменистый холм, господствующий над Афинами в Греции, увенчан прекраснейшим из зданий древности — Парфеноном. Стены холма отвесны. Только одна дорога ведет на его вершину. Эта дорога была заминирована по бокам, надежно защищена колючей проволокой. Подходы к ней и вершина холма усиленно охранялись. Знамя с ненавистной народам паучьей свастикой развевалось на фоне колонн Парфенона как символ каннибальского фашистского торжества.

И вот однажды, когда солнце поднялось над Акрополем, афиняне увидели, что ненавистное знамя исчезло, а на флагштоке развевается бело-голубой флаг Эллады. Этот факт мгновенно облетел всю мировую печать. Надменный нацистский фюрер, перед которым дрожали западные правители, в Греции получил пощечину, звун которой разнесся по всему миру.

Люди, и в особенности сами греки, знавшие неприступность наменного холма, недоумевали: как это могло произойти? Как могли неизвестные смельчаки подняться на кручу или проскользнуть по заминированной дороге мимо часовых? Подвиг этот начал уже окутываться дымкой легенды, когда весь мир узнал имя героя: Манолис Глезос, юный афинянин, студент, участник Сопротивления. Вот тогда-то и назвали его «Антифашист № 1», и имя его стало известно любому ребенку, как имена героев древней Эллады.

И вот этот легендарный герой, ставший после войны одним из руководителей прогрессивной партии ЭДА, главным редактором его центрального органа — газеты «Авги», одним из зачинателей и активнейших участников борьбы за мир, был схвачен агентами греческой охранки — Асфалии, и в результате инсценированного вздорного, организованного полицией процесса, по решению военного суда брошен в тюрьму. «Прикованный Прометей» — так стала называть его миролюбивая общественность всего мира, начавшая долгую и упорную борьбу за освобождение Глезоса.

В конце прошлого года реданция «Юности» обратилась к Глезосу с просьбой рассказать ее читателям о том, как удалось ему сорвать с Акрополя нацистское знамя, и поделиться мыслями о молодежи, о ее сегодняшних задачах. Глезос из тюрьмы известил редакцию, что начал писать эту статью. Он закончил ее, уже после того, как в результате дружных усилий мировой общественности был выпущен на свободу.

Я охотно откликаюсь на просьбу журнала «Юность». Это большая радость — беседовать с молодыми людьми Страны Советов. Времени у меня здесь, в тюрьме, сколько угодно, а вот бумаги почти нет. Придется писать на крохотных листочках папиросной, выводя текст микроскопическими буквами, а это трудно — и бог знает, когда напишется эта статья. Редакции «Юности» придется набраться терпения.

Отсюда, из глубины тюрьмы, чистое синее небо Греции все рассечено решетками окон и дверей. Эти перекрещивающиеся решетки словно бы хотят уничтожить горизонт и оградить тебя от мира, затемняют любимые лица матери, жены, ребенка, когда они ненадолго появляются на свидание. Ведь и в эти короткие минуты приходится видеть их через проволочную сетку, сквозь нее слышать родные голоса. Ко всему привыкают. Но вот к решетке человек, вероятно, не привыкнет никогда, как птица не может привыкнуть к клетке.

В тюрьме все так устроено, чтобы заставить тебя забыть, что ты человек, забыть все человеческое. Придумана целая система, чтобы тебя обесчеловечить, убить в тебе мысль, вытравить чувства, отучить думать, размагнитить волю. Ты изолирован от общества. Тишина окружает тебя, она как бы давит на тебя со всех сторон. Сейчас зима. В камере страшный холод. Окоченевшие руки едва держат перо. Но холод — это ничто перед одиночеством, перед этой непрекращающейся агонией ожидания.

Все, что напоминает тебе о том, что ты человек, здесь запрещено. Запрещено хотя бы сквозь сетку поцеловать мать, жену, прикоснуться к руке сына. Пространство для твоего тела ограничено, ограничен воздух для легких. Запрещены стулья, запрещены часы, родным и близким запрещено приносить продукты, запрещены даже безобидные книги, запрещены цветы, запрещен даже смех. День и ночь ты точно в каменном гробу. Все вокруг тебя неподвижно, и приходится насиловать память, чтобы вспомнить, что, кроме черного и белого, есть и другие цвета. И все-таки человека в человеке убить не удается. Я продолжаю жить. Хотя стены отделяют меня от всего мира, мысленно я с моими друзьями, в их рядах, мысленно я с вами, люди земли, с вами, борцы за мир.

Вы написали мне, если я правильно понял ваше письмо, что журнал ваш имеет 550 тысяч подписчиков, 1 что все это — юноши и девушки, жадные до всего хорошего и потому желающие знать подробно о том, как когда-то два греческих парня-студента сорвали с флагштока на Акрополе фашистское знамя.

Человек все может, если только он этого очень захочет и если он, как говорят у вас в России, Настоящий человек. Для человека нет пределов. Люди XX века расщепили атом. Уже тут, в тюрьме, я узнал, что не рожденный поэтическим воображением легендарный Икар, а сын человеческий, по имени Юрий — смело устремился в звездные выси и открыл людям путь в космос. Мы, люди века Дмитрия Менделеева, супругов Кюри, Ивана Павлова, Альберта Эйнштейна и Юрия Гагарина, лучше, чем все люди прошлого, знаем беспредельность не только человеческих мечтаний, но и человеческих возможностей.

И то, что мой товарищ и я совершили в ночь с 30 на 31 мая 1941 года на Акрополе, хотя это и получило в свое время отзвук во всем мире, было не больше, чем проявлением духа нашего великого века. Нацистский флаг болтался на холме, священном для всех культурных людей! Он высоко над Афинами и виден отовсюду. Он как незаживающая, кровоточащая язва на теле нашего города. Мы видели его каждый день, каждый час, этот надменный символ фашизма, расовой ненависти. Он оскорбление не только для нас, греков, это осквернение колыбели европейской культуры. Разве это можно было терпеть?

И вот весной 1941 года мы с моим другом студентом Апостолосом Сантосом решили этот флаг убрать. Опасно? Конечно. За это могут казнить? Разумеется. Но разве в нашей истории мало людей умерло за свободу? Одна чудесная женщина прекрасно сказала: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Эти слова — великий завет для юношества нашего времени.

Редакция просит рассказать, как это удалось сделать. Я знаю, на эту тему существует много рассказов, изобретенных людьми с хорошей фантазией. Все было проще и обыкновеннее. И трудно и легко. Трудно потому, что Акрополь, эта гигантская скала, с трех сторон действительно неприступен. По отвесным его стенам не вскарабкается даже коза. Действительно, дорога с четвертой стороны, по которой когда-то на холм поднимались торжественные процессии древних эллинов, была по сторонам заминирована, оплетена проволокой, и каждый марш ее охранялся. И все-таки это было не так трудно. Во всяком случае, не очень трудно физически. Нам на помощь пришло одно обстоятельство. В детстве, играя, мы облазили весь этот холм. Мальчишки всего мира, как известно,— великолепнейший народ. Еще в детстве мы отыскали в одной из отвесных стен подземный ход, по которому, как можно полагать, на холм поднимались жрецы богини Афины Паллады. О ходе этом было известно афинским мальчишкам, но, вероятно, не известно гитлеровскому командованию. Вот этим-то мы с Сантосом и решили воспользоваться.
1 С января 1963 года тираж журнала «Юность» увеличен до 600 000 экз.
Взобраться по этому ходу и даже пробраться через камни, которыми он был завален сверху, оказалось не столь уж сложно. А вот в светлую ночь, освещенную полной луной, подобраться к флагштоку, который находился в отдалении, было куда труднее. Но, повторяю, для человека, задумавшего доброе дело, нет невозможного. И мы то ползком, как ящерицы, пробираясь меж руин, то перебегая через освещенные площадки, вскоре приблизились к высокому столбу, на котором был флаг.

Мы легли возле него, и нам было хорошо слышно, как от зенитных пушек, замаскированных возле Парфенона, доносится немецкая речь, слышны шаги часового, охранявшего флаг. Мы хорошо видели в отдалении его фигуру, и он, вероятно, легко бы смог разглядеть нас, но ему приходилось смотреть против света, и мы были для него в угольно-черной тени. С моря дул теплый, душистый ветер. Нацистский флаг, развеваясь в воздухе, потрескивал, как кнут пастуха, и звуком этим поддразнивал нас.

Лежа у подножия флагштока, мы видели, как часовой наконец стронулся с места, неторопливо пересек освещенное пространство и подошел к солдатам, что шумно разговаривали, должно быть, устроив выпивку в тени колонн Парфенона, возле своих зенитных пушек. Все они и мысли не допускали, что кто-то может пробраться на «покоренный» Акрополь. Теперь настало время действовать. Мы размотали веревку, стали опускать флаг. И веревку наверху заело. Приспущенный флаг продолжал висеть. Я вскарабкался на спину своего товарища. Теперь ненавистное полотнище было у меня в руках. Но оно оказалось неожиданно крепким. Пришлось пустить в ход зубы. Наконец материя поддалась. Она разорвалась со звуком, который мне показался громким, как очередь автомата. Мы с другом замерли. Внизу виднелись Афины, погруженные во тьму.

Они очень хороши, лунные ночи Афин, и ночь была майская, теплая, душистая. Громкие голоса подгулявших гитлеровцев доносились от развалин.

Мы стали быстро поднимать греческий национальный флаг. Вот он уже наверху развернулся при свете луны,— и, увидев, как бело-голубое полотнище плеснуло на ветру, мы почувствовали такое волнение, что забыли об опасности.

Теперь надо было скрываться. Но нам с другом было всего по 18 лет, и очень трудно было сдержать себя, чтобы не пуститься бежать во весь дух, а отступать осторожно, обдуманно.

Вот, собственно, и все, что мы с моим другом Апостолосом Сантосом сделали и что я могу рассказать читателям «Юности».

О том, что было после, они, наверное, и сами знают, хотя, вероятно, в те времена большинства из них не было на свете. Если не знают, пусть спросят у своих отцов и старших братьев. Об этом в свое время много писали в газетах…

Эту статью, начатую еще в тюрьме, я кончаю уже на свободе. Объединенные усилия людей доброй воли всего мира раскрыли передо мною стены тюрьмы, вырвали меня из этого цементного колодца. Но там еще остается много людей, заключенных лишь за то, что они любят Человека и свою Родину. И поэтому fi не могу сейчас не поговорить с читателями «Юности» о них, об этих людях, моих товарищах по заключению.

Кажется странным, что в момент, когда человек вскрыл двери атома и взломал двери космоса, в Греции — на моей любимой Родине, где тысячи лет тому назад родилась демократия, невиданно развились науки и процветало искусство,— много людей заключено во мрак тюрем по оговорам и ложным обвинениям. Здесь, в стране солнца и синего моря, где каждый камень может рассказать иноземцу историю первой демократии, бойцы за свободу своей Родины сидят в застенках. В Греции, маленькой прекрасной стране, где в борьбе с фашизмом, в сражениях, от расстрелов и голода погибло около шестисот тысяч человек, ни один военный преступник не был расстрелян и ни един не находится сейчас в тюрьме. И в то же время в тюрьме гниют по восемнадцать—девятнадцать лет около тысячи двухсот борцов национального Сопротивления. Они лишены свободы только за то, что боролись с оружием в руках против фашизма, за Родину, за мир, за прогресс.

И об этом хочу я сказать советскому юношеству, которое имело счастье родиться в свободной стране, которое растет, закаляется для трудов в счастливой атмосфере социализма. Я рад сказать, что в греческих тюрьмах, где, кажется, само время не имеет ни конца, ни начала, потому что все дни одинаковы, души борцов Сопротивления не сломлены. Их сердца бьются в унисон с сердцами всех свободолюбивых людей. Вместе со всем человечеством узники страшных тюрем мечтают о свободе, о человеческом счастье для молодежи всех грядущих поколений, о мире на нашей старой и маленькой планете.

Это великий пример для всех молодых. Отдав Родине и народу свою молодость, лучшие годы своей жизни, они и теперь предпочитают умирать стоя, чем жить на коленях, они отказываются отречься от своей истории, от своих идеалов и с гневом отвергают предложения купить личное освобождение ценою предательства.

Они полны мечтаний, эти узники. Они носят в себе мечты тысяч своих товарищей, погибших в сражениях и от пуль тюремщиков. Мечты о радостном будущем молодежи всего мира и о той поре, когда единственным противником молодых будет только незэжество, когда исчезнут войны и на земле победит мир.

И еще мне хочется сказать читателям журнала «Юность»: человечество переживает критическую эпоху. Уже во многих странах покончено с режимом эксплуатации человека человеком. Этот режим уже уступил место системе, в которой всеми благами природы, всей суммой знаний, всем, что можно видеть вокруг себя, пользуются все люди. Это факт, который осознается все большим и большим количеством людей во всем мире.

В прекрасной стране живете вы, молодые друзья! И сама эта страна, само ее существование, ее великие достижения вселяют бодрость в сердца юношества всей земли.

Когда порою в тюрьме мне приходилось трудно, я всегда думал о знамени, под которым сражались ч ваша героиня Зоя Космодемьянская и героиня моего народа Илектре Апостолу, которые погибли, но не сломились. Я думаю о миллионах молодых людей Советского Союза, Греции и других стран, которые общими усилиями отразили чудовище фашизма.

Борьба не кончена, дорогие друзья. Она продолжается, борьба за мир, прогресс, за свободу. И каждый из вас, советских юношей и девушек, должен ощущать себя постоянно борцом среди борцов, партизаном мира.

В тишине тюрьмы я много думал о юных советских людях нового поколения, о Юрии Гагарине и его друзьях-космонавтах, о тех молодых людях, что, покоряя целину пустынь, набивают амбары своей страны золотым хлебом, о тех, кто в обширных лесах, которые трудно даже представить человеческим воображением, строит гигантские заводы и электростанции. Они близки и дороги моему сердцу, как и наша греческая молодежь, храбрая, трудолюбивая, носящая в самой крови свободу и демократию, стремление к миру и волю его защищать.

Так примите же мой дружеский привет, молодые читатели «Юности», и передайте его всем своим сверстникам. Не теряйте золотого времени молодости — мечтайте, любите, боритесь и побеждайте!

Ваш
Повесть


Георгий

САДОВНИКОВ

СУЕТА СУЕТ

1

Я — чемпион! Это сразу стало ясно, как только в коридоре затопали. Словно кто-то пробежал с полным двухпудовым мешком на руках. Пробежал, вминая половицы. Сусекин торопится в туалет, в этом ни у кого нет сомнений.



В нашу комнату вошел член жюои, дежуривший у постели Сусекина, и деловито сообщил:

— Сусекин спал двадцать два часа, семь минут, тринадцать и восемь десятых секунды.

Можно вставать, но я лежу с закрытыми глазами— жду официального признания своей победы.

— Итак, звание чемпиона общежития по сну завоевал Лев Зуев! — объявил председатель жюри.

Он склонился надо мной и участливо спросил:

— Идешь на побитие рекорда? Я открыл глаза.

— Нет, нет,— сказал я поспешно.— Мне это ни к чему,— сказал я спокойнее.— Я не тщеславен.

— У меня даже оскома на зубах. Вот, думаю, терпит,— содрогнулся член жюри, парень со спортивного факультета, и скрипнул зубами.

Я не спеша сел на кровати. Жалок тот чемпион, что, завоевав первенство, сразу бежит в туалет. Это не победа, а убогое зрелище. Поэтому я терпел и даже сделал несколько гимнастических упражнений по системе йогов. Затем влез в брюки. Набросил пиджак. Причесался. И только тогда пошел в туалет. Не торопясь, вразвалочку.

— Не дай бог там уборщица!—ужаснулись за моей спиной.

Я остановился у стенгазеты. Прочитал передовицу— она призывала блюсти порядок в душевой, и, заложив руки в карманы, двинулся дальше.

— Знай наших!

Это Кирилл Севостьянов гордился моей выдержкой. Он мой однокурсник и лучший друг.

Выдержка у меня действительно железная. Я не преувеличиваю.

Как-то еще в десятом классе ребята спорили, кто выведет меня из равновесия. На что они бились об заклад, я не помню. Помню, что дело было на большой перемене. Я тогда играл в шахматы. Запуганная сложилась ситуация. Я мог сделать мат. Я это чувствовал, но не мог найти подходящий ход. Я стал усиленно думать. В тот момент ребята и поспорили. Мне не понравились их намерения. Не то, чтобы я боялся, просто хотелось доиграть партию— уж очень выгодная для меня была позиция. Я на секунду отвлекся от доски и пообещал треснуть стулом каждого, кто вздумает мешать.

Ребята еще плохо знали меня. Ко мне подошел Вася Сусекин, снял с доски слона, сунул в карман и вызывающе посмотрел мне в глаза. Вася уже тогда имел первый разряд по вольной борьбе. Он взял ферзя и отправил туда же — в карман. Но я не расстроился и не стал ругаться. Я не люблю ругаться и считаю это занятие недостойным культурного человека. Я только встал, поднял стул и опустил его на череп Сусекина. Как и обещал. Затем сел на тот жэ стул и выиграл партию. Оказывается, у меня был блестящий ход. Но я его просто не замечал. Спасибо Сусекику. Едва он пришел в себя, я поблагодарил его.

Признание Кирилла для меня очень ценно. Он гордо сказал: «Знай наших». И вообще-то он никак не поймет, что выдержка прежде всего, а потом уж может быть и все остальное. Он вечно суетится, будто на пожаре.

А я считаю так: держись спокойно, и все будет в порядке. Некоторые остряки ничего не понимают и смеются над этим. Они прозвали меня Йогом. За мою непроницаемость.

Я вернулся в комнату. Посреди комнаты сидел Сусекин и сжимал руками живот. Он взглянул на меня с надеждой.

— И у тебя болит? — спросил он.

— С чего бы? Для меня это — плевое дело.

У меня болит.

— Не связывайся с Йогом,— сказал ему председатель жюри,— это добром не кончится. Может, у тебя оторвался мочевой пузырь? Шутка ли — двадцать два часа.

— Только не пузырь! У меня первенство зоны,— испугался Сусекин.

Васе не везет со мной. Повалить и то нэ может, хотя два года держит первенство области по борьбе. Я не имею представления о технике борьбы, но стоит мне двинуть рукой, ногой — и Сусекин лежит на лопатках, будто приклеенный к полу. Тихий такой и умиротворенный. Лежит и размышляет. Анализирует. И не поймет до сих пор, в чем загвоздка. А загвоздка в моем спокойствии. Он нервничает, бросаясь на меня. Он слепнет и ничего не соображает. А я безмятежен. Ничего страшного не случится, если меня и повалят. Я встану, отряхнусь — и все, будто и не был на полу. Поэтому я не волнуюсь. Я ставлю Васе заурядную подножку и толкаю в плечо — он падает на землю. Это продолжается с первого класса. Имеьно из-за фанатичного желания взять реванш он занялся борьбой и поступил на спортивный факультет. Теперь он носит значок мастера спорта, но и это ему не помогает. Видать, такая у него судьба.

Сусекин уже боится меня. Кажется, он скоро начнет верить в существование нечистого. Пока он держится из последних сил. Реванш стал его единственным стремлением. Его идефиксом. Его проклятием. Вот и сегодня он ввязался в безнадежную авантюру, решил переспать меня и при этом пустился на всякие ухищрения. На время соревнования поменялся койками со студентом из соседней комнаты. Чтобы не видеть мое невозмутимое лицо. Оно приводит его в трепет. Чем кончилась его зател, известно. Я покачал головой и дал Васе совет:

— Займись гимнастикой для йогов. Великие люди эти йоги.

2

Бывало, шагаю по этой лестнице через две ступеньки, а навстречу спускается Женя Тихомирова. Она смятенно опускает глаза и держится ближе к перилам.



«Нервы,— командую я себе.— Нервы». Я прохожу мимо, не здороваясь, даже не глядя на нее. Странные у нас были отношения. Мы передавали друг другу приветы через общих знакомых. Встречаясь, делали вид, будто незнакомы.

После зимней сессии она сразу же уехала во Владивосток. Мне остались одни воспоминания. Да бесполезный номер домашнего телефона, который я запросил в справочном бюро Владивостока. Сделал это сгоряча, в первые дни. Нервы тогда еще не были достаточно крепкими…

Я медленно поднимаюсь по лестнице и вспоминаю. Меня догоняет Кирилл. Не отдышавшись, говорит:

— Достал Лорку.

Он имеет в виду сборник Гарсии Лорки. За его стихами мы охотимся второй месяц. Я специально зафлиртовал с хозяйкой одного такого сборника. Напросился в гости. Стянул книжицу из шкафа и сунул под пиджак. И лицо у меня, как всегда, было каменное. Но вот поди же, хозяйка догадалась и обыскала в прихожей. Даже не попрощалась потом.

Мы входим в аудиторию. Приветствуем всю группу скопом — сами поделят. Получаем в ответ разнобойный град голосов и пробираемся к себе, в конец аудитории. Тут нас караулит староста Жилина.

— Вас к декану обоих.

— Сию минуту?

— Ишь хитрые! В перерыв, конечно. Накапал Гусаков.

Вчера мы удрали с лекции Гусакоза. Кгаилл — в знак протеста. Он считает его лекции пустым времяпрепровождением. Я — по другой причине: мне предстоял финал чемпионата по сну.

Звонок. Открывается дверь, входит кандидат филологических наук Николай Николаевич Гусаков.

Конспекты лекций написал Гусаков лет пятнадцать назад. Теперь он будет читать их всю жизнь. Завидная работенка у человека — листай, читай и в ус не дуй. Гусаков так и делает. Он даже не вникает в смысл читаемого. По-моему, у него где-то есть подобие кнопки. Нажал — и пошла лекция. Я так предполагаю. Я философ по натуре и отчасти склонен к технике.

Кирилл, тот не рассуждает, он взял да перевернул конспект Гусакоза на две страницы назад. Гусаков оставляет конспекты на кафедре и уходит на перерыв, не утруждает себя человек. Вот Кирилл взял да и перевернул две страницы. После зеонгэ Гусаков вернулся на кафедру и стал читать то, что уже читал предыдущие сорок пять минут.

…Итак, Гусаков нажал кнопку, и мы занялись своим делом. Кирилл открыл Лорку, а я подмигнул Елочке.

Елочка сидит у стены, под углом к кафедре. Она пользуется этим и сидит вполоборота ко мне. Она демонстрирует профиль. У нее потрясающий профиль. Он принес ей титул «Мисс первый курс».

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18