Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Иванов А. И., 2004. Все права защищены Издательство "жзлк", 2004. Все права защищены




страница7/10
Дата29.06.2017
Размер2.8 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Глава седьмая О том, как наш герой на ощупь шел к системе, которая сделает его знаменитым Небо цвета шинели От трехэтажного трех- подъездного дома, расположенного в глубине улицы Московской у ее пересечения с улицей 40-лет Октября ( ныне Исанова), где с середины шестидесятых годов проживал Угаров, километров пять-шесть до завода набегало. С некоторых пор каждое утро он проделывал этот путь пешком, отвергая услуги персональной «Волги» и общественного транспорта. И не только тогда, когда высокое южное небо поблескивало ранней свежей синевой, средь которой играли в догонялки первые солнечные лучи, и было приятно пройтись по тихим глуховатым улочкам в сторону открывавшихся взгляду таких привычных и близких сердцу гор. Погода не играла здесь роли. Будь все пропитано промозглой сыростью и серостью или чудно взлохмачено вихрастыми метелями, свистел по-разбойничьи колючий ветер или хлестал наотмашь дождь – он все равно отправлялся на завод пешком. Однажды решил для себя – и пошло-покатилось на многие-многие годы. Вечером не получается, слишком поздно заканчиваются дела, какой уж тут променад А вот утром на ясную голову, когда мысли бегут легко, как те лучи по синему полю неба, когда весь пружинист и подтянут, словно боксер перед первым раундом, утром он успевал во время своего пешего хода столько обдумать, прикинуть, предугадать, что вступление в каждый новый день (и не только день) бывало у него подготовлено до мелочей. Хотя, наверное, не всегда. Однако отступать от своей привычки, изменять ей он не собирался. Его можно уважать за постоянство, а можно и посмеиваться над тем, что он, остановившись на чем-то, обретя привычку, сделав выбор, чересчур вроде бы прямолинеен, однообразен в этом быстро меняющемся, многовариантном мире. Особенно, когда это касается лично его жизни. Если начал с середины шестидесятых годов плавать в бассейне, то и по сей день плавает. Если уж выбрал жену, то навсегда. Подружившись с музыкой, баяном, так и не расстается с ними. А завод «Физприборы» Будь его воля, сколько ему отпущено сил и отведено срока, он все готов отдать своему заводу. Невысокая, кряжистая фигура Виктора Ивановича, с чуть наклоненной вперед большой головой, обрамленной темными вьющимися волосами, примелькалась жителям тихих улочек и глухих кварталов. Именно по ним пролегал его маршрут, позволяющий избегать встреч со знакомыми, которые, конечно же, забрасывали бы его всевозможными просьбами. Здесь же на него никто не обращал внимания, и он был доволен этим. «Странно, – думал он, ступая по припорошенному листвой осеннему тротуару, над которым сплетали свои разлапистые ветви старожилы-карагачи, – как часто люди довольствуются малым лишь потому, что оно досталось большой ценой, и не ценят большого, если оно досталось слишком легко. Как часто мы отвергаем дельные советы лишь потому, что их роняют мимоходом несимпатичные нам люди. А сколько раз мы хватаемся впопыхах за удочку в тот момент, когда рыба или едва прикоснулась к приманке, или, заглотив крючок, уже ушла под корягу.. И все это, как правило, идет от нашего неумения покопаться в себе, поразмыслить над собой и окружающим нас миром, соединить существующий опыт с собственными возможностями». Ему припомнился незначительный, на первый взгляд, эпизод, сыгравший важную роль не только в его судьбе, но и в судьбе всего предприятия. А началось все с него, Угарова, тогда еще совсем молодого директора. О, как он был горяч, хваток и всезнающ! С утра до ночи крутился на заводе, вникал в каждую мелочь, брался сходу решать любой вопрос – будь то увольнение за прогулы, задержка с поставкой металла или устройство новичка в общежитие. Память его была перегружена множеством цифр, разнообразнейших сведений, чем он немало гордился, искренне полагая, что это и есть то полное, всестороннее проникновение в дело, без которого истинный руководитель беспомощен. Приятно щекотало самолюбие и такое обстоятельство: в директорской приемной, да и в самом кабинете народу подчас толклось поболее, чем в магазине в момент выброса дефицита – знать, всем он нужен, без него никто не может обойтись. Однажды в обычную пору замотки и круговерти на завод приехала комиссия из главка. Члены комиссии разбрелись по цехам, управленческим службам, а один из них, маленький, толстый, лысоватый, с широченными короткими усами, напоминающими чернильную кляксу, увязался за Угаровым. Ходит этакой тенью, наблюдает и помалкивает. А то в кабинете где-то сбоку приткнется, слушает и опять же – ни слова. Он уже стал раздражать Угарова. «Пришлют этих проверяющих, – злился про себя Виктор Иванович. – У всех у них важный вид, ученые звания. А проку Да, в конце концов, мы сами с усами. План даем – и нечего путаться у нас под ногами». Он понимал бесполезность таких мыслей. Но уж больно несимпатичен ему был этот толстяк. Только перед самым отъездом, глядя на Угарова из-под насупленных бровей, приезжий, как оказалось, доктор наук по психологии, с огорчением заметил: – Так не работают, уважаемый Виктор Иванович. Каменный век. Инфаркт схлопочите, а прогресса не добьетесь, – и уже сочувственно улыбнулся: – Мне жаль вас, директор, от всей души жаль. Мой совет: стиль работы надо срочно менять. Угаров, едва дослушав ученого, взорвался: – Да на кой ляд, простите, мне ваша жалость! И вообще, что у вас за подход, что за мерки Мы вытащили завод из прорыва, плановое задание теперь по всем показателям выполняется, мощности наращиваются, чего же еще – Все правильно, – согласился ученый. – В главке вас даже похваливают: Угаров горит на работе, света белого не видит. И все ради дела. А каков КПД этого горения Увы, ниже, чем у паровоза. Напрасная трата душевных и умственных сил, энергии – вот основа вашей самоотверженности. Вас постоянно одолевает соблазн по уши влезать во всякие мелочи. А ведь они должны быть в компетенции других заводских служб. Откуда же браться стратегии – Ну-ну, – усмехнулся Виктор Иванович. – Кабинетные ученые – мастаки все расставлять по полочкам. Это у вас хорошо получается. Но стоит кому-нибудь из вашего брата оказаться на нашем месте – и все летит вверх тормашками. Живая жизнь богаче и непредсказуемей кабинетных расчетов и прогнозов. Пропустив колкость мимо ушей, приезжий неожиданно поинтересовался: – А вы обратили внимание, какого цвета небо сегодня Угаров опешил. И даже головой тряхнул, силясь понять, всерьез ли задан вопрос Судя по лицу ученого, всерьез. Он призадумался, вспоминая… Кажется, моросил дождь, потому что перед самым носом машины, а тогда он по утрам пользовался служебной машиной, проходил человек в плаще с поднятым воротником и в шляпе. А, может, и не было никакого дождя Мало ли всяких чудаков под колеса лезет. Ответил наугад, пригасив сомнение ироническим смешком: – Небо серое, как шинель солдата. – Да где ж вы такое нынче видели – изумился ученый, и клякса на верхней губе расплылась, предвещая улыбку. – Поутру небо было сплошь глянцевито-голубое, только на востоке подкрашенное оранжевым. Днем, потемнев до синевы, обрело окантовку из кучевых облаков, а вечером, когда заиграл ветерок, вновь стало чистым, но к синеве примешалась багровость, как к вашим глазам, уважаемый, в минуты гнева. Виктор Иванович был поражен. Они ведь все время, как он приехал на завод, ходили вместе, бок о бок, по цехам, участкам, складам. И как в этой толчее тот умудрялся задирать голову Да и зачем, собственно Чтобы показать свою наблюдательность, способность увидеть то, что не замечают другие.. Впрочем, ученый не дал разгуляться его предположениям. – Даже мимолетное общение с природой обостряет взгляд, освежает и чувства, и голову, – занудливо тянул он. – Мир гораздо шире, объемнее тех проблем, в которые мы без конца утыкаемся. Звучит парадоксально, однако, доложу вам, чтобы решать проблемы, надо почаще отрываться от них. Вот вы, Виктор Иванович, несмотря на незаурядные способности, мощный поток исходящей от вас энергии, пользуетесь в основном двумя инструментами – авральной трубой и призывным барабаном. Слышал, вы не лишены музыкального дара. Значит, тем более понимаете, что двух инструментов даже для самого захудалого оркестра маловато. Горизонты, горизонты надо раздвигать, дышать свободней, раскованней, отвлечься от нескончаемого потока мелочей, которыми и без вас, уважаемый, есть, кому заниматься. Угарова вовсе не испугал инфаркт, который ему предрекали. Было это еще до гипертонического криза, и запас собственного здоровья казался ему неистощимым. Его больше беспокоило другое: не барахтается ли он на поверхности, вместо того, чтобы исследовать глубинное пространство Повседневная текучка отнимала массу времени. Куда уж там раздвигать горизонты, как советовал ученый. Но, может, он просто загибает Сказывалась антипатия, которую Угаров к нему испытывал. И он не стал сразу что-либо предпринимать, чтобы изменить положение. Помогла присущая ему склонность к анализу. Она подталкивала его к переменам. Крутясь с утра до вечера на острие срочного и неотложного, он не успевал взбегать мыслью на гребень следующего дня, откуда видны изъяны минувшего и открываются дали, до которых еще предстоит дотянуться. В итоге ему удалось переломить себя. И потом, будучи человеком весьма консервативным, когда дело касалось личной жизни, он вовсе не был таковым на производстве, в директорском кресле. Здесь у него тяга к тому, что несет новизну ощущений, выгоду для завода, в чем сокрыта изюминка. Известно: стоит отступиться от привычного, ставшего нормой, отринуть то, чем дышал и жил, – и тут же нахлынет столько неведомых доселе проблем, что пара пустяков заплутать, сбиться с пути, утонуть в них. Слава богу, меняя стиль работы, Виктор Иванович учел и этот момент. Учел он также то, что изменение его стиля работы повлечет за собой изменение функций во многих заводских службах, тесно связанных с ним. «У каждого вопроса, каждого дела – от крохотного до великого должен быть свой ответчик, свой хозяин», – повторял теперь Угаров с твердой непреклонностью человека, своим хребтом ощутившего, что по-другому уже нельзя: и сам сломаешься, и дело загубишь. Ведь что получалось, когда он только пришел к руководству заводом Взяв бразды правления заводскими службами в свои руки, замкнув на себе немало их обязанностей, директор невольно сделал их безголосыми, а то и плетущимися в обозе под гневными его понуканиями. Кому-то это было не по нраву, но большинству, увы, жить за чужой спиной всегда сподручней, удобней. Зачем брать на себя ответственность, если все заслоняет, словно скала, фигура директора В конце концов своими соображениями Угаров поделился с парткомом, своими заместителями. И получил поддержку. Начали тогда с простого, с того, что везде должно быть, но бывает не часто. Директором был издан приказ об уточнении функций отделов, служб, специалистов всех рангов; составлена новая схема подчиненности; чтобы избавиться от дубляжа, бумагомарательства, заседательской канители, строго регламентировались совещания, планерки, диспетчерские. Правда, приказ приказом, но по инерции к Угарову обращались по любому поводу. Сильно, ох и сильно же было искушение проехать по наезженной колее, решать сходу вопросы своей властью, не затевать волокиту. Норов, характер Угарова позволял устоять. У него ведь как Если в чем-то убежден, во что-то врос, то его бульдозером не сдвинуть. Посетителей он заворачивал к начальникам отделов, служб, а сам тут же звонил им: «Вы зачем взваливаете на меня свою работу – стыдил Угаров. – Это же в вашей компетенции. Плох тот начальник, чей подчиненный предпочитает действовать через его голову». Случалось, с ним пытались спорить, дескать, завод есть завод и армейская субординация, четкость и точность здесь не всегда уместны. Тогда он взвивался, был резок и крут. «А какова альтернатива Что вы проповедуете Расхлябанность, безответственность, возможность отсидеться в кустах Не выйдет!» – резко заключал он. С тех пор минуло около полутора десятков лет. Порядок, отлаженность взаимосвязей на заводе пропитали насквозь людей, как пропитана кожа бывалого моряка солеными ветрами и солнцем южных широт. И вот теперь, идя на завод по безлюдным ранним улочкам, Виктор Иванович опять и опять вспоминает ту давнюю фразу, определившую тогда его дальнейшие действия: «У каждого вопроса, дела – от малого до великого – должен быть свой ответчик, свой хозяин». Тогда смысл, заложенный в этой фразе, его вполне устраивал, все сработало наилучшим образом. Нынче же в ней чувствовалась какая-то узость, она была ему тесна, как тесен бывает пиджак, из которого человек уже вырос. Угаров еще не знал, какова будет ей замена, но то, что она будет и будет скоро, он нисколько не сомневался. Новые обстоятельства, складывающиеся на заводе, требовали нестандартного, совершенно нового подхода. И он дозревал в его голове, будто плоды в сентябрьскую пору. Угаров пока не сформулировал, как полагается – коротко и емко, суть этого подхода, призванного ощутимо продвинуть прогресс на «Физприборах». Но главное, о чем он думал, заключалось в том, чтобы каждый на своем месте, используя собственный творческий потенциал, действовал так, словно исход всего заводского дела зависит от него одного. При этом его усилия не растворяются, не обезличиваются в общей массе, они на виду, они чрезвычайно важны. Творчество во всем его многообразии расширит и возможности, и функции каждого заводчанина в производственной и социальной жизни своего предприятия. Перестав быть уделом избранных – конструкторов, рационализаторов – оно станет всеобщим и позволит «Физприборам» развиваться немыслимыми прежде темпами. Впрочем, пока все это происходило только в воображении Виктора Ивановича Угарова, упругим, скорым шагом идущего поутру на свой родной завод. Они сроднились за эти многие годы, завод и Угаров, стали как бы сообщающимися сосудами, которым тут же передается то или иное состояние друг друга. Единомышленники Известно, если предприятие тянется в хвосте, то резервов роста у него гораздо больше, чем когда оно твердо установилось в передовых. Это как прыгуны в высоту: вначале они легко увеличивают результаты на десятки сантиметров, а затем или вовсе останавливаются, или прибавляют совсем по чуть-чуть. Конечно, заводу можно построить новые цеха, участки. Хотя и без того Угаровым велось бурное увеличение производственных площадей: в среднем – до десяти тысяч квадратных метров в год. Можно установить более современные станки. Хотя и без того директор постоянно предпринимал беспрецедентные усилия по модернизации станочного парка. Всякий раз это давало солидный рывок вперед. Но все эти лежащие на поверхности меры Угарова уже не устраивали. Нужен расчет на глубинные, не видимые глазу возможности… В ту пору ЦК КПСС был озабочен весьма низкой фондоотдачей на предприятиях всего Союза. Коэффициент использования оборудования оставался низким. А это, конечно, отражалось и на эффективности, и на объемах производства. Выход нашли, но сомнительный: увеличить сменность работы, чтобы оборудование эксплуатировалось не в одну, а в две-три смены. Споткнулись о человеческий фактор. Вот и наш герой, выполняя постановление партии, тоже пытался ввести на заводе двухсменку и даже трехсменку. Но рабочий люд отнесся к этому безо всякого энтузиазма. Ночь дана природой для отдыха, для сна. Тем, кто выходил работать в ночную смену, предлагались льготы: повышенная зарплата, бесплатные обеды, обеспечение транспортом для поездки на завод и обратно, домой. Но мало, кого привлекали эти льготы. В семидесятые-восьмидесятые годы рабочий человек уже хорошо знал свои права, знал истинную себе цену. Во вторую, а тем более в третью смену всегда был недобор. Уважая Угарова, считая его изначально своим, высококлассным рабочим – за станком он мог любому из них утереть нос – рабочие были с ним откровенны: – Вот ты, Виктор Иванович, ночью, извини, с женой спишь – А то! – вскидывался Угаров. – Вот и нам охота ночью по-человечески отдыхать, а не вкалывать здесь вопреки потребностям организма. Угаров не стал рассказывать им о том, как сам много лет работал и во вторую, и в третью смены. А однажды ему пришлось простоять за станком в третью смену девять месяцев подряд. Но то было военное и послевоенное время. Совсем иная, жесткая необходимость диктовала тогда условия. И другого выхода не было. А теперь К тому же завод «Физприборы» имел репутацию образцового предприятия, где делается все возможное, а порой и невозможное для улучшения жизни людей. И это действительно было так. И с жильем, и с медицинским обслуживанием, и с остальным набором социальных благ здесь положение было несравнимо лучше, чем на других предприятиях. Да и условия труда на «Физприборах» были такие, что его работников нередко называли, кто в шутку, кто с завистью, аристократами. Желающих работать на этом заводе было с избытком. Но введение ночных смен слегка покачнуло его престиж. И Угаров стал постепенно, без лишних разговоров отказываться от них. Опять возник вопрос: а что предложить взамен Ведь трудно даже представить, какой на верхних этажах власти поднимется шум, если уровень эффективности производства у физприборовцев пойдет на снижение. Идея всеобщего творчества, которую он, как ребенка, вынашивал последнее время, еще не дозрела, чтобы можно было выстроить ее в систему. мПодтолкнул Виктора Ивановича к этой идее такой случай, на первый взгляд никакого отношения к творчеству не имеющий. Он увидел, как один из начальников цехов прогуливался по заводской аллее, покуривал и позевывал, привычно прикрывая ладошкой рот. – Почему в рабочее время не в цехе – подойдя к нему, спросил директор. – Или делать нечего – Да ведь только первые дни месяца! – удивился вопросу тот. – Куда торопиться Не беспокойтесь, план выполним, а, если нужно, и перевыполним. Угаров не сомневался в этом. Цех числился в ряду лучших, с заданиями всегда справлялся. Сам начальник был толковым специалистом, хорошо знал экономику, имел богатый жизненный опыт, ладил с людьми. Ясно, что он не подведет, но… Больше всего Виктора Ивановича смутил, заставил призадуматься тот факт, что даже надежные работники трудятся, выходит, без должного напряжения, не с полной отдачей. А что тогда говорить об остальных Они делают лишь столько, сколько от них требуется, не стараясь в полной мере раскрыть свои возможности. Как же преодолеть инерцию, заставить больше думать, искать и внедрять И не от случая к случаю, а постоянно, повседневно Как гуляют морские волны, как парят в поднебесье птицы… Припомнился Угарову, подстраиваясь к этому случаю, и другой, более масштабный, происшедший гораздо раньше первого. Заводу предложили изготовить сложное изделие. Вернее, архисложное. Причем, в сжатые сроки. Он было уже закрутил конструкторов, технологов, чтобы они подготовили свои соображения: насколько выгоден заводу этот заказ и получится ли его изготовить в заданные сроки И тут Виктора Ивановича стали осаждать начальники цехов, в которых и предстояло выполнять заказ. Нет, они не беспокоились о том, по силам или нет им этот заказ. Но знали, какое для его выполнения понадобится от них напряжение. И постарались, как говорится, обложить директора со всех сторон: дескать, пора хоть немного расслабиться, попридержать узду, в которой он держит «Физприборы». Сколько можно гнать и гнать без оглядки Причем, все в гору да в гору. Завод и так на хорошем счету. Не зря его всем в пример ставят. Однако люди устали, выдохлись. Если не сделать передышки, мало кто выдюжит этот без конца нарастающий темп. Лучше отказаться от нового заказа, производить уже привычное оборудование, чем потерять рабочих, специалистов, у которых эта гонка уже в печенках сидит. Первая реакция Угарова: послать этих искусителей, желающих ехать лишь по накатанной колее, подальше. Спокойненько, деликатненько, но подальше. Какая к лешему передышка Постоянная нагрузка укрепляет людей, позволяет открываться второму дыханию. Однако он в тот раз ничего не сказал. Заколебался, дал слабину Кто знает. А, может, захотел испытать секретаря парткома завода, к которому изначально питал симпатию В общем, встретившись с Акматбеком Касымкуловичем Нанаевым, он напрямик спросил, что тот об этом думает Секретарь парткома, поправив на переносице очки в тонкой оправе, глянул на него испытующе, словно пытаясь угадать мнение самого Угарова. Черноволосый, узколицый, он был высокого роста, и когда стоял или шел рядом с директором, то слегка сутулился, чтобы не возвышаться над ним. Поскольку секретарем парткома Нанаев стал недавно, то первое, что взял себе за правило, не горячиться и не рубить с плеча. Да, положение на заводе он знал не понаслышке: долгое время работал здесь слесарем, потом комсомольским вожаком. Но одно дело просто знать это положение, и совсем другое – правильно оценивать его, принимать по нему решение, от которого зависят судьбы многих людей. Акматбек и так, и сяк расспрашивал Угарова о предложении начальников цехов, о самом изделии, которое можно принять как заказ, а можно от него и отказаться. При этом ему более всего хотелось понять, каковы же соображения самого директора. Но Угаров, несмотря на кажущуюся слово-охотливость, очень редко открывается до конца. А спросить его так же напрямик, как он это делал сам, Нанаев пока не отваживался. И он высказался за то, что с освоением и производством нового изделия можно повременить. Безудержная гонка по выпуску все новых и новых изделий сменится обстановкой, когда каждый на своем месте будет видеть не только оболочку, внешнюю сторону дела, но и его содержание, существо. Работа обретет для людей особый смысл, в результате эффективность производства станет повышаться. – Ну что ж, давайте попробуем, – неожиданно для себя согласился Угаров. И вот теперь приходилось пожинать плоды того решения. Едва сбавляются обороты, падает напряжение – и люди, увы, начинают выходить из формы. От расслабленности всего один шаг до разболтанности. Чего уж говорить, если начальник цеха в рабочее время разгуливает по аллее, покуривает и не видит в этом ничего зазорного. Как будто так и положено. Нет, больше таких экспериментов на заводе, думал Угаров, он не позволит. Пусть его называют диктатором, узурпатором, кем угодно, однако он будет гнуть свою линию. Ибо только в нарастающем темпе общего дела возможен успех. Как взлет самолета – при убыстряющемся разгоне. Как набор высоты – при скорости на пределе. И та, связанная с всеобщим творчеством система, которую он вынашивает, лучше всего будет работать именно в такой обстановке. Как-то телевидение снимало фильм о заводской партийной организации. Режиссер попался дотошный, разил вопросами направо и налево, его потертый кожаный пиджак мелькал то в цехах, то в коридорах заводоуправления. Заскочил он, естественно, и в кабинет секретаря парткома Нанаева. Впившись в него буравчиками зрачков, неожиданно спросил: – А что, Акматбек Касымкулович, у вас с директором часто нелады бывают Улыбчивое, приветливое лицо Нанаева враз как бы притухло. Словно шторка задвинулась или тучка на него набежала. Вопрос этот он пропустил мимо ушей за ненадобностью. Ни отвечать на него, ни комментировать не стал. А сам после недоумевал: «С чего бы, откуда он возник, тот вопрос режиссера О каких еще неладах, конфликтах с Угаровым может идти речь Ведь в действительности ничего подобного не было». Впрочем, и это сразу бросается в глаза, характеры у них настолько разные, что дальше некуда: горячий, взрывной директор, правда, не всегда дающий волю рвущимся наружу эмоциям, и мягкий, сдержанный секретарь. Как тут при контактах не пробегать искре Разве возможна в отношениях между ними тишь, гладь да божья благодать Вот тем, кто со стороны, и кажется, будто директору и секретарю парткома трудно сработаться, будто нелады у них – нечто привычное, как дожди в осеннюю пору. Хотя на самом деле все далеко не так, совсем не так. Нанаев, человек деликатный, интеллигентный, с первых шагов обозначил свой взгляд на все это. «Виктор Иванович, – сказал он. – Вы значительно старше меня, опытней, я вас очень уважаю. И потому спорить с вами по пустякам я вообще не буду. Если же коснется серьезных вопросов, то я, по возможности, постараюсь отстаивать свою точку зрения в споре один на один, а не прилюдно. Обнародовать лучше следует нашу общую позицию». Такой подход секретаря парткома пришелся директору по душе. Его пленила интеллигентность Нанаева. На том они и порешили. И придерживались этого правила все многие годы совместной работы. Акматбек Нанаев считался, причем, по праву, коренным заводчанином: как пришел на «Физприборы» сразу после школы, так и продолжал трудиться здесь. Лет десять проработал слесарем, до высшего разряда дотянул, не без подсказки Угарова институт заочно окончил, орден у него, медали – все, как полагается. Казалось, все установилось, не стронуть. Внезапно р-раз – и переменилась судьба. Ему предложили заводскую комсомолию возглавить. Дел тьма, а заработок вдвое меньше. А у него уже семья. Подумал, подумал, погасил вздох улыбкой да и дал добро. С тех пор и потопал по этой дорожке: от комитета комсомола до парткома рукой подать… Кому-кому, а секретарю парткома о директоре все известно. Учился в ремесленном, пацаном в войну слесарил, потом был разметчиком на заводе имени Фрунзе. Продолжая учебу в вечерней школе, перешел на инструментальный завод. Дальше – Тульский механический институт, по распределению оттуда направляется в Караганду, на производство. Вернувшись во Фрунзе, Угаров спешит поменять весьма перспективную чиновничью должность, полученную в Совнархозе, на работу старшим мастером на инструментальном заводе, где быстро поднимается до начальника цеха. Производственник, каких поискать. Директором «Физприборов» был назначен после того, как показал себя толковым руководителем подразделений поменьше. А дальше все происходило на глазах Нанаева. Под началом Угарова некогда слабенький, неказистый завод превратился в мощное предприятие, чья продукция – точные приборы различной степени сложности и масштаба – широко востребована во всей стране. Одновременно и столь же продуманно, напористо он занимался строительством жилья, столовых, медсанчасти, других объектов соцкультбыта, благоустройством заводской территории. Нанаев издавна с большим уважением относился к директору. Не раз он слышал от товарищей по бригаде: «Угаров – человек, о нас, рабочих, у него думы. Видно, то, что он сызмальства испытал, прочно в нем укрепилось». Знал также Нанаев, насколько высоко ценят директора в союзном главке и министерстве. А когда его самого, Нанаева, избрали секретарем парткома, когда он вышел с Угаровым на прямые контакты, кое-кто из доброхотов предрекал: – Ох, и жарко тебе придется в лучах директорской славы. Испечешься! Вот посмотришь, приберет он тебя к рукам, как пить дать, приберет. Со свойственной ему мягкостью Нанаев лишь улыбался в ответ, а внутри нет-нет да и скреблись сомнения: удастся ли ему стать вровень с Угаровым, преодолеть негласный барьер меж ними – опытным, сильным директором и начинающим секретарем парткома Хоть и различны сам подход, методы действия у хозяйственного и партийного руководителей, но скрещиваются они, как лучи света, в одном – в делах завода. И тут одинаково худо: потянут ли директор и секретарь заводской «воз» в разные стороны или один из них будет подлаживаться, смотреть в рот другому. Ни то, ни другое не устраивало Акматбека Нанаева. Да и Угарова, судя по всему, тоже. Хотя, может, это только казалось секретарю парткома Поначалу его опасения стали, вроде бы, подтверждаться. Томимый смутными предчувствиями, он мысленно торопил события, ждал, когда Угаров проявит свое отношение к нему, чтобы настала пора ясности и открытости. Ждать пришлось недолго. В одном из цехов проходило партийное собрание. Выступал начальник цеха – худой, тонкоголосый. Речь шла о дисциплине труда и поставок, в чем здесь обычно бывали проколы. Вдруг дверь приоткрывается и раздается: – Начальника цеха срочно к директору! Не успел Нанаев и глазом моргнуть, как тот собрал свои бумаги и вышел. Нанаева словно жаром обдало: вот где явное неуважение к парткому, к заботам коммунистов! Разве так можно работать Выходит, директор не принимает его всерьез, не считается с заботами коммунистов. Предсказания доброхотов подогревали болезненность восприятия. Он помрачнел, решил во что бы то ни стало объясниться с Угаровым. Только еще не знал, как это лучше сделать. Все обернулось само собой. При встрече, а пути их на заводе часто пересекались, Угаров сразу же уловил перемену в настроении секретаря. Вскинул густые брови, спросил без обиняков: – Выглядишь темнее тучи, Акматбек Касымкулович. Не на меня ли сердит, а – Да, на вас, – так же напрямик ответил Нанаев. – Что ж, выкладывай. Рассказал Нанаев, с горечью, обидой рассказал ему о случившемся на собрании, и пришел теперь черед хмурится Угарову. – Нехорошо получилось, – мотнул он крутолобой головой. – Очень нехорошо. Но, поверь, не знал я об этом собрании. Надо было сообщить. – Зачем сообщать Собрание утверждено парткомом, у каждого из нас есть график, а вы – член парткома, сами долж-ны помнить. – И то верно, – согласился Угаров. – Не серчай, больше не повторится. – И видя, как оттаивает секретарь, добавил: – Молодец, что выясняешь все, как говорят, не отходя от кассы. Накапливаемая обида загоняет отношения между людьми в тупик. На самом деле с тех пор не было случая, чтобы директор отвлек кого-нибудь, занятого партийным делом. Нанаев вскоре стал замечать: Виктор Иванович никому не позволяет оставаться в тени, а таким образом выстраивает ситуацию, чтобы каждый заводчанин чувствовал себя участником созидания, а не гостем. Вот уже сейчас, например, десятки людей на заводе называют Нанаева «крестным отцом». Не зацепи, дескать, секретарь их за живое, когда они собрались уйти с завода, не удержи от опрометчивого шага, пришлось бы им кусать локоть да сожалеть о своем необдуманном поступке. Но Акматбек Касымкулович знает, что изначально тут не обошлось без директора. Ведь первое время к новому секретарю парткома люди шли редко. Присматривались, примерялись, полагая, что для серьезных решений он еще не созрел. Случалось, весь вечер, отведенный для приема, Нанаев сидел в своем кабинете на первом этаже один-одинешенек, а к нему никто не заглядывал. Чуть какой важный вопрос – все прямиком к Угарову. Как-то тот позвонил Нанаеву: – Сидоренко подал заявление на расчет. Что-то, говорит, у него там не клеится. А я понять не могу. Потолкуй с ним. «Это Угаров-то понять не может – удивился Нанаев. – Хитрит директор, наверняка хитрит». Дело оказалось хоть и сложным, но не безнадежным. Секретарь распутал его, у Сидоренко отпала необходимость увольняться, а с тех пор от посетителей не стало отбоя: одни сами шли, другие – по совету Виктора Ивановича. А после бывало и так. Приходит Нанаев к директору, чей кабинет находился на третьем этаже, опускается с усталым видом на стул и говорит, что на прошедшем цеховом партийном собрании ему столько производственных вопросов назадавали, что он едва одолел из них половину. А как быть с остальными – даже не знает. Сейчас, слава богу, регламент спас: на все ответы, вроде бы, времени не хватило. А дальше Ведь кроме него, директора, на такие вопросы никто не ответит. – Вот и ладно, – заключил Угаров, – будем вместе на эти собрания ходить. – Мне тоже надобно знать, что интересует коммунистов, какой информацией они располагают. – Отлично! Я даже не решался просить вас об этом, – обрадовался Нанаев и пояснил: – Уж больно вы заняты. Угаров ничего не ответил. У него как-то в жизни сложилось правило: подставлять плечо деятельным людям, которые, используя помощь, поднимаются и сами уже идут дальше. Зато он старался избегать тех, кто, пользуясь подставленным плечом, готовы были усесться на шею. Акматбек Нанаев, безусловно, относился к первым. И у него, как впоследствии заметит Угаров, было такое же правило. Так что при различии характеров в большинстве их принципов обнаруживалась схожесть. После партийных собраний, в которых они теперь участвовали вместе, Угаров и Нанаев собирались в кабинете секретаря парткома или директора и проводили, так сказать, разбор полетов. И Виктор Иванович видел, как постепенно, все больше и больше узнавая, чем живут и дышат заводчане, каковы реальные возможности решения их стратегических и текущих вопросов, Акматбек Касымкулович превращался в истинного лидера заводских коммунистов. Такого лидера, к которому люди тянутся не по должности, а по человеческой сути. Это радовало Угарова. Кстати, именно так уже давно тянулись все заводчане, а не только коммунисты, к нему самому. В гостях у Слюсарева Как-то под вечер ко мне в кабинет вошла секретарша и, едва переступив порог, спросила: – Виктор Иванович, вам фамилия Слюсарева знакома – Еще бы! – воскликнул я, сходу вспомнив своего первого наставника. – В приемной его сноха, просится к вам на прием. – Зови! – я отодвинул бумаги, над которыми работал, и встал. Эту женщину я, наверное, видел в коридорах нашего заводоуправления. Во всяком случае лицо ее показалось мне знакомым. Молча она положила передо мной фотографию. На ней была в полном составе бригада Василия Яковлевича Слюсарева. Взрослые рабочие стояли справа, а мы, пацаны, слева. Все выглядели озабоченными. Хоть война и близилась к концу, но напряжение в работе не спадало. И только в чумазых лицах мальчишек, не успевших помыться после смены, угадывалось ребячье озорство. Несмотря на тяжелый, изнурительный труд, вытравить из нас те качества, что свойственны мальчишкам всех времен, войне не удалось. – А себя-то хоть узнаете – спросила женщина. – С трудом, – улыбнулся я, глядя на востроносого вихрастого пацана.– Давайте так договоримся. Пока я фотографию вам не верну. Надо будет сделать с нее копии. А завтра, как только все будет готово, сам вас приглашу. Идет – Хорошо. На следующий день у меня уже было около десятка фотографий большого размера. А фотографию для моего наставника сделали в красивой деревянной рамке и на подставке. Когда я передавал все это его снохе, она сказала, что Василий Яковлевич приглашает меня к себе в гости. И не когда-нибудь, а в день Победы. Близилась сороковая годовщина Победы над фашистами. Конечно, я пообещал, что приду. Жил Слюсарев неподалеку от Киргосуниверситета, в большом, по тем временам, частном доме. Весна стояла теплая. Цвели яблони, бело-розовое облако парило над ними. Мы давненько не виделись с Василием Яковлевичем. Лет пятнадцать он уже был на пенсии. И, конечно, постарел. Но бодрился, держался молодцом. На лацкане его светлого праздничного пиджака сияла Звезда Героя Социалистического Труда. Ее он получил за выдающиеся заслуги перед Родиной, еще работая слесарем на том же заводе имени Фрунзе, с которым связал, по сути, всю свою трудовую жизнь. Его обрадовал мой приход. Он повел меня по саду-огороду, показывая, в чем преуспел, выйдя на пенсию. Особенно я был поражен его небольшим парниковым хозяйством. В частном подворье тогда это было все-таки редкостью. А тут, пожалуйста, уже спелые огурцы, помидоры. Вот тебе и знаменитый слесарь дядя Вася, как уважительно мы его называли в те далекие военные и послевоенные годы. Подошли остальные гости. Среди них были и те, кто находились рядом со мной на той фотографии, с которой и начался мой рассказ. Вадим Новиков, Гриша Кириченко и Миша Богданов стали уже высококлассными слесарями, асами в своей профессии. Николай Кузнецов вырос до главного механика завода имени Фрунзе. Что касается Гриши Червонного, то он как-то попросился ко мне на «Физприборы», я взял его, и он задавал тон в своей бригаде, был хорошим рационализатором. К тому времени он окончил заочно сельхозинститут, но продолжал работать слесарем. И только в конце девяностых годов переквалифицировался в садовники. И не где-нибудь, а на правительственных дачах. Встретились мы как старые товарищи. Было, что вспомнить, было, о чем рассказать друг другу. Ведь нас объединяла не только бригада Василия Яковлевича Слюсарева. Нас объединяло и ремесленное училище, куда мы до этого пришли все вместе и куда нас по малолетству не хотели сперва принимать. Но приняли! Военным заводам нужны были рабочие руки. А из нас готовили слесарей-сборщиков – специальность тогда наипервейшая. Программа обучения в училище была такая: день мы занимались теорией в классах, другой день работали на заводе. Работали по двенадцать часов. Иногда и в ночь – с восьми вечера до восьми утра. Но не унывали. Едва наступал перерыв, мы, быстро перекусив, отправлялись по цехам на «экскурсии». Не шалости ради. Просто нам было интересно, как и чем завод помогает фронту. До сих пор перед нашими глазами стоял такой эпизод. Зайдя в формовочный цех, мы увидели, как голые по пояс рабочие, вооруженные огромными клещами, раскатывали вручную по земле огненно-красные круглые болванки. Они раскатывали их взад-вперед по земле, песку; от раскаленных болванок поднимался в воздух густой жар вперемешку с горячей пылью. Дышать было совсем нечем. Это нам, заглянувшим туда на несколько минут. А каково рабочим, чей адский труд продолжался целую смену! После мы узнали, что огненные болванки, отлитые из жидкого чугуна, становились авиационными бомбами – каждая весом в полтонны. Были мы, мальчишки, свидетелями и того, как вершили «электрическое чудо» на только что эвакуированном из Ворошиловграда шестидесятом заводе (впоследствии заводе имени Ленина). Прибывшее оборудование разгружали и монтировали буквально с колес. Но предприятию необходимы были электроэнергия и горячая вода для технологических нужд. И тогда с его северной стороны, между железной дорогой и забором, установили шесть паровозов. Работая круглосуточно, они, пыхтя, выбрасывали пар, который с помощью паровых турбин преобразовывался в электроэнергию. Первым запустили патронное производство. Уж мы-то, пацаны, все знали! Фронту позарез требовались боеприпасы. Василий Яковлевич пригласил всех нас к столу. Оно и понятно – праздник! Произнес тост за Победу. Хоть и короткий, но глубоко прочувствованный тост. Так вышло, что работали мы на Победу вместе, одной бригадой. И в его памяти, памяти нашего наставника, бригадира, все это связано воедино. Что ж, вернее не скажешь. – Дядя Вася, – так обратился я к нему еще по старой привычке. – Вот меня давно мучит вопрос. В сорок шестом получил я медаль «За доблестный труд в ВОВ 1941-1945 г.г.». – Как же, помню. – Наверное, таких медалей в нашем цехе удостоились очень многие – С чего ты взял Только меня наградили и тебя. Все. – Но почему – удивился я. – Вас-то понятно. А меня за что Там вон сколько взрослых работало. Не чета мне, малолетке. – За что, спрашиваешь – Василий Яковлевич с улыбкой посмотрел на меня. – За то, что уж больно хорошо умел шабрить. Для непосвященных поясню: отшабрить станину – это значило довести ее до полного соответствия нормам и технологическому процессу. После слов Василия Яковлевича мне стало неловко. Вышло, будто сам напросился на комплимент. И я замолк. А мой наставник еще какое-то время говорил обо мне. По его словам, меня интересовало не только то, чем я был занят, выполняя определенную работу. Но и то, что делали другие и как они это делали. Дескать, я не замыкался на полученных мною конкретных заданиях, а совал нос повсюду, где можно было чему-то еще научиться. Дескать, мой интерес постоянно опережал мою работу, подталкивал ее, выводил как бы на новую орбиту. Сам я, признаться, об этом как-то не думал. Просто меня тянуло узнать то, чего я пока не знал. Я подходил к верстаку дяди Васи и во все глаза смотрел, как он выполняет тончайшие слесарные работы по сборке коробки скоростей для того же токарного станка, на котором изготавливались пехотные мины. Вот уж кто был ювелир! При сборке, подгонке деталей значение имели даже не миллиметры – десятые, сотые доли миллиметров. И это – при том примитивном инструменте военных лет. Никто не мог сделать так, как он делал. Стоишь, бывало, и смотришь, будто завороженный. Глаза ведь – прилежные ученики, они потом, все вспомнив, подскажут необходимое движенье рукам. Стоишь, глядишь, а он оторвется от верстака и подмигнет. Или цыкнет на тебя, если лезешь с вопросами под руку. Но не обидно цыкнет, а так, чтобы понимал: иной раз и слово делу помеха. Умей, мол, улавливать паузу не только в своей, но и в чужой работе. Дядя Вася учил собственным примером. Не разговорами о важности хорошей работы, а именно своей великолепной работой. Это, мне кажется, наиболее действенная учеба. Она притягивает, потому как перед тобой – ее наглядный результат. Двенадцатичасовой тяжелый труд изматывал и старых, и малых. Но люди беспокоились, переживали друг за друга. Помню, рабочие постарше участливо спрашивали меня: «Отец пишет Где он сейчас». Но что я мог ответить, если отец писал очень редко, письма были предельно короткие и будто с того света Дома побаивались почтальона: в его поношенной брезентовой сумке чаще всего таились черные вести. В бригаде не принято было хвалить тех, кто выполнял и перевыполнял задания. К этому относились, как к должному. Зато отстающим крепко доставалось. Таким образом, о себе я ничего не слышал. И вот спустя сорок лет дядя Вася разговорился. И не только обо мне. Каждый, сидящий за столом, получил от него хоть и запоздалую, но весьма точную характеристику. И каждый, наверное, подобно мне, вспоминал какие-нибудь эпизоды из тех лет. Стал, скажем, бригадир вести речь о моей настырности, уверенности в своих силах в связи с моим переходом в разметчики. Естественно, мне сразу вспомнилось, как это все происходило. Уволился из цеха Павел Дегтярев. Был он грамотным специалистом, работал разметчиком. Начали искать, кем же его заменить. Предлагали занять это место нескольким опытным рабочим. Но они отказались. Дел у разметчика невпроворот, ответственность большая, а напартачишь хоть малость – от своих же товарищей по шее получишь. И у начальства под увеличительным стеклом. В общем, предложили мне. Ну я и согласился. С одной стороны, мне было любопытно испытать себя в новом деле, а с другой, я еще не знал всех связанных с ним подводных камней. Пригласили меня в контору. Заместитель начальника цеха посмотрел на мою щуплую фигурку и, вздохнув, спросил: – Пойдешь разметчиком – Пойду. – А представляешь себе эту работу – Не совсем. – Ладно. Объясню на месте. Был он по национальности чехом, по-русски говорил с трудом, но дело свое знал и поэтому все его понимали. По пути он поинтересовался, сколько мне лет. Услышав ответ, хмыкнул: «Малолетка. Очень карашо». А почему «карашо» осталось загадкой. Зато, благодаря ему, я сразу, еще не приступив к обязанностям, понял две вещи. Как разметишь детали, так они и будут потом изготовлены: или годные, или бракованные. А если работа у тебя застопорится, то рабочим грозит простой. И он показал мне участок, где простаивали станки. Поскольку еще некому было заняться разметкой. Об этом же свидетельствовала и гора самых разных деталей для станка Т-15. Пошарив в кармане, он достал ключи от разметочного стола – огромной плиты, на которой лежало несколько стопок чертежей. Открыл тумбочку под разметочной плитой. Там находился уложенный по порядку в коробочках и ящичках с ячейками разметочный инструмент: циркули и чертилки, рейсмусы и керны, шаблоны и всевозможные центроискатели… С каким-то сложным чешским юмором и немыслимым акцентом он посоветовал мне разобраться в этом побыстрее. А если не получится, обращаться к нему. И, отдав ключи, удалился. Я сел на высокий стул, с которого просматривался весь цех. Мне стало ясно, что без помощи рабочих здесь никак не обойтись. Ведь только каждый из них знал, какие детали ему нужны сегодня, а какие завтра, что и как необходимо размечать. А я с рабочими легко находил общий язык. И тогда, и после. Ближе всех к разметочной плите стоял станок знакомого мне Тогилкина. Он спокойно объяснил мне все, что нужно. И посоветовал очередность разметочной работы ни в коем случае не выстраивать, основываясь на личных симпатиях и антипатиях. «Увидел, кому более необходим, тому и размечай», – сказал он. Прежде я отвечал только за себя. Теперь я почувствовал ответственность за рабочих, которые без меня были, по сути, как без рук: от моего умения, расторопности, объективности зависел их фронт работ на каждый день, зависело, во многом, и качество работы. И я, честно признаться, старался изо всех сил, чтобы никого не подвести. Приходил в цех раньше других, уходил позже. Вскоре я стал разметчиком самого высокого – шестого – разряда. Так этот день, праздник Победы, прошел у нас под знаком воспоминаний. Я лишь привел малую часть из них, которая непосредственно коснулась меня самого. Спасибо Василию Яковлевичу, дяде Васе! Он не только был первым нашим наставником в военные годы. Он возродил наши воспоминания спустя сорок лет и как бы заново соединил нас, пацанов той лихой поры. Встречались мы на исходе отмеренного ему срока. Через два года его не стало. Когда мне сообщили об этом, я даже не поверил. Он был скроен, казалось, еще на десяток лет с гаком. Подъехав к его дому, я застал там всего несколько растерянных его родственников. Выходило, что хоронить Героя Социалистического Труда, славу завода имени Фрунзе было некому. Когда они позвонили на его завод и сказали, что Слюсарев скончался, им ответили: «Нам человек с такой фамилией не известен», – и повесили трубку. Шла недоброй памяти перестройка. Прицел на развал экономики, в целом страны был взят. У руля становились люди, поощрявшие вытравление из памяти того, что составляло нашу гордость. Их подмастерья на местах старались… Ну да бог им судья. Конечно, мы похоронили дядю Васю, как и положено, с почестями. Его воспитанники, физприборовцы… И это, как говорится, не ему было надо, а нам, живущим…
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

  • Единомышленники
  • В гостях у Слюсарева