Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Иванов А. И., 2004. Все права защищены Издательство "жзлк", 2004. Все права защищены




страница5/10
Дата29.06.2017
Размер2.8 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Глава пятая

О гипертоническом кризе, беге трусцой и полетах над Иссык-Кулем
Здравствуй, бассейн!
Голова болела адски. Боль началась еще в половине восьмого утра, вскоре после его прихода на завод. Это случалось и прежде. Он знал: поболит часа два и отпустит. Провел одно совещание, второе. Голова раскалывалась. Будто ее стягивали раскаленным обручем. Казалось, еще немного и она треснет, как переспелый арбуз. Тело становилось непослушным, ватным. Такого с Угаровым еще никогда не было.

Ему стоило усилий вызвать секретаршу. Та, едва увидев его, испугалась. Обычно собранный, кипящий энергией, директор выглядел беспомощным. Тут же она связалась с заводским медпунктом (до своей санчасти, скорее напоминающей прекрасно оборудованную поликлинику со стационаром, «Физприборам» было еще далеко). Врач тут же определила, что с Угаровым. Спустя десяток минут «Скорая помощь» уже увозила его в больницу номер шесть.

Диагноз внушал уважение: гипертонический криз на почве хронического переутомления. Палата была большой и тесной. Угарову досталась пятнадцатая койка в углу. От него требовалось одно – лежать, по возможности избегая движений. Давление ему сбивали, но вскоре оно опять поднималось. Нужно было длительное лечение.

Вечером в палате появился зампред Совета Министров республики Виталий Иванович Чудин. Возмутившись тем, в каких условиях находится директор «Физприборов», он сказал врачу: «Я сейчас пришлю машину. Вы поедете вместе с больным в спецполиклинику. Лечить его будут там».

В двухместной палате спецполиклиники Угаров оказался вместе с Героем Социалистического Труда, директором Кант-ской МИС Дмитрием Петровичем Зубковым. Об этом удивительном человеке, замечательном руководителе Виктор Иванович слышал, читал в прессе и раньше. Но встретился с ним впервые.

Узнав, какой Угарову поставлен диагноз, Зубков сказал:

– Месяц тебя здесь продержат. Это, учти, я беру по минимуму.

– Ни за что! Вот еще, буду я здесь столько разлеживаться. Некогда! – Угаров даже приподнялся на постели, так он был поражен предполагаемым больничным сроком. – Мне после уколов и таблеток гораздо лучше. Уже почти нормально. На заводе масса дел, а через день в Москву лететь надо.

– Да ты не дергайся, – улыбнулся Зубков. – Береги себя пока молодой. Иначе с такой болезнью всю жизнь себе испортишь.

Они много о чем говорили, умудренный жизнью Зубков и Угаров, который был лет на двадцать моложе. Была весна. Шло бурное пробуждение природы. До самого святого для советских людей праздника – праздника Великой Победы оставалось месяца полтора. А в середине шестидесятых годов к нему готовились задолго. По радио ежедневно шли передачи, звучали песни о войне. Чаще всего патетического, возвышенного характера. Эпизод, рассказанный как-то Зубковым, выбивался из этой тональности. Может быть, и поэтому он до сих пор вспоминается Виктору Ивановичу с пронзительной, щемящей ясностью. Хотя, скорее всего, в нем он уловил внутренние переклички со своей жизнью.

Рота, в которой Зубков был не то командиром, не то политруком – им это лишь вскользь упоминалось – должна была первой форсировать Днепр. Форсировать, закрепиться и, ведя прицельный огонь по немецким позициям, дать возможность остальным подразделениям с наименьшими потерями перебраться на этот же берег. Первую часть задачи рота выполнила. Но закрепиться ей не удалось. Немцы выбили, сбросили их в реку. Назад из целой роты вернулось только трое. Остальные погибли.

Зубкова судили смершевцы. Якобы, как предателя. Приговорили к расстрелу. Двое автоматчиков повели его к ближайшему лесу. Дали ему лопату. Приговоренные сами копали себе могилы. А куда денешься? Зубков стал копать. Яма была почти готова, солдаты нетерпеливо переминались, поигрывая затворами автоматов, когда мимо проходил знакомый Зубкову офицер из Фрунзе. Смершевская форма ладно сидела на нем. А Зубков, как полагалось в такой ситуации, был в нижнем белье.

Офицер остолбенел от неожиданности. «Ты что тут делаешь?» – спросил он Зубкова. «Могилу себе копаю». Глянув на стоящих рядом автоматчиков, офицер понял обстановку. «Отставить!» – гаркнул он. «Но у нас есть приказ!» – солдаты показали ему листок бумаги. Офицер забрал его, положил в карман. «Разберемся. А пока доставьте Зубкова обратно в часть. Я скоро приду. Дело пересмотрим».

Солдаты не роптали. Кому охота убивать своих? Да и офицер был чином повыше тех, кто отдавал приказ. Это все и решило. «Вот так я чуть не погиб с позором, – рассказывал Зубков Угарову. Губы у него дрожали, в глазах стояли слезы. – Не сама смерть страшна. Страшна несправедливость, ведущая к ней».

Угаров думал: «Вот я сижу рядом, беседую со знаменитым у нас человеком. У него боевые и трудовые награды, Звезда Героя. А ведь не окажись в тот час, у того лесочка знакомый офицер из Фрунзе – и ничего бы этого не было. Ни наших бесед, ни гремевшей благодаря таланту Зубкова Кант-ской МИС, ни многого, многого другого, что связано с ним, произросло из него. Люди могут постичь закономерный ход сущего, в определенной степени повлиять на этот ход. Но лишь до той черты, пока не вмешается случай, который сам по себе непредсказуем. Лучи случая то губительны, то, как в истории с Зубковым, целительны. Когда, в какой момент жизни, каким лучом нас пронзит, заденет – об этом мы лишь способны гадать как на кофейной гуще. И после этого имеем наглость, самомнение называть себя хозяевами, творцами своей судьбы! Впрочем… Разве не Зубков, в свое время познакомившись с этим офицером, имея в его глазах какой-то авторитет, побудил его сделать так, как он сделал? Значит, случай этот не совсем случаен? Точнее, не случайно, что он повернулся к Зубкову целительной стороной. Значит, чем плотнее мы создаем своей деятельностью энергетическое поле вокруг себя, поле с положительным зарядом, тем выше вероятность, что проходящий через него луч случая будет для нас благотворным».

Размышления, сколь бы, казалось, отстраненными они ни были, обязательно отыскивали для него точку опоры в реальности. Иной бы после рассказа Зубкова во всем стал бы уповать только на случай. Как земледелец, надеющийся только на дождь. А Угарову важно хотя бы частично приручить случай. Как приручают ветер, построив парусник или ветряную мельницу. А уж если продолжать метафору с земледельцем, то он готов провести к полям канал с водой, лишь бы полностью не зависеть от небес. Его деятельная натура, мирясь с существованием в мире принципа «авось», старается разминуться с ним в пространстве собственной жизни.

Китайцы говорят, что судьба как случай: не дерево выбирает птицу, а птица выбирает дерево. По угаровской логике, если птица выбирает дерево, выходит, оно чем-то ей приглянулось. Значит, надо создавать его таким, чтобы оно приглянулось. Вот и все.
Но вернемся к спецполиклинике, откуда Угарова, сбив ему давление и подлечив, выписали ровно через месяц. Правда, врачи советовали еще задержаться, но он воспротивился. Уж слишком сильно тянуло его к своему заводу. Да и завод-
ские, уже привыкшие к нему, почувствовавшие в нем надежность, с нетерпением ждали его возвращения. Прощаясь, лечащий врач сказала: «Вы теперь будете у нас под наблюдением. Постарайтесь не переутомляться, избегать нервных ситуаций, больше гуляйте на свежем воздухе».

Угаров и сам понимал, что со здоровьем у него не все в порядке. Появилась одышка, через 200-300 метров быстрой ходьбы приходилось останавливаться, чтобы отдышаться, утихомирить сердце. «Вот тебе и молодой, – с усмешкой думал он. – Вот тебе и директор, которому сам Бог велел быть двужильным».

Однако на заводской проходной женщина-вахтер буквально огорошила его комплиментом.

– Ой, Виктор Иванович, как после больницы вы посвежели, весь такой гладкий, румянец на щеках, ну прямо красавец вы у нас, красавец!

Угаров даже приосанился после этих слов, голову вскинул, и шаг у него стал легче. Поистине, доброе слово чудеса творит. В кабинете он первым делом посмотрелся в зеркало. И чуть не расхохотался. На него смотрело упитанное лицо раскормленного на казенных харчах человека. Ни складки, ни морщинки. Барабан, а не лицо. Только вот нос, длинный, хрящеватый, как у Николая Васильевича Гоголя, да еще глаза, смотрящие зорко, прицельно, выводили лицо из сплошной благодати.

«Эх, и попал же ты, Виктор Иванович, под обаяние ее Величества Кухни!». Он и прежде-то любил дома вкусно и обильно покушать. А в заводской столовой своему директору подкладывали, как говорится, что пожирней да послаще. Но спецполиклиника!… Вот где кормили, как на убой! Бешбармак, и тот, считался самым обычным блюдом. А разные там каши, пельмени, отбивные котлеты, антрекоты, всевозможные супы… О, Господи!… Как тут удержишься после голодного детства, голодной военной юности и полуголодного отрочества?

Перед очередным заседанием бюро горкома партии Угаров разговорился с Владимиром Дерябиным, который возглавлял тогда столичную комсомольскую организацию. Как выпускник физкультурного института, он разбирался и в медицине. «Гипертония – штука очень серьезная, – сказал Дерябин. – Может всю жизнь кровь портить, пока совсем не доконает». – «Что же мне делать?» – «Я подберу кое-какую литературу. Остальное зависит от тебя самого».

Угаров прочитал массу книг, газет и журналов на эту тему. И везде в качестве причин не только этой, но и многих других болезней, на первый план выступали, по мнению авторитетных авторов, избыточный вес и малоподвижный образ жизни. Как раз то, чем страдал и Виктор Иванович. Как раз то, от чего ему в первую очередь требовалось избавляться. Поначалу он даже порадовался, насколько все просто. В самом деле, это же пара пустяков, поменьше есть да побольше двигаться. У него и веса-то лишнего всего килограммов пятнадцать. Иные за месяц-полтора такой вес сбрасывают.

Но кавалерийские наскоки не в его натуре. И когда он вчитался поглубже, потолковал со знающими людьми, то сделал для себя серьезный вывод: надо менять образ жизни. И не на какой-то короткий или длинный период, а навсегда. И не враз, а постепенно, доводя изменения до разумных границ. Потому что обратного пути нет.

Он урезал себя в еде, стал на работу, а иногда и с работы, если не слишком припозднится, ходить пешком. Пробовал бегать. Тогда он уже получил квартиру по улице Московской, неподалеку от сквера по Тоголока Молдо, где, кстати, живет и поныне. Даже один круг в этом сквере ему поначалу не удавалось пробежать. Дважды останавливался, сидел на скамейке. Но упорно продолжал заниматься. Со временем он бегал уже по часу, пять-шесть кругов.

Угаров не был бы Угаровым, если бы менял что-то к лучшему только в себе. Работники завода, особенно управленцы, день-деньской прикованы к стульям, как рабы к галерам. А домой придут, поедят и скорей на диван – книжку читать или телевизор смотреть. Ограниченность движений и, как следствие, всякие хвори.

Убедившись в правильности пути, на который сам встал, Угаров надумал вывести на него и остальных заводчан. В конце концов, от здоровых людей и заводу будет больше толку. Да и в собственной жизни они от этого только выиграют. Был на заводе тогда один-единственный штатный врач-физкультурник – Ирина Шафигулина. Ей идея директора понравилась. С теми, кто трудится в цехах, можно проводить гимнастику прямо там же, на рабочих местах. А управленцы займутся физкультурой с утра, до начала рабочего дня. Причем, в зависимости от возраста, физического состояния их надо разделить на три группы. Каждая группа будет иметь соответствующую нагрузку, свой комплекс упражнений.

Посвятил он во все эти дела и своего заместителя Геннадия Александровича Красикова, довольно сильного специалиста, которого он в свое время перетянул с завода имени Ленина. Обговорили все в общих чертах, а тут длительная, недели на две, командировка в Москву. Вернулся Угаров, еще в кабинет не попал, его фронтовик с жалобой дожидается.

– Поймите, – говорит, – я не враг ни себе, ни заводу, но разве могу я в футбол и волейбол играть? Это с моим-то больным сердцем?

– А кто вас заставляет? – опешил Угаров.

– Так приказ по заводу!

– Какой еще приказ?

– Ваш заместитель издал. Он всех обязал каким-либо видом спорта заниматься. Меня – волейболом и футболом. Я бы с удовольствием, да куда мне…

Угаров успокоил фронтовика: никакой принудиловки не будет. Каждый займется тем, что позволят ему врачи. Поговорил он и с Красиковым. Тот явно поторопился и теперь взялся исправлять положение, добиваясь, чтобы люди обязательно прошли через медицинские комиссии.

В семь утра управленцы уже выстраивались в шеренгу. Всякий раз, а занимались трижды в неделю, Ирина Шафигулина интересовалась их здоровьем. По виду определяла, кто после вчерашней выпивки находится, как говорят, не в форме. Таковых сначала было немало. Им и нагрузка давалась послабее. А поскольку директор всегда стоял в общем строю и все это видел, с выпивкой приходилось завязывать. Через полгода к нему стали обращаться их жены: мужики поздоровели, пьют крайне редко, дома помогают, в общем – спасибо!


К бегу, зарядке добавилась вскоре еще одна страсть. Пожалуй, главная. Он полюбил плавать. Бывая на Иссык-Куле, заплывал так далеко, что полностью сливался с кромкой горизонта. Работники пансионата «Солнечный», отдыхающие на берегу заводчане со смешанным чувством восхищения и беспокойства смотрели, как стремительно уходит Виктор Иванович в озерную даль, постепенно растворяясь в голубом пространстве воды и воздуха. Спустя какое-то время он опять возникал на горизонте, словно рыба, которой иногда хочется появиться у береговой линии.

Наплававшись всласть вдали от берега, он, бывало, переворачивался на спину и лежал, покачиваясь в такт дыханию озера. С воды небо не казалось столь манящим и притягательным, как с земли. Видно у них, воды и неба, родственные души, и они живут друг с другом на равных. Под ним простиралась бездна, над ним во всю ширь открывалась другая. И на этом перекрестке, на этом рубеже между ними он ощущал прикосновение вечности. Все суетные мысли отслаивались, как чешуя. Сама жизнь казалась бесконечной, наполненной запахами моря и мерцающими солнечными бликами.

Это было непередаваемое блаженство. С ним разве что могли сравниться сновидения, в которых он, взмахнув руками, поднимался высоко в воздух и плавал над горами и долинами рядом с тонкими паутинками облаков. Иногда это было ночное небо, усыпанное звездами, иногда дневное, насквозь пронизанное тихим светом.

Но то случалось все-таки во сне, а не наяву. И надо было взлететь в самую высь, чтобы ослабить тяготение земных проблем. Водная стихия позволяла достигнуть этого значительно легче. Впрочем, кому как.

Пока строили пионерский лагерь, пансионат, Угарову проще было выбираться на Иссык-Куль. Возникала необходимость что-то решать на месте – и он отводил этому очередное воскресенье. Три часа езды туда, три часа назад, часика четыре на решение проблем и один заплыв – вот и вся недолга. Но когда строительство закончилось, когда пансионат и пионерлагерь заработали на полную катушку, ему, вроде бы, и незачем стало туда ездить. Отпали, резко поубавились деловые причины. А просто взять да поехать поплавать? Ну да! В те времена это могло вызвать кривотолки, грозило неприятностями.

Жизнь руководителей находилась под колпаком. За ними присматривали сверху, за ними наблюдали снизу. И если в ЦК или правительстве проглядят, что Угаров без уважительных причин умотал в выходной день на Иссык-Куль, то уж, будьте уверены, снизу на него кто-нибудь обязательно «капнет». Так, мол, и так, наш директор, используя служебное положение, опять приехал в заводской пансионат только для того, чтобы покупаться.

На первый раз, может быть, и сойдет, начальство не станет по одному такому сигналу вызывать «на ковер». Но уж в следующий раз – непременно. Директор полностью подотчетен, с головы до пят. И никаких скидок на то, что он потратил для поездки личное время. Коль скоро руководитель находится в заводском пансионате без производственной необходимости, не во время отпуска, разрешенного начальством, значит, он использует служебное положение в личных целях. Еще надо посмотреть, возможно, и строительство пансионата было задумано им лишь для того, чтобы самому пользоваться дарованными здесь благами, в том числе Иссык-Кулем?

Но плавать-то хотелось! И здоровью, Угаров чувствовал это, плаванье помогало. Выход ему подсказал тот же Владимир Дерябин. Уж если действительно его потянуло к воде, то надо заниматься в бассейне. На Иссык-Куль все равно не наездишься. А тут, пожалуйста, круглый год, хоть каждый день, хоть трижды в неделю. Выбрал удобное для себя время и – вперед! И никто придираться не станет: бассейн-то общегородской.

Так Виктор Иванович связал себя с бассейном на бульваре «Молодая Гвардия». Прочно связал. Вот уже тридцать пять лет он плавает там по понедельникам, средам и пятницам каждую неделю. Приходит рано, к открытию бассейна. Первая вода – его. В шесть часов он уже начинает свой обычный сорокаминутный заплыв. Чтобы потом, придя домой и позавтракав, отправиться на работу.

Обычно он появляется здесь затемно. Еще не отгорают звезды. Если входная дверь закрыта, службы бассейна находятся во власти Морфея, Виктор Иванович с удовольствием любуется небосводом. Движение небесных светил ему хорошо известно. О звездах он может рассказывать много любопытного. По ним свободно определяет и стороны света, и время. Иной раз, не дождавшись добровольного пробуждения служб, хотя звезды показывают, что пора бы им поторопиться, Виктор Иванович начинает тарабанить в дверь. Его стук здесь хорошо известен. В ответ раздаются тяжелые шаги, хрипловатое покашливание и ворчливый голос с добродушными нотками: «И чего бы Угарову хоть разочек не проспать? На всем свете, пожалуй, только он один готов променять сладкий утренний сон на бассейн». – «Ну что поделаешь, – отвечает Виктор Иванович, – если так мой организм устроен. Не могу же я взять его за шиворот и отучить от этой дурацкой привычки».

У завода «Физприборы» наверняка был бы свой бассейн, (в конце шестидесятых средства на это имелись), если бы директор не опасался обвинений типа: под себя гребешь, Угаров, для себя стараешься! Прежде всего, дескать, самому очень уж хочется этим попользоваться.

Может, надо было плюнуть на опасения такого рода и вопреки всему взять и построить? Так в том-то и дело, что не дали бы! Обвинив родителя, обычно выпинывали и его дитя. Угаров слишком хорошо знал тогдашнюю систему государственного управления, чтобы подставлять голову, ничего не добиваясь взамен.

Слава Богу, что на заводе ему удалось не только создать, но и сохранить группы здоровья, в которых успешно занимались сотни людей. Слава Богу, он сумел вместе со своими товарищами отстроить такую социальную базу, какой на других предприятиях столицы, да, пожалуй, и всей республики в ту пору не было. Слава Богу, его усилиями, усилиями коллектива за короткий срок был совершен мощный прорыв в производстве, благодаря чему неуклонно рос авторитет «Физприборов» в стране.

Что же касается угаровской гипертонии, взволновавшей героя и нас в начале главы, то она, взмахнув на прощанье акульим хвостом, исчезла. И с тех пор больше не появлялась.


Полеты над Иссык-Кулем
Угаров выехал в Пржевальск ночью, после короткого и беспокойного сна. День предстоял напряженный, и ему хотелось прибыть на место пораньше, чтобы решить все вопросы, ради которых он так спешно отправился в путь.

До вчерашнего разговора с Александром Николаевичем Соловьевым, директором филиала завода имени Кирова, расположенного в Пржевальске, он и не думал об этой поездке. Все, вроде, шло нормально. Первая промышленная партия торпед точно по графику прошла сборку в цехах завода «Физприборы» с применением всех необходимых для этого видов контрольной оснастки, нестандартного оборудования, других форм контроля, в том числе тормозной установки. В общем, технология была соблюдена полностью.

Двадцать пять комплектов надо было сдать заказчику – Министерству судостроительной промышленности СССР – в первом квартале. Но до этого они должны были пройти испытание. Руководство Главка Министерства и военной приемки Военно-Морского Флота решили, что испытание следует провести филиалом завода имени Кирова в условиях озера Иссык-Куль, с учетом его гидрологических особенностей.

Угаров, соответствующие службы старались все сделать заблаговременно, чтобы не подвести заказчика. Уже в начале марта с руководством филиала все было обговорено. Завод «Физприборы» командировал туда своих специалистов для проведения совместных с филиалом работ. Однако Соловьев всячески оттягивал испытание, не называя даже причин. Так он дотянул до двадцатого марта. Потом стал ссылаться на то, что торпеды якобы некачественные и работы по пристрелке и контролю придется отложить.

Терпение у Виктора Ивановича лопнуло. Позвонив директору филиала, он, сдерживая себя, поинтересовался, почему им отложено испытание, почему нарушаются договоренности. Соловьев был явно под градусом. Угаров понял это с первых же его слов.

– Ты что такое дерьмо присылаешь? – раскатисто кричал он. – Ваши аппараты никуда не годятся! Они сразу тонут, а мы их только и вытаскиваем. Да за такую работу…

– Подожди, Александр Николаевич, – прервал его Угаров. – По моей информации, вы не вытаскивали изделия не то, что из воды, даже из ящиков. Зачем напраслину городить?

– Подумаешь! Я качество за километр угадываю, – продолжал куражиться Соловьев.

– Значит, так, – чувствуя бесполезность пререканий, подытожил Виктор Иванович. – Я завтра приеду. Тогда и поговорим.

Думая о насаждавшейся тогда секретности, Виктор Иванович посмеивался. По телефону торпеды нельзя было называть торпедами. Их называли то изделиями, то аппаратами, то комплектами, порою для точности добавляя кодовый номер – двести шестидесятый. Это напоминало детскую игру в прятки, когда один малыш спрячет голову под стул, выставив наружу все остальное, а другой ходит рядом, будто бы ищет его и, вроде бы, не замечает.

Те же торпеды с завода «Физприборы» отправляли в Пржевальск на специальных торпедовозах, которые только для этой цели и предназначались. Американцы могли запросто засекать их со своих спутников. Да наверняка и засекали. Как и то, что изготавливалось «совершенно секретно» для военных целей на других фрунзенских заводах.

Понятно, что начинка той же торпеды должна оставаться тайной разработчиков, изготовителей. Но то, что ее производством занимаются на «Физприборах»… Остается только пожимать плечами. Есть действительно секретность и есть игра в секретность. Все это надобно различать.

Иначе случаются истории, о которых Угаров и поныне вспоминает с недоумением. На бюро ЦК Компартии Киргизии кое-кто пытался его обвинить чуть ли не в работе на английскую разведку. Впрочем, рассказ об этом будет несколько позже.

Ночью дорога на Иссык-Куль пуста. До Токмака прогромыхал лишь один встречный грузовик. Фары «Волги», в которой ехал Угаров, легко рассекали густую тьму, как рассекает кормою катер озерную гладь. Водитель сосредоточенно смотрел вперед, потому что пустая дорога подобна неизвестности, таящей за каждым поворотом всякие загадки. Единственная круглосуточная программа «Маяк» передавала песни советских композиторов.

Хотя эту поездку в Пржевальск можно отнести к разряду чрезвычайных, на душе Виктора Ивановича было спокойно. Ему почему-то казалось, что все обойдется, сложится так, как и нужно. Вообще, после перехода «Физприборов» под знамена союзного Министерства судостроительной промышленности (МСП), которое выступало основным исполнителем по изделиям военно-морской тематики, он стал чувствовать себя гораздо уверенней. Как и работники завода в целом. Во всем производстве появилась некая стабильность. И не только потому, что вырос объем заказов, заказов сложных, требующих от заводчан высокого профессионализма. Исчезла проблема сбыта готовой продукции, которая долгие годы мучила предприятие.

Новый заказчик – Военно-Морской Флот СССР – обычно тут же забирал ее. И не задерживал оплату. Да и сама оплата была солидной, не чета той, что с большими перебоями шла по линии Минздрава и его подразделений. Это позволяло повышать людям зарплату, создавать на заводе такую социальную базу, которая учитывала бы широкий спектр интересов, запросов и потребностей всех его работников.


А началась подготовка к переходу в производственную структуру МСП еще тогда, когда на «Физприборы» приезжал Кадышев. Был во время этого визита и зампред Совета Министров Киргизии Кирилл Васильевич Данилин. Так вышло, что он участвовал также в крутом разговоре Кадышева с Погребинским. И о положении дел на заводе, о чинимых ему помехах знал не понаслышке.

Видимо, догадываясь о подспудных намерениях Угарова, он спросил напрямик, собирается ли тот более плотно заниматься военно-морской тематикой на заводе? Интересовали Данилина и отношения директора с такими руководителями ВМФ и МСП, как Б. Д. Костыгов и А. И. Воронин. Выслушав Угарова, он обещал подумать, как и чем сможет ему помочь.

– Не могу взять в толк, – спросил его Виктор Иванович, – отчего прежнее руководство завода руками и ногами отпихивало предложения, идущие от этих ведомств? Ведь сотрудничество могло уже давно состояться.

– Все просто, – усмехнулся Данилин. – Во-первых, занятие оружием требует большого напряжения, знаний, а также опыта производства в области машиностроения и электроники. Во-вторых, при том беспорядке, который царил на заводе, браться за вооружение – все равно, что класть голову на плаху.

Побывав вскоре на алма-атинском заводе имени Кирова, Виктор Иванович убедился в правоте Данилина. С директором этого завода он был знаком прежде только по телефонным переговорам. Петр Харитонович Резчик оказался человеком чутким, общительным и строгим. Активный вооруженец, всю жизнь проработавший для флота, он был противником прихода в его сферу случайных людей. Беседа с Угаровым показала ему, что тот хоть и молод, но многое уже постиг, тверд в намерениях, не лавры себе ищет, а важное, интересное дело.

И он показал ему свой завод. Новейшее оборудование, кругом чистота и порядок, работники в белых халатах… И обороты у предприятия такие, что можно только возвести глаза к потолку и мечтательно вздохнуть. Что Угаров с долей определенного артистизма и сделал.

«На Минздрав работать благородно, – сказал, улыбаясь, Резчик. – Но у него нет денег. Глядишь, и без штанов останешься. Так-то, молодой человек. А вот за оружие страна всегда готова платить. Ведь если не будет оружия, никакая медицина не спасет».

После этого разговора даже малейшие сомнения, посещавшие иногда Угарова, улетучились. Необходимо действовать, активней проситься под крыло Министерства судостроительной промышленности. Тут ему и позвонил Данилин. Требуется обоснование: что даст такой переход заводу, республике? Угаров уже тыщу раз думал об этом. Не сразу, не вдруг, но предприятие будет иметь новейшую технологию производства, высококвалифицированные кадры, будет выпускать продукцию высокого качества. В результате возрастет категория завода, его престиж. Естественно, улучшится жизнь заводчан. Да и республика получит такое предприятие, за которое не придется краснеть. Ощутимо увеличится от него поступление средств в госказну. Связи «Физприборов» в военно-морской сфере тоже можно будет использовать в интересах всей Киргизии.

Обоснование было готово. Важно, что потом, когда переход состоится, все будет именно так, как там обозначено. Угаров нигде не приврал, не преувеличил. В реальности все оказалось еще весомей, масштабней. И для завода, и для республики.

Был составлен проект спецтелеграммы за подписью первого секретаря ЦК Компартии Киргизии Т. Усубалиева. Естественно, он был в курсе всей этой подготовки и одобрительно к ней относился. С документами Данилин улетел в Москву, где, возвращаясь из Турции домой, находился Усубалиев. Вскоре после того, как он все подписал и спецтелеграмма отправилась по назначению, Угарова вызвали в Главк для беседы.

Теперь предстояло передать завод, находящийся в ведении Совнархоза, в руки МСП. Комиссию от МСП возглавил Федор Иванович Наумов, полковник ВМФ, лауреат Ленинской и Государственной премий.

Комиссия работала четко. Через неделю Наумов уже знал о заводе все или почти что все. Конечно же, у него возникали вопросы. Особенно к экономической службе завода, которой все еще руководила известная читателю по первой главе Любовь Степановна Федорова. Угаров уже догадывался, что там что-то не так, но что именно, пока не докопался. Наумов был профессионалом высокого класса. Проанализировав предоставленные ему документы, он сразу увидел, в чем закавыка.

Выполнение планов по объему производства на заводе систематически занижалось. В него постоянно не включалась готовая продукция, к определенному сроку не поступившая на склад. Хотя по существующим канонам она должна была включаться в статотчетность. Из-за этого завод ежегодно недосчитывался миллионов рублей. Имелись и другие нарушения, приводящие, скажем, к фиктивным перерасходам заработной платы по заводу. Люди страдали, а перерасхода фактически-то и не было.

мУзнав обо всем этом, Угаров был потрясен. Такого он даже предположить не мог.

При встрече с Федоровой Наумов доказал ее некомпетентность. Но, несмотря на его непререкаемый авторитет, она всячески пыталась отвертеться, не признавала своих промахов. Или они были не случайны? Решением общего партийного собрания Федорова была освобождена от всех выборных должностей. И уволена. А сколько времени она, критикуя, точнее оговаривая руководство «Физприборов», выставляла себя поборницей интересов заводчан? Увы, одно дело маска, а совсем другое – сущность, лицо.

Наумов внес соответствующие коррективы в технико-экономические показатели завода. Отчего коллектив, правда, с опозданием, только выиграл. Последовал приказ министра судостроительной промышленности СССР Бориса Евстафьевича Бутомы о включении «Физприборов» в состав министерства.


Медленно, как бы нехотя, с ленцой приближался рассвет. В марте весна еще сонлива, еще не показывает своего взрывчатого характера. И рассвет тянется к земле в час по чайной ложке. Из окна мчащейся машины Угаров видит, как проступают на горизонте карандашные очертания горных вершин. Потом они слегка розовеют, их очертания удлиняются. А понизу, где извивается дорога, по-прежнему лежит сплошная темень. Даже рассеянные вдоль дороги сельские дома все еще тихи и беспробудны. Да, рано выехал сегодня Виктор Иванович, рано. Вон сколько уже отмахал, а рассвет едва нарождается.

Ему надо будет во что бы то ни стало уломать Соловьева, понаблюдать, как идут испытания, и сразу же возвращаться домой. Слава Богу, что в марте Иссык-Куль еще холоден для купания. Летом отрываешься от него, как будто сердца частицу оставляешь. Все некогда, некогда, некогда…

Ну в войну понятно, почему была гонка. Иначе разве победишь? А теперь что? Ведь, если по совести, надо куда больше уделять времени дому, семье, тому, к чему льнет душа. А не так отрывочно, как у него получается. Или он, разогнавшись пацаном в войну, когда работали от темна до темна, все не может никак остановиться?

Угаров усмехнулся вослед этим промелькнувшим мыслям. У каждого свой марафон. И по расстоянию, и по времени. Да и потом, разве ему не интересно делать то, что он делает на заводе? Еще как интересно! А будь он увальнем-тихоходом, словно этот вот мартовский рассвет или сосед Василий Константинович, вечно торчащий на лавочке, как относились бы к нему Нина и Оленька? Неужто им больше нравился бы такой муж и отец, который бы рвался, спешил к семье в ущерб заводу? Неужто они были бы рады, если бы он подолгу находился вместе с ними, а «Физприборы» пребывали в ряду отстающих?

Он очень сомневается в этом. Близкие умели ценить в нем деловые качества, качества руководителя, тем самым как бы подталкивая его к успеху. И Виктор Иванович был благодарен им.

Угарову вспомнилось, как в конце 1965 года ему прямо домой позвонил начальник четвертого Главка Александр Иванович Воронин и предложил срочно прибыть в министерство на совещание. Услышав, что ему надо завтра лететь в Москву, Нина Федоровна спросила, какой главный вопрос в повестке дня? «Представь себе, неизвестно, – воскликнул он. – Или Воронин что-то от меня скрывает? Тон у него многозначительный, загадочный, а конкретики никакой». – «Жди сюрприза, Виктор, скорее всего приятного». – «Почему ты так думаешь?» – «Плохую весть, как злую собаку, на поводке не удержишь. А с хорошей можно и повременить».

В Москве обстановка прояснилась не сразу. Воронин, к которому он заглянул, ни слова не говоря, повел его в зал заседаний министерства. Там была масса военных высокого ранга. Документы проверялись тщательнейшим образом, хотя терроризмом тогда в стране и не пахло. Вскоре Угарову стала ясна причина секретности совещания: на вооружение принималась торпеда нового образца – СЭТ-65. Впрочем, ему-то от этого ни холодно ни жарко.

Ничего не подозревая, поглядывая по сторонам в поиске знакомых лиц, он как-то отстраненно слушал доклады главного конструктора, его заместителей по эксплуатации, электронике, другим техническим характеристикам. И только когда в конце совещания вице-адмирал Костыгов неожиданно сообщил, что изготовление новых торпед решено поручить фрунзенскому заводу «Физприборы», Угаров, наконец, словно очнулся. Вот оно в чем дело! Вот почему сам начальник Главка Воронин звонил ему домой, сам Воронин привел его на совещание!

– «Физприборы» совсем недавно вошли в состав нашего министерства, – меж тем продолжал вице-адмирал Борис Дмитриевич Костыгов, старый знакомый Угарова. – Со всем, что поручалось ему прежде, завод успешно справлялся. Но по своим технико-экономическим параметрам он уже вполне созрел для выполнения крупных и сложных заказов. Здесь присутствует директор завода Угаров. Несмотря на молодость, это грамотный, дисциплинированный руководитель, способный разобраться в сложной современной технике. И коллектив на «Физприборах» подобран достаточно слаженный. Силами наших предприятий необходимая помощь ему будет оказана… Покажись-ка высокому собранию, Виктор Иванович!

Угаров был ошеломлен произошедшим. Язык словно одеревенел. Но он быстро взял себя в руки, выразил благодарность руководству министерства за доброе отношение к «Физприборам» и пообещал, что коллектив завода не подведет. Хотя, надо сказать, коленки у него дрожали.

После этого Воронин собрал директоров предприятий, которые должны были оказывать фрунзенскому заводу определенную помощь. Собрал в Ленинграде у генерального директора НИИ «Гидроприбор» А. Борушко – одного из авторитетнейших людей в этой сфере.

Совещание проходило бурно. Выяснилось, что далеко не все были согласны с решением министерства отдать заказ на изготовление торпед заводу «Физприборы». Тот же Борушко высказался категорически против такого, как он заявил, неоправданного эксперимента. Немалая часть директоров, мечтавших о столь выгодном заказе, горячо поддержала его.

Но сторонников у «Физприборов», было все-таки больше. Особенно после аргументированного выступления директора алма-атинского завода имени Кирова П. Х. Резчика. Он однозначно, безо всяких оговорок отдал предпочтение Угарову и его коллективу. Чаша весов окончательно склонилась в пользу завода «Физприборы». Помог, безусловно, и «главный дирижер» собрания А. И. Воронин. Он же подписал и приказ по Главному управлению. На подготовку производства и изготовление опытной партии заводу дали около года.

Для Угарова это был не просто выгодный заказ. Это говорило о том, что среди предприятий МСП заводу отводилось место чуть ли не в первом эшелоне. Правда, авансом. Но все равно здорово! Значит, в него верят, на него надеются! Он хорошо понимал, что здесь, как на войне: высотки порой взять легче, нежели их удерживать. В памяти всплывал эпизод, рассказанный Зубковым. Будучи оптимистом по натуре, он верил в удачу. Теперь все зависело от четкой и слаженной работы всех производственных подразделений, от способностей и сноровки заводчан. И от того, насколько они сумеют постоянно прибавлять в темпе и мастерстве.

Техническую сторону по выполнению заказа взял на себя Геннадий Александрович Красиков. С ним Угарова связывали давние отношения. Они бок о бок работали мастерами еще в седьмом цехе инструментального завода. А когда Виктор Иванович вернулся туда после Караганды, Красиков был уже заместителем начальника - старшим технологом цеха. Он отлично знал, что такое впервые, буквально с листа изготавливать сложные механизмы и приборы. Точнее, не просто знал, а умел это делать. Его руками, конечно, вместе с опытными слесарями, электриками, были сработаны роторные линии прославленного советского конструктора Героя Социалистического Труда Кошкина. После того, как Угаров перетянул Красикова на «Физприборы», прошло достаточно времени, он освоился сначала в роли главного инженера, потом заместителя директора завода. На него можно было полностью положиться. Угаров считал, что с ним заводу повезло.

Люди, их способности, их характер с особой ясностью проявляются тогда, когда они заняты большим делом. Переплывая вместе с человеком речку, как правило, узнаешь его гораздо меньше, чем когда переплываешь с ним целое море. Первый крупный совместный «заплыв» был у заводчан в работе по изготовлению торпед. Многих из них Угаров по-настоящему оценил в ту пору. Он готов называть десятки имен, он помнит всех, кто вместе с ним, по его образному выражению, переодевал завод, меняя привычную гражданскую одежду на военную с погонами. Вот только часть из них:



Виктор Григорьевич Гончаров, начальник цеха по сборке торпед, в силу своих личных качеств получивший все права по подбору кадров, проведению диспетчерских совещаний; Анатолий Петрович Менгель, один из самых талантливых управленцев на заводе, стремительно прошел путь от учетчика цеха до заместителя директора по производству; Марат Омурзакович Конурбаев, замечательный организатор, безупречно подкованный в области техники, работал на заводе старшим мастером, начальником цеха, пока не забрали в министерство местной промышленности – заместителем министра, министром; Алексей Иванович Хлыстов, заместитель главного технолога, очень много сделавший для социально-культурного развития завода, без чего был бы немыслим производственный подъем; Алла Борисовна Аверина, начальник отдела материально-технического снабжения, чувствующая перспективу – когда и что будет нужно заводу, умеющая заблаговременно его всем обеспечивать, истинный снабженец, а не сиюминутный «доставала», каких тогда было в этих службах полным-полно; Михаил Семенович Богомольный, начальник ЦЗЛ (центральной заводской лаборатории), закоперщик борьбы за качество, считавший, что честь и достоинство предприятия зависят от качества его продукции; Валентин Борисович Жеребко, начальник специального конструкторского бюро, конструктор и электронщик, каких днем с огнем не найдешь, способный не только предложить оригинальную идею, но и организовать людей на ее реализацию; Яков Романович Ураков, руководитель диспетчерской службы, управляющий диспетчерами, которые круглосуточно контролировали работу завода, дисциплинированный, исполнительный до потери пульса; Платон Николаевич Пославский, слесарь по металлу, золотые руки, так мастеривший детали, что залюбуешься; Николай Яковлевич Дворников, начальник отдела труда и зарплаты, создавший на заводе систему оплаты по результатам труда; Тамара Михайловна Аносова, главный бухгалтер, строгий и добросовестный контролер финансов на заводе; Леонид Тимурович Богданов, слесарь-лекальщик, слесарь от Бога, чуть ли не единственный в СССР сумевший, казалось бы, невозможное: делать винты для торпед на обычных станках при помощи стандартного оборудования; Жабай Балапанович Балапанов, начальник трансформаторного цеха, добросовестный человек, специалист высокого класса, пользующийся неизменным уважением своих работников, одетых всегда в белые халаты и шапочки, – этого требовало производство: выпускаемые здесь трансформаторы шли на все виды аппаратов самонаведения; Петр Васильевич Свечников, начальник ВОХРА, впервые установивший на заводе автоматизированную систему охраны, благодаря которой на «Физприборах» резко сократились хищения материальных ценностей.
Сам директор постоянно поддерживал связь с предприятиями-смежниками, добивался, чтобы они четко выполняли свои обязательства по намеченным поставкам. Требовалось оборудование различных видов, какого на заводе, конечно, не было. Без чего-то можно было обойтись, а без чего-то – никак. То же самое и с рядом материалов.

Решить эти проблемы Виктор Иванович попытался одним махом – через Минно-торпедное управление. Попросился на прием к Костыгову. Чтобы доложить о ходе работы и заодно попросить помощи. Будучи человеком деликатным, Борис Дмитриевич внимательно его выслушал и пояснил, что это не входит в функции заказчика, что этим должен заниматься он сам, Угаров, и его службы. У каждого свои обязанности. И с ними надо справляться самому, не перекладывая на других.

Урок, что называется, пошел Виктору Ивановичу впрок. С тех пор он не только сам следовал этому правилу, но и приучал следовать ему своих работников. Ибо опека расслабляет, снижает ответственность.
Подступающее утро выпроваживало тьму, постепенно обнажая все, что находилось вокруг. Меж корявых стволов тополей, вытянувшихся вдоль дороги, завиднелось озеро. Оно еще было таким же серым, как земля, и слилось бы с ней, неотличимое для взгляда, если б не его матовый отлив и пустынная, лишенная всякой растительности поверхность.

Но едва солнце коснулось его первыми скользящими лучами, как чиркают спичкой по коробку, как проводят смычком по скрипке, – и по нему побежали искры, оно заиграло множеством красок. Сколько раз Виктор Иванович видел пробуждение Иссык-Куля, и всякий раз его охватывал восторг. Тот миг был не просто прекрасен, он был неповторим. Лик озера менялся настолько часто, что, казалось, будто в него каждый раз входит новое блистательное живое существо.


Картины пробуждения озера прервали ход мыслей Угарова, связанных с изготовлением торпед, а, главное, с теми людьми, благодаря энтузиазму и профессионализму которых завод выполнил заказ в срок. У него и поныне любое производственное или социальное достижение прошлого неразрывно соединено с определенными людьми, чьи имена хранятся в его памяти. Без этих людей (да и не только без них), считает он, развитие завода было бы невозможно.

До первой промышленной партии торпед, судьба которых зависела от этой его поездки в Пржевальск, завод выпустил пять опытных, как бы пробных, торпед. Их испытание намечалось в Феодосии. Параметры торпед внушительные – от пяти до семи метров. Возник вопрос: как их доставить к Черному морю?

Торпедовозов тогда еще у «Физприборов» не было. Решили отправить эти пять комплектов по железной дороге, теплушками. С завода вывозили их под покровом ночи на грузовиках с прицепами. Перегрузка в теплушки шла на станции Пишпек. Ну а для полной безопасности комплектов и сохранения военной тайны посадили в теплушку двух пожилых мужичков с охотничьими ружьями 16-го калибра.

Военная охрана, автоматчики почему-то не были предусмотрены. Впрочем, внутреннее положение страны отличалось в те годы спокойствием. Даже мелкие банды возникали на ее горизонте редко. Еще реже встречались факты незаконного хранения, а тем более применения огнестрельного оружия. Так что теплушки с торпедами благополучно добрались до Феодосии.

На заводе, конечно, очень волновались относительно испытаний. Ряд крупных предприятий России тоже представил свои опытные образцы. Конкуренция была сильная. Зато и радовались физприборовцы вдвойне, когда получили сообщение о том, что их торпеды лучше других прошли испытания. Адмиралы, наблюдавшие за ходом испытаний, удивлялись: дилетанты, а сработали классно! Откуда им было знать, ценой какого напряжения досталось это Угарову и всему коллективу. Важный пробел – отсутствие опыта – приходилось компенсировать за счет собственного времени и усиленных мозговых атак.

Впрочем… Правильно говорят, что большинство наших проблем лишь усугубляются от нашего «многознания». И только когда нам удается отвлечься от известных решений, только тогда мы начинаем действительно улавливать суть проблемы. Любопытно, что еще Альберт Эйнштейн на вопрос о том, как происходят великие открытия, ответил: «Очень просто. Все знают, что данная проблема неразрешима. Но вот приходит человек, который этого не знает».


Соловьев, белобрысый, пухлый, только появился утром в своем директорском кабинете, а Угаров – вот он – уже на пороге. У Соловьева от удивления челюсть отвисла. Не ожидал он его приезда в такую рань. Вот настырный человек! Молодой, крепкий, говорят, у него красивая жена, а ему не спится, торпедами, видите ли, озабочен. Ничего, подумал Соловьев, мы его здесь обломаем. Был он гораздо старше Угарова, и опыт бюрократических проволочек имел большой. Чем не преминул сразу воспользоваться.

– Сегодня с испытаниями не получится. Некому лететь, – заявил он.

– Что-нибудь с пилотом?

– Пилот в порядке. Работник ОТК заболел. Придется подождать. Без контроля с воздуха никак нельзя.

– Значит, работник ОТК внезапно приболел и лететь больше некому? – с неожиданным спокойствием переспросил Угаров.

– Приятно иметь дело с понятливыми людьми.

– Тогда я сам полечу.

– А ты что, летал?

– Сколько раз! – не моргнув, соврал Угаров, хотя с такой целью ему никогда летать не приходилось.

– Ну ты даешь! – изумленно уставился на него Соловьев. И поднял руки: – Коли так, лети. На всякий случай у начальника ОТК получишь инструктаж. Конечно, это формальности, но каждый полигон имеет свои особенности.

На машине Виктор Иванович быстро домчался до Пржевальского аэропорта. Маленький двухместный самолет
«АН-2» сиротливо стоял у взлетной полосы. Пилоту уже сообщили, кто полетит с ним. Конечно, без специального допуска это не положено, однако команда есть команда. Взмыв вверх, оставив позади Николаевский залив, самолет пошел по заданному курсу.

В продуваемой насквозь кабине самолета было холодно. Чего-чего, а этого Угаров не предусмотрел. Он-то одевался для поездки в машине. Поначалу зуб на зуб не попадал. Но потом, когда повыше поднялось солнце, а, главное, его охватил рабочий азарт, стало как-то веселее.

На земле быстро разнесся слух, что сам Угаров будет с воздуха контролировать запуск и движение торпед. Хозяева, работники соловьевского филиала, подначивали командированных сюда физприборовцев: «У вашего директора, вероятно, слишком много свободного времени, если он подменяет нашего рядового контролера». – «А что остается делать? Вон вы сколько нас промурыжили, все планы срываете. И потом… Когда рядовые трусят или предают, генералам приходится самим идти в рукопашный бой». Соловьевцы прикусили язык. Уж они-то знали, что их директор не отважился бы ради дела вот так, как Угаров, идти врукопашную. Уж они-то, пожалуй, догадывались, что Соловьев тормозил испытания из-за банальной зависти к стремительно развивающемуся предприятию.

Едва самолет очутился у отправного пункта подводного полигона, где торпеды, ожидая старта, томились в решетке, как последовал первый пуск. Подобно огромной акуле, почувствовавшей запах жертвы, торпеда устремилась к условным целям. Пилот развернул самолет по ее маршруту. Даже минимальная скорость самолета была выше, чем у торпеды, и он, чтобы не упустить ее из виду, шел кругами.

С высоты путь торпеды и она сама, движущаяся на глубине пяти-семи метров, были отлично видны. Угаров наносил этот путь на слепыши, где заранее были обозначены условные баржи, под которыми она должна была пройти, и конец дистанции. В принципе, ему необходимо было только подтвердить, что так оно и произойдет, что торпеда нигде не отклонится от заложенного в программе курса. И он сосредоточено следил за ее неутомимым продвижением, забывая полюбоваться раскинувшимся под крылом самолета Иссык-Кулем.

Отработав свою программу, торпеда, как поплавок с красной головкой, всплыла неподалеку от берега Кой-Сары. Угаров пометил это место на слепыше жирной точкой, поместил его в маленький контейнер, снабженный парашютиком, и сбросил вниз. Вскоре от экспертов пришло подтверждение всех его пометок с оценкой «хорошо».

Самолет, развернувшись, направился к изголовью полигона, где была уже готова к старту следующая торпеда.
А в это время на земле собиралась гроза. Начальник Главка вице-адмирал Воронин разыскивал Угарова по ряду неотложных вопросов. На «Физприборах» ему сказали, куда уехал их директор. Тогда он по ВЧ позвонил Соловьеву.

– Александр Николаевич, Угаров у тебя?

– Так точно! – вытянулся в струнку Соловьев, услышав голос высокого начальства.

– Пригласи его к телефону.

– Не могу, он сейчас… в небе.

– Чего-чего?!.. Ты мне голову не морочь! Отвечай, что там у вас происходит?

– Летает он, – быстро заговорил Соловьев. – Летает над испытательным полигоном, где идет запуск изготовленных им торпед.

– Давно летает?

– Да весь день.

– Вы что, с ума совсем посходили?! С какой это стати директор «Физприборов» должен летать? Или твои службы ни черта не работают?

Запинаясь, Соловьев стал выкручиваться, пытаясь представить ситуацию так, будто бы у них, контролеров филиала, торпеды не шли, а у него, Угарова, идут; потому, дескать, он и летает.

– Как только вернется, – прервал его Воронин, – пусть немедленно звонит мне.

Уже вечером, а в марте он наступает рано, израсходовав весь запас керосина, самолет приземлился в аэропорту Пржевальска. Усталый, но довольный, Угаров появился в кабинете Соловьева. Тот сидел, словно пришибленный. Показал на аппарат ВЧ: «Звони 52-569». Угарову не надо было объяснять, в чем дело. Он набрал знакомый номер, заранее представляя, что ему придется выслушать. После обмена короткими приветствиями, начальник Главка спросил:

– Ну, что, летчик, Иссык-Куль не штормит?

– Никак нет, товарищ вице-адмирал. Испытания в целом прошли хорошо. Из двадцати пяти аппаратов отработаны двадцать три. Есть вопросы местного значения, в ближайшие дни мы все их снимем, квартальный план будет выполнен.

– О твоих финтах уже знает министр, – помедлив, сказал Воронин. – Возмущен: директор нашего завода работает контролером! Мальчишество какое-то!

– Но ведь дело страдает! – воскликнул Угаров. – Это же не моя блажь – летать, это же необходимость!

– Ладно, – смягчился Воронин, – разберемся. На днях пригласим в Москву, поговорим. Но чтобы больше такого не было.

Правда, когда Угаров появился в Главке, возникли новые «горячие» проблемы, острота момента исчезла, и все для Виктора Ивановича обошлось. Что касается директора филиала Соловьева, то его вскоре перевели в Алма-Ату, там он и работал до самой пенсии.

Слово – герою повествования:



«После успешного проведения испытаний на Иссык-Куле у нас определилось основное изделие. Это были торпеды и все, что производилось на заводе по заказу Министерства военно-морского флота СССР. Бывали случаи, когда нам не просто поручали выполнить тот или иной заказ, а буквально просили: выручите!

Помню, от имени министра к нам обратился с огромной просьбой вице-адмирал Костыгов. Необходимо было изготовить первый комплект контрольно-регулировочной станции для Северного флота. Почему мы? Он откровенно признался, что ни один завод Главка за эту работу не берется. Уж больно она сложна.

Мы подумали и согласились. Хотя потом не раз приходилось жалеть об этом. Я просто не знал и не мог знать и предвидеть, с какими трудностями мы столкнемся, выполняя этот заказ. Возможно, еще и честолюбие сыграло: другим не по зубам, а мы сделаем! Конечно, сказалось и личное отношение к Костыгову, который частенько нам помогал. Но что бы там ни было, а накувыркались мы с этим изделием, как ни с каким другим.

Оно было очень металлоемкое, для его обработки заводу требовались специальные инструменты, металлорежущее оборудование. Кроме того, надо было спроектировать и изготовить специальные оснастки. А дополнительные рабочие кадры – от станочников до газосварщиков? А дополнительная производственная площадь?..

Хорошо хоть заказчики понимали, какой тяжелый груз мы на себя взяли. И не дергали, не торопили нас. А когда изделие, пройдя военную приемку, было подготовлено к отправке и я доложил об этом Костыгову, он был настолько рад и благодарен, что все наши трудности как-то померкли. Северный флот страны очень нуждался в нашей контрольно-регулировочной станции. И он ее получил. Ради этого стоило, как говорится, пройти через огонь и воду. Ну а медные трубы нам, в общем-то, пока не грозили.

У отдельного человека, да и у целого коллектива, на мой взгляд, должно быть честолюбие. Оно как бы подталкивает, побуждает вновь и вновь поднимать планку собственных возможностей. Не закисать на достигнутом. Делать сегодня то, о чем вчера и подумать было боязно. Честолюбие – словно проточная вода в пруду, не позволяющая ему превратиться в болото. Или пружина, заставляющая механизм постоянно работать.

Я много ездил по стране, бывал на десятках различных предприятий. Смотришь иной раз, как топчется на месте некогда прославленный завод, и грустно становится. То ли он выдохся, то ли «пружинка» сломалась. А ведь начинается обычно с элементарного: коллектив перестает браться за слишком сложные программы, где можно шею сломать или мозги вывихнуть. Идет обкатанным путем, остановившись, как говорят, на достигнутом. И постепенно, сам того не замечая, отодвигается на обочину.

Сколько я ни работал на производстве, всегда был озабочен тем, чтобы движение было непрерывным, причем, – по восходящей. Наверное, это – одна из главных задач руководителя.
Выпуск новых или кардинально обновленных изделий становился для нас не обузой, а как бы настоятельной потребностью. Мы с удовольствием вступали в кооперацию с теми, кто предлагал нам такого рода варианты. Вот, скажем, работа по созданию новой, весьма перспективной по своим тактико-техническим характеристикам торпеды с системой телеуправления. Предложил мне совместно заняться ее изготовлением главный конструктор, доктор технических наук Зиновий Персиц, действовавший от имени ленинградского Центрального научно-исследовательского института акустики и гидрологии (ЦНИИ АГ).

Надо сказать, что головная организация по торпедостроению ЦНИИ «Гидроприбор» отказалась участвовать в кооперации, посчитав работы в этом направлении авантюрой. Зато на ленинградском заводе «Двигатель», как и у нас, Персица поддержали.

В чем конкретно состояла наша задача? В создании материальной части системы телеуправления. Работа оказалась интересной не только с научной, но и производственной точки зрения. Ну а когда складывалось столь удачное сочетание, энтузиазма заводчанам было не занимать.

Возглавил эту работу мой заместитель Анатолий Петрович Менгель. Вместе с главным инженером Игорем Владимировичем Постниковым они организовали специальное подразделение, в которое вошли ведущие конструкторы завода. Таким образом, мы не просто материализовали идеи своего научного и делового партнера, но и вносили кое-какие коррективы, улучшающие изделие.

Спустя тридцать лет я прочитаю в газете «Красная звезда» то, о чем до этого в открытой печати умалчивалось:

«…В кооперацию с ЦНИИ АГ по этой теме вошли заводы «Физприборы» и «Двигатель»…Телеуправляемые торпеды своей надежностью и большой эффективностью заслужили уважение в ВМФ России. Самонаводящаяся телеуправляемая торпеда ТЭСТ-71МКЭ относится, по сути, ко второму поколению отечественных телеуправляемых торпед. Она обладает очень высокими техническими характеристиками, экспортировалась в более чем десять стран мира. Ее боевое применение просто и эффективно…».

Вся эта сложная, интересная работа определила на долгие годы не просто лицо завода, но и характерные черты занятого в этом производстве коллектива. Я видел, как меняются люди. В них появилось чувство ответственности, уверенность в своих силах, в силах коллектива, уважение к тому делу, которым они занимаются и которому служат, стремление выполнить работу так, чтобы не подвести товарищей. Да и внешне люди как-то изменились. Стали стройней, подтянутей, что ли. Вместо мелкой озабоченности – сосредоточенность, одухотворенность. Вместо походки вразвалку – спортивный шаг. Беспокойство по поводу размера и своевременной выдачи зарплаты сменилось спокойствием, что все идет хорошо, а будет, возможно, еще лучше. И это, они понимали, во многом зависит от них самих. Чаще я замечал на их лицах улыбки, чаще слышал их смех.

Конечно, все это не было пока нормой жизни заводчан, но дело к этому уже шло».

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

  • Полеты над Иссык-Кулем