Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Иванов А. И., 2004. Все права защищены Издательство "жзлк", 2004. Все права защищены




страница4/10
Дата29.06.2017
Размер2.8 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Глава четвертая О том, как Угаров «подружился» с торпедами Передислокация В конце 1963 года на завод физических приборов приехал министр здравоохранения СССР Курашов. Обычно союзное руководство посещение своих подведомственных предприятий во Фрунзе непременно совмещало с отдыхом, хотя бы коротким, на Иссык-Куле. Наше горное озеро уже тогда приобрело всесоюзную славу. На его берегах в летний период, несмотря на скудный сервис, загорало до миллиона человек. Начальство из Москвы всякий раз норовило попасть в этот благодатный край именно летом. Чтобы соединить в одну цепочку полезное с приятным. Курашов приехал зимой, когда на улицах города лежал поскрипывающий от мороза снег. Считалось, что такое начальство, у которого впереди не маячит нежный и ласковый Иссык-Куль, бесполезно одолевать просьбами. Это слишком сухие, как листья гербария, деловые люди, не способные откликнуться на чужие проблемы. Но у правил всегда есть исключения. Несмотря на внешнюю замкнутость, Курашов легко проникался заботами производственников, если видел, что без его поддержки им не справиться. Более того, избирался он депутатом Верховного Совета СССР от Киргизии, а это тоже кое к чему обязывало. И когда Угаров попросил его содействия в реализации изготовленных здесь медицинских центрифуг, которыми завод был затоварен более года, министр только поинтересовался, всегда ли сбыт этой продукции происходит с трудом «Всегда, – ответил Угаров. – Казалось бы, в медицинских учреждениях они позарез нужны, а…» – и он развел руками. «Средств маловато», – закончил его мысль Курашов. И сам предложил: «Будете в Москве, заходите в Минздрав. Потолкуем. Найдем возможность помочь вам со сбытом готовых центрифуг. Но вашему заводу нужна по-настоящему перспективная загрузка. Без этого о развитии производства нечего и думать. В конце концов… на нашем министерстве свет клином для вас не сошелся». Чем-то, видно, Угаров приглянулся министру, что тот не прочь был бросить ему спасательный круг. Вот только какой Смущала Виктора Ивановича последняя фраза Курашова. Что он имел в виду Финансовую слабость своего министерства Или просто давал ему понять: на Минздрав, мол, не стоит больше рассчитывать, пора быть самому порасторопней, поискать, прощупать в других направлениях Так или иначе, но сказано это было неспроста. Он чувствовал это. И когда Угаров оказался по делам в Москве, то, не откладывая, направился в Рахмановский переулок, где находилось трехэтажное, отделанное разноцветным гранитом, с лепными украшениями здание Минздрава. Его сразу принял заместитель министра Петровский, который вскоре займет, и надолго займет, министерский пост. О том, что заботило директора фрунзенского завода, он был хорошо осведомлен, видимо, со слов Курашова. Сначала сам поплакался относительно финансов. Минздраву их катастрофически не хватает. Даже, дескать, ленинградский завод «Красногвардеец», созданный специально для производства медицинской техники, из-за этого нечем загрузить. Мощности простаивают. Угаров не мог взять в толк, к чему клонит Петровский. Ведь не он же, в конце концов, должен загружать «Красногвардеец». Заметив недоумение на лице Угарова, замминистра пояснил: «В том, что ты делаешь, дорогой директор, для наших медицинских учреждений, мы постоянно помогать тебе не сможем. Затоваренность ликвидируем, а там уже сам выкручивайся. И больше внимания, учти, качеству продукции. Это выходит на первый план. Нам известно, для каких целей строился завод и каким министерством. Это министерство, – он явно намекал на Министерство обороны, – вряд ли сможет тебя загрузить: таких заводов, как твой, по стране сейчас много. Хочешь моего совета Подойди сюда». Из окна, возле которого остановился Петровский, открывался вид на Комсомольскую улицу. Он показал в сторону многоэтажного здания, каких вокруг было полно. И назвал точный адрес, организацию и к кому обратиться: «Если там тебя поймут, это будет именно то, что надо. Желаю тебе удачи!». Угаров быстро нашел здание, о котором говорил ему Петровский. Но потом в нерешительности остановился. Уж больно неказиста была входная дверь. Вся обшарпанная, потрескавшаяся – впору для сарая. Но едва, открыв ее, он переступил порог, взору его открылся большой, нарядный вестибюль с надраенными до блеска полами. Перед ним, как в сказке, возникли два матроса, одетые в форму военно-морского флота. Примкнутые штыки карабинов, что держали они в руках, матово отсвечивали. Угаров обратился к ним совсем не по-военному: «Ребята, как мне пройти к Костыгову Борису Дмитриевичу» – «Ваш паспорт», – спросил один из них. Оказывается, пропуск на его фамилию был уже выписан. Появился офицер и объяснил, где расположен кабинет контр-адмирала Костыгова Бориса Дмитриевича. Поднявшись на второй этаж, Виктор Иванович прошел по высокому коридору, на стенах которого висели картины, рассказывающие о ратном пути советского морского флота. Он еще не знал, что этажом выше находился кабинет легендарного адмирала, главнокомандующего военно-морским флотом СССР Горшкова, чье имя моряки произносили с восхищением, как в свое время произносились русскими моряками имена Нахимова и Ушакова. Коротко, кивком головы, поздоровавшись с Угаровым, Костыгов предложил ему сесть. У него был крепкий волевой подбородок, слегка приплюснутый нос и крупные кисти рук. Угарова приятно удивили белоснежные манжеты сорочки, выбивающиеся из-под черных рукавов кителя контр-адмирала. Куда до него тем генералам Минобороны, с которыми он встречался. Они надевали под военный китель только рубашки защитного цвета. Впрочем, в экипировке, манере держаться военные моряки всегда давали фору сухопутным войскам. – Я в общих чертах знаком с проблемами вашего предприятия, – сказал Костыгов. – Петровский мне рассказывал. Чем могу быть полезен – А, может быть, вы нам что-нибудь предложите – Угарову не хотелось выступать в роли просителя. Пусть лучше инициатором выступит сам заказчик. Хотя бы потенциальный. – Ну что ж, – Костыгов улыбнулся. Маневр директора был им замечен и оценен. – У нас есть что предложить, да вы вряд ли справитесь. Год назад, помнится, велись переговоры теперь уже с бывшим руководством вашего завода в лице главного инженера, кажется, Погребинского. Однако я тогда не почувствовал желания сотрудничать с нами. Видимо, ему наши требования показались слишком сложными. – Но времена меняются. Мы готовы к сотрудничеству, особенно на долгосрочной основе. И сложности нас вовсе не пугают, – твердо заявил Угаров, смотря, чуть прищурившись, в переносицу контр-адмирала. Он где-то вычитал, что смотреть в глаза малознакомому собеседнику не совсем деликатно, а вот в переносицу – самый раз. Костыгов рассказал, как ему представляется союз минно-торпедного управления (МТУ) и завода «Физприборы». На Иссык-Куле уже давно подразделения МТУ работают совместно с алма-атинским заводом имени Кирова. Это предприятие, имеющее свой филиал в Пржевальске, не только изготавливает определенные детали для торпед, но и участвует в их испытаниях на горном озере. Почему бы фрунзенскому заводу не пойти тем же путем Профиль его позволяет, находится он на киргизской земле. Если нужно, сказал контр-адмирал, можно хоть сейчас позвонить руководству Киргизской ССР и обо всем договориться. – Пока не надо, – покачал головой Угаров. – Дайте мне возможность сначала все прикинуть, рассчитать со своими помощниками на заводе. Согласитесь, Борис Дмитриевич, ведь дело слишком серьезное, чтобы принимать по нему решение, хорошенько не обмозговав. – Понимаю, – опять улыбнулся Костыгов. – Капитан корабля должен предвидеть и рифы, и айсберги, а, значит, быть осторожен. Мы еще вернемся к этому разговору. Более предметно. А пока… Вызвав дежурного, он попросил пригласить Гранта Миграновича Акопова. Это был капитан второго ранга, заместитель начальника второго отдела управления, которым командовал сам Костыгов. Несмотря на форму морского офицера, Акопов выглядел человеком скорее гражданским, чем военным. Полнолицый, сутуловатый, слегка помятые под коленями брюки – все в нем выдавало кабинетного работника. Представив Угарова и Акопова друг другу, Костыгов обратился к капитану второго ранга: – Покажите директору завода импульсно-световой прибор. Может, он его заинтересует Тогда надо будет сделать для нас несколько опытных образцов. – Мне бы на чертежи лучше взглянуть, – сказал Угаров. – Ого! – воскликнул контр-адмирал, мотнув головой в сторону часов. – Обеденное время! Мы тут с вами засиделись, а Виктор Иванович уже и пообедать не прочь. Сходи, Грант Мигранович, с гостем в офицерскую столовую. Перекусите, а потом уже – чертежи. Офицерская столовая была небольшой, но уютной. И капитан оказался общительным, доброжелательным. У них с Угаровым сразу возник контакт, который продлится многие годы. За столом Акопов признался, что от этой беседы с Костыговым будет зависеть загрузка завода физприборов на много лет вперед. «По-моему, ты пришелся ему по душе», – просто сказал он. И посвятил директора в некоторые планы своего ведомства. Кроме импульсно-световых приборов (МСП), о которых говорил контр-адмирал, это управление крайне нуждалось в различных видах контрольно-регулировочной и прочей техники. Акопов назвал аппаратуру по контролю качества входящих электронных компонентов, по контролю к подготовке испытательных операций и кое-что еще. Угаров слушал, и у него светились глаза. Его не смутило даже признание Акопова в том, что заводы, традиционно с Минно-торпедным управлением (МТУ) связанные, наотрез от этих заказов отказываются. Одни, ссылаясь на перегрузку своих мощностей, другие – ввиду невозможности выполнять эти заказы на нужном уровне. Ему же требовалось во что бы то ни стало обеспечить полную загрузку своего предприятия. Здесь намечалось длительное сотрудничество, значит, главный вопрос будет снят. А все остальное, считал он, разрешимо. Однако Угаров вряд ли был бы Угаровым, если бы он, чуя выгоду от сотрудничества с МТУ, которое само делало ставку на завод «Физприборы», не постарался добиться от этого управления, чтобы оно все-таки раскошелилось. Раскошелилось в предварительном порядке и, конечно же, в пользу его завода. Он пожаловался на тяжелое экономическое положение, в котором находится завод, вынужденный выпускать нерентабельную продукцию. Он сказал о коллективе, способном на большие дела, если ему будет оказана материальная поддержка. В чем конкретно это может выражаться, пока, мол, трудно расписать, но иначе со столь сложным заданием, исходящим от столь серьезного заказчика – МТУ, его предприятие вряд ли сумеет справиться. Грант Мигранович успокоил директора: очень уж его торопить, создавая дополнительные трудности для завода, они не станут, зато помочь, в чем есть необходимость, помогут. Угаров про себя готов был воскликнуть «Ура!», но внешне отнесся к словам капитана второго ранга, как к чему-то само собой разумеющемуся. Он, конечно, поблагодарил Акопова, но весьма сдержанно, лишь в силу своей воспитанности. Ведь тот, кто в ответ на предполагаемую поддержку рассыпается в благодарностях, заведомо зачисляется в должники. А зачем это нужно заводу Естественно, в середине шестидесятых годов прошлого века никто из советских директоров заводов и слышать не слышал о менеджменте, инвестициях в производство, но такие, как Угаров, уже тогда немыслимо много делали в этом направлении, осваивая рынок сбыта для расширения и расцвета своего предприятия. Интуиция, огромное желание добиться успеха приносили удивительные плоды. Воистину, самоуверенность любителей – предмет зависти профессионалов. До семидесяти процентов средств в республиканский бюджет поступало от промышленности. Для сегодняшних знатоков менеджмента от производства это, как видно, недостижимая высота. После обеда Акопов показал Угарову чертежи того самого импульсно-светового прибора, о котором велась речь в кабинете контр-адмирала Костыгова. Повертев чертежи, Виктор Иванович поцокал языком, будто бы предвидя сложности в его изготовлении. Хотя ни с технологической, ни с конструкторской точек зрения выпуск ИСП не представлял для завода трудности. – Хорошо, беремся. Изготовим образцы, – сказал он. – Срок в пределах двух-трех месяцев вам подходит Костыгов, не сомневаясь в ответе, изучающе смотрел на директора. По возрасту Угаров ему в сыновья годился. Подумалось: умеет, умеет, чертяка, работать! И дело свое знает, болеет за него. – Двух месяцев, пожалуй, вполне хватит, – подтвердил Виктор Иванович. Попрощавшись и пообещав звонить, он улетел во Фрунзе. За четыре полетных часа изучил чертежи вдоль и поперек. Получалось, что технологический процесс еще проще, чем он предполагал. Смех смехом, думал он, но сложней достать лампочки, которые бы вспыхивали и гасли. Надо уточнить, где их производят. Вроде бы, в Саратове. На заводе свободен был ученический участок. «Вот здесь и начнем клепать образцы, – решил Угаров. – Зачем других отвлекать». Он, вообще, считал, что на заводе все должны хорошо работать. И ученический участок в том числе. И потом, если уж на этом участке сделают как надо, то другим стыдно будет самый ничтожный брачок допустить. Он объяснил начальнику участка Юрию Киму и его заместителю Литвищенко, насколько важно качественно и оперативно изготовить импульсно-световой прибор. «Но у нас нынче на практике, – забеспокоились они, – лишь одни ученики подшефной школы. Только в будущем они – радиомонтажники». – «Ну и что» – «Сами говорите, что заказ очень важный». – «Ваш участок – часть всего завода. Как видите, прибор простой. Так покажите, на что вы способны! Именно вы – руководители участка!». Заказ был выполнен вдвое быстрее – за месяц. Угарову, естественно, не терпелось по горячим следам доложить контр-адмиралу Костыгову об этом, как он полагал, успехе. Но когда позвонил лично Борису Дмитриевичу, то услышал в трубке весьма сдержанное, остужающее его пыл: «А наши товарищи ничего мне по этому поводу не докладывали». Угаров почувствовал себя как-то неуютно. Вот тебе на! Ему было невдомек, что его контролируют еще и изнутри. И это они, контролирующие, должны были первыми сигнализировать начальнику Минно-торпедного управления об изготовлении образцов. Промашка вышла, товарищ директор, промашка. Он, конечно, знал, что на заводе разворачивается еще одна (помимо Министерства обороны СССР) военная приемка под руководством капитана второго ранга Петра Львовича Лазаревского. Знал, что она будет заниматься приемкой продукции, которую завод «Физприборы» готовил к производству. Это была аппаратура самонаведения для изделий алма-атинского завода имени Кирова под кодовым номером 237. Объемы здесь были невелики, поэтому Угаров еще не определился, имеет ли смысл рассчитывать на нее в перспективе или нет. И уж никак не связывал, не мог он связывать, встречаясь в Москве с Костыговым, заказанные им образцы импульсно-световых приборов и эту аппаратуру самонаведения, и, тем более, начальника военной приемки Лазаревского. Как говорится, ему казалось, будто это арии из разных опер, а вышло-то – из одной. Вспомнились Виктору Ивановичу первые дни его работы на «Физприборах». Тогда он ходил по цехам вместе с начальником производства Олегом Осиповым. Зашли они и в центральную заводскую лабораторию. Она еще по своему назначению не функционировала. Что-то доделывали строители, оборудование пока не завезли. Но постовые охраны уже были на местах. Это придавало всему, что происходило в этих стенах, что должно будет происходить, особую многозначительность. В одном углу помещения сидели люди в белых халатах и преспокойно бездельничали. «У настройщиков секретной продукции, – пояснил Осипов, – вынужденная пауза в работе». – «А что за продукция» – обратился директор к настройщикам. Те молчали, сохраняя для незнакомца военную тайну в девственности. Когда Осипов представил: «Это наш новый директор», – они, правда, с неохотой, но ответили, что это головки самонаведения к торпедам, присланные из Пржевальска, где находится филиал алма-атинского завода имени Кирова. Всего их пять штук. Уже несколько месяцев никак не удается настроить. Почему Пожимают плечами. Недели две директор каждый день заходил на этот участок. Работа не двигалась. Постепенно картина для него прояснилась. Головки самонаведения изготовили на Кировском заводе в Алма-Ате. В Пржевальске их должны были испытать, устранив недостатки в электронике и акустике. Там это не смогли сделать и сбагрили головки во Фрунзе, на «Физприборы». А здесь специалистов по такой аппаратуре – ноль без палочки. Во всяком случае – пока. Кто конструктор Из Ленинграда, разработчик магнитно-стриктерных вибраторов Хитрин Владимир Эммануилович – сотрудник научно-исследовательского института 400. Производство самих торпед налажено на заводе «Двигатель», также – ленинградском. Вот какая получалась география. И из всех этих городов мчались на «Физприборы» телеграммы с требованием срочно начать отгрузку аппаратуры 237. Но как отгружать то, с чем толком еще не разобрались Угаров организует интенсивный обмен опытом. Конструкторы, технологи его завода отправляются в командировку в Ленинград, Алма-Ату. Оттуда специалисты приезжают на «Физприборы». Сам он побывал на заводе «Двигатель», встречался с начальниками цехов, отделов, с главным инженером Георгием Пименовичем Корсаковым, который во всем старался помочь ему, заводу. Тогда ни Корсаков, ни Угаров еще не предполагали, что пройдет каких-нибудь два года и «Двигатель» будет передавать «Физприборам» производство новых изделий – СЭТ-65 (самонаводящихся электрических торпед). Это уже не просто головка, это уже вся, от начала и до конца, сложнейшая торпеда, обладающая огромной мощью и силой. В тот же раз все вопросы по аппаратуре 237 были сняты. Работать с ней приходилось заводу и позже. Но не часто. В год по чайной ложке. Импульсно-световой прибор оказался, по сути, детищем того же ведомства. Ведомства Костыгова. И вот теперь образцы этого прибора надо сдавать через его военную приемку, которой командует Лазаревский. Мало на угаровскую голову, хоть и большую, шестидесятого размера, Барсукова от Министерства обороны, так теперь еще и Лазаревский. У руководителей военной приемки был в то время эдакий снисходительный взгляд на новых директоров заводов, с которыми они работали. Им хотелось сразу, пока директора не окрепли, не заматерели, поставить себя как бы над ними, показать, что именно от приемки зависит благополучие предприятия. И потому, дескать, директора должны идти к ним на поклон, а не наоборот. Таким был и Петр Львович Лазаревский. Посмеиваясь в душе над высокомерием этих людей, Угаров не спешил расставлять все точки над i. Главный хозяин – время. Оно укажет каждому, где его место. (Тридцать лет, причем, самых взлетных, самых значительных для завода лет, Угаров будет возглавлять «Физприборы». Он будет творить историю завода, и сам станет его живой историей, легендой. А имена этих руководителей военной приемки, так и не оставивших доброго следа ни на заводе, ни в своих ведомствах-министерствах, затеряются в потоках бытия). Пока же, чтобы дело не страдало, Виктор Иванович идет к Лазаревскому, как ходил прежде к Барсукову, и вежливо спрашивает, почему тот не информирует минно-торпедное управление об изготовленных здесь образцах импульсно-световых приборов «Никакой официальной команды у меня на этот счет нет, – отвечает Лазаревский. – Только по слухам мне кое-что известно. Вот поступит команда, тогда и посмотрим», – и сделал отсутствующее лицо. Угаров звонит Акопову и объясняет ситуацию. Грант Мигранович, пообещав заняться этим, тут же старается заинтересовать директора новым изделием – контрольно-регулировочной станцией. Что же Угаров Он соглашается. Да, завод начнет подготовку к производству этих станций. Он бы и черта согласился выпускать, а уж КРС и подавно, лишь бы импульсно-световые приборы поскорее пошли на поток. Заводу было необходимо ускоренное развитие по всем направлениям, а без выгодных заказов этого не добьешься. Лазаревский еще долго упирался. Спесивые люди думают, что своим упрямством загоняют в сети других, но попадаются туда сами. Наконец после ряда напоминаний, разъяснений, устных и телеграфных команд из Москвы он изволил полюбопытствовать, чего же Угаров от него хочет Угаров было вскипел: разве он не говорил ему Но, зная свой горячий нрав, Виктор Иванович всегда держал для себя наготове кружку холодной воды. «Необходимо доложить в Москву, что приборы готовы, приняты», – сказал он ровным тоном. «Хорошо, – усмехнулся Лазаревский, – я доложу, что ИСП готовы, но не прошли испытаний». А заниматься испытаниями на заводе было некому! После звонков Угарова в минно-торпедное управление Акопову из Алма-Аты приехал на «Физприборы» районный руководитель военной приемки Терехов. Импульсно-световой прибор с блеском проходит испытания сначала на суше, а затем в иссык-кульских водах. Я думал, что после этого Лазаревский утихомирится, не будет ставить палки в колеса. Но он все время выискивал, как нам насолить. Должны мы, скажем, отправлять в Пржевальск головки самонаведения к торпедам. Ну подготовили, уложили в деревянные ящики. Все чин по чину. А он ходит, тычет пальцем: доски на ящиках сырые, а положен лишь определенный процент влажности. Головки могут испортиться. Не приму. Что делать Мы идем на колоссальные затраты, снимаем рабочих из других цехов, работаем чуть ли не круглосуточно, строим сушилки. Прогоняем сосновые доски через сушку и, доведя их до нужной кондиции, сколачиваем ящики. А звонки, телеграммы на завод все идут, идут. Смысл их сводился к следующему: если не будет головок, то не будет самих торпед. Да и вам не сносить головы. Веселенькая игра слов, ничего не скажешь! А военпред Лазаревский опять не принимает продукцию! Вооружившись красным карандашом, рассматривает каждую дощечку чуть ли не через лупу. Обнаружит трещинку – и обводит карандашом. Один ящик сплошь разрисовал красным. Терпение мое лопнуло. Обсудил я это положение с секретарем партийного комитета и председателем профсоюзного комитета завода. Оба тоже возмущены беспределом военпреда. Составили, подписали и отправили в Москву телеграмму руководителю минно-торпедного управления Костыгову. Мол, так работать дальше нельзя, ваш военпред Лазаревский преднамеренно срывает поставку важной продукции вашему же предприятию. Имели в виду филиал алма-атинского завода имени Кирова в Пржевальске. Реакция была незамедлительной. Прилетела комиссия из трех человек. Все в деталях ей объяснили. Вот кипа запросов из Пржевальска относительно головок самонаведения. Вот ящик, разрисованный красным карандашом. Дурь несусветная! Ответственней у военпреда и дела нет. Поизучали они денька два этот вопрос. Был, конечно, у них разговор и с Лазаревским. Приходит ко мне в кабинет председатель комиссии. Говорит: – Отзовите свою телеграмму. – Нет, – отвечаю. – Она не только моя. Ее подписали еще двое, секретарь парткома и председатель завкома профсоюзов, а за ними тоже масса народа. – Но вы-то, как директор, можете отозвать – Ни за что! Это не работа! Военпред занят поиском блох. Для него важней отыскать микроскопическую трещинку в тарной дощечке, чем принять к испытанию головки самонаведения. А их ведь ждут, они позарез нужны! – Это ваше последнее слово – Да. – Что ж, мы завтра улетаем, – сказал мне напоследок председатель комиссии. – О результатах узнаете. На той же неделе Лазаревский был отозван в Москву. Больше на заводе его мы не видели. А военпреды после этого резко изменили ко мне отношение. Амбиции, даже если они у них были, отошли на задний план. Прежде всего – дело. Тем более, что оно у нас было общее. Бардака тогда и в оборонке хватало. (Нынче, пожалуй, его стало еще больше). Отношения с заказчиком обычно отлаживались долго и трудно. Случись какая неувязка – сразу разговор на повышенных тонах, угрозы. Ведь все при погонах, командиры. Мне еще везло. А сколько моих коллег, директоров оборонных заводов, схлопотали инфаркт! Видя, с каким боем даются иные заказы, как непросто идет подъем самого завода, товарищи советовали: не надо тратить столько усилий, дергаться, переживать, все равно не добьешься порядка. На это я рассказывал им любопытную суфийскую притчу о двух путешествующих лягушках, которые в поисках пропитания залезли в одинаковые кувшины с молоком. Одна из них побарахталась, побарахталась, но вылезти наружу никак не может. Попробовала еще разок-другой – бесполезно. Горло кувшина узкое, опоры – никакой. Сложила она лапки, да так и осталась лежать на дне кувшина с молоком, пока не окочурилась. А вторая все барахтается, все бьет, бьет лапками по молоку, стараясь во что бы то ни стало выбраться из кувшина. Долго-долго взбивала она лапками молоко. Наконец оно загустело, превратилось сначала в сметану, а потом в масло. Опираясь на него, лягушка сумела освободиться из плена. Притча, на мой взгляд, очень поучительная. Разве каждый из нас – кто чаще, кто реже – не попадает в свой кувшин с молоком Передислокация в сторону военно-морских заказов, произошедшая после моего посещения Минздрава СССР по приглашению министра Курашова, не означала полного снятия с производства медицинской техники. Просто номенклатуру изделий для учреждений здравоохранения мы начали определять самостоятельно, согласуя ее с Госпланом Союза. Более того, мы даже создали на заводе специальное конструкторское бюро, отдел медтехники. Еще тесней стали работать с московским «Биофизприбором» – в то время «законодателем мод» в этой области. Благодаря такому сотрудничеству разработки конструкторов этой организации, доведенные до нужной кондиции нашими конструкторами, использовались на заводе для массового производства. Объем, правда, был незначительным, однако двенадцать наименований медтехники – не шутка. Особенно если учесть, что одновременно наращивались объемы и номенклатура изделий военно-морского и военного назначений. Домой я приходил усталый, вымотанный до конца. Помощником Нине по дому был никаким. Все здесь на ней одной держалось. До сих пор поражаюсь, как ей удавалось столько успевать! Она не только окончила школу, на чем я настаивал еще до свадьбы, но и поступила учиться на факультет экономики труда Московского экономического института. Заочно, конечно. Позже филиал этого института был открыт при Киргосуниверситете. Отпала ей необходимость ездить на сессии в Москву. Работала она все на том же инструментальном заводе. Сначала на станке, потом, когда стала учиться в институте, нормировщицей станкостроительного цеха, а уже после института – начальником отдела труда и заработной платы всего завода. Среди предприятий Министерства обороны СССР Нина была единственной женщиной, занимающей такую должность. А дети! Оленька уже ходила в пятый класс, когда в нашей семье появился еще один чудесный ребенок – Инночка. Забота о дочерях тоже легла на плечи моей жены. И что важно, она никогда не роптала, не плакалась, как ей трудно. Все делала с улыбкой да еще и меня подбадривала. Принося свое время в жертву семье, она возвышала не только нашу семью, но и самое себя. В том числе, безусловно, и в моих глазах. Разве можно при такой жене быть плохим и даже средним руководителем Совершенно убежден: только благодаря женщине мужчина достигает того, чего он достигает. И взлеты, да и паденья – все от нее исходит. Не понимаю феминисток: управляя миром изнутри, по самой сути, они хотят еще управлять им снаружи. Этого не может быть, как не может река одновременно течь вниз и вверх по своему руслу. Несмотря на большую загруженность работой, а иногда и вопреки этой загруженности, я не забывал свой баян. Баян стал как бы частью моей души. Возьмешь его в руки, начнешь наигрывать какую-нибудь мелодию – и настроение поднимается, душа оттаивает, теплеет, словно освобождаясь от груза больших и малых забот. Правда, когда у меня дюже плохое настроение, баян я не трогаю. Пусть остается в чехле. Тут уж и он не поможет. Выходить из ступора надо самому. Особенно мне нравится играть старинные вальсы и марши. Знаю их множество, самых разных. Но почему-то ближе других мне вальс «Над волнами». Написал его мексиканский композитор. Сидя у ручья, он заворожено смотрел, как вода, струясь по камням, образует волны. И вот эту музыку бегущей по камням воды, рождающей пенистые гребешки волн, композитор передал в вальсе. Вальс «Над волнами» напоминает наши небольшие реки, когда они, вырвавшись из горных ущелий, устремляются в долины. Смотришь, слушаешь – та же чистая, светлая музыка бесконечного движения. Кому-то покажется странным, но я, приходя домой, люблю играть на баяне, закрывшись в своей комнате. Чтобы никто не отвлекал, никто не напевал в такт мелодии. Только так я могу полностью погрузиться в музыку, всем существом ощутить ее благотворное воздействие. Нине даже не надо говорить об этом. Она лучше меня знает мой характер. И хотя сама превосходно поет (у нее вся родня певчая), имеет тонкий слух, никогда понапрасну не нарушит мое музыкальное уединение. И дочерей с детства приучила к тому же. У руководителей немало способов избавления от стрессов, которые со временем поджидают их чуть ли не за каждым углом. Чаще всего, увы, это выпивка. Чем сильнее стресс, тем весомей доза. В большой, маленькой компании или вовсе без нее – это уже детали. Считается, что выпивка расслабляет, а расслабиться, когда нервы, как оголенные провода, по которым шпарит ток высокого напряжения, иной раз просто необходимо. Но Угаров как презрел сей «предмет» еще в юности, так и придерживается этого принципа всю жизнь. Ему по душе мысль Бернарда Шоу о том, что алкоголь – это анестезия, позволяющая перенести операцию под названием жизнь. А коль скоро он не боится жизни во всех ее проявлениях, коль скоро он с ней в ладу, то сам Бог велел обходиться ему без такого рода анестезии. Куда лучше баян, музыка. В отличие от выпивки, она не уводит от жизни, а открывает каждый раз ее истинную, ничем не замутненную глубину. «И голова после нее не болит, – с улыбкой говорит Виктор Иванович. – Наоборот, проясняется, как небо, когда тучи разогнаны». Непьющий муж – подарок для жены. Непьющий руководитель – подарок для коллектива. Но в товарищеских застольях, где бокалы полны, где все на равных – адмиралы и капитаны, министры и директора заводов (а Угаров не раз бывал и в таких компаниях), это качество порой мешает тесному общению, откровенной беседе. В таких случаях Виктор Иванович непременно поднимает и опрокидывает бокалы вместе со всеми. Никогда, даже чуточку, не пьянея. Почему Технический секрет, который здесь вряд ли стоит раскрывать. Главное – все довольны и принцип соблюден. Аплодисменты Если очень хочется, то, пожалуй, можно. Дуэль Развивающееся производство, как и развивающаяся страна, лишено стабильности. Когда появляются новые и новые заказчики, когда осваиваются то одни, то другие приборы, разве бывает все гладко А поскольку заказчиками у «Физприборов» все больше становились люди в погонах, они при малейшем нарушении договорных обязательств напрямую выходили на высокое начальство, чтобы Угарова «доставали» еще и оттуда. Хорошо, если там старались понять, войти в положение, в котором находился завод. А если взгляд был предвзятым Если там находились люди, которые были бы не прочь досадить, а то и насолить Угарову В Средазсовнархозе одним из руководителей Управления радио- и тяжелой промышленности работал Юрий Константинович Погребинский, бывший главный инженер фрунзенского завода «Физприборы». Обычно, когда в вышестоящей инстанции работает свой человек, радеющий за родное предприятие, этому можно только радоваться. Он в любой момент даст добрый совет, всегда поможет, поддержит, поспособствует успешному решению тех или иных проблем. Это та палочка-выручалочка, на которую администрация предприятия молится. В данном же случае ситуация сложилась обратная. Интрига заключалась в том, что предполагалось Юрия Погребинского, после смещения Михаила Захаровича Федорова, назначить директором «Физприборов». Кем предполагалось – можно только гадать. Но на заводе слухи об этом ходили упорные. Потому и Угаров был поначалу встречен настороженно, а кое-кем, скажем, Любовью Степановной Федоровой, так прямо в штыки. Но и это обстоятельство было бы не столь уж важным, если бы сам Юрий Константинович не примерялся к директорскому посту. Когда же все повернулось иначе, он почувствовал себя уязвленным. В Угарове Погребинский увидел чуть ли не виновника случившегося. А в заводе – страдальца, которому якобы крупно не повезло с директором и кадрами управленцев. И он старался это свое видение обстановки на заводе утвердить, донести до руководства Средазсовнархоза. Кто-кто, а уж Погребинский знал все трудности, с которыми изначально сталкивался завод. Проектировался он под индикаторы и сигнализаторы. Но должной загрузки не было. Пошли центрифуги, другая медицинская техника. Опять загрузка для завода слишком мала. Дальше головки самонаведения торпед, импульсно-световые приборы и прочее, прочее. А каждый новый прибор – это и новая оснастка, и обучение людей, и, в определенной степени, перепрофилирование производства. Знал Погребинский также и то, что при проектировании не были учтены многие необходимые заводу объекты: склады, помещения для транспортного подразделения, для службы капитального строительства, для службы снабжения комплектации и сбыта, для ремонтного цеха и ряда других производственных структур. А без них завод как без рук. Значит, их надо создавать. И опять-таки – не прерывая производство, изворачиваясь в поисках средств, материалов. А кому этим заниматься В первую очередь – директору. У него за все должна болеть голова. Реальной помощью со стороны Средазсовнархоза, от его Управления радио- и тяжелой промышленности завод «Физприборы» был обделен. Знал досконально Погребинский и нынешнее положение на заводе: какие принимаются решения, насколько они эффективны, как в тех или иных случаях ведет себя директор. Любые меры, предпринимаемые администрацией для улучшения положения, были им истолкованы как «неграмотные». Исходили они, по его словам, от людей, не умеющих управлять предприятием. Направляя такого рода сведения наверх, председателю Средазсовнархоза Кадышеву, Погребинский заканчивал их словами: «надо укреплять завод кадрами». Было ясно, на кого особенно он намекает. Так шла подготовка, точнее, обработка Степана Ивановича Кадышева, чтобы он, утвердившись в определенном мнении, поставил точку в кадровом вопросе на «Физприборах». Но председатель Средазсовнархоза, хоть и был крупной фигурой в своем регионе, хоть и командовал сельским хозяйством и промышленностью четырех республик, не имел привычки смещать руководителей, не ознакомившись с положением дел на месте. Он стал собираться во Фрунзе, где накопились, конечно, и другие дела. О его скором приезде Угарову сообщили из ЦК Компартии Киргизии. Когда ждать Ориентировочно через неделю. Какова цель приезда Достаточно серьезная, подготовиться надо по всем позициям. Ничего конкретного ни в ЦК, ни в правительстве добавить к этому не могли. Больше всего Угарова в тот период беспокоило положение с выпуском новой модификации головок самонаведения для торпед. Ему удалось выяснить, что до недавнего времени производством этой аппаратуры занимались на барнаульском заводе «Ротор». Но, получив более выгодное предложение, они, пользуясь общей хозяйственной неразберихой, сумели через Госплан Союза передать этот заказ «Физприборам». Угаров связался с руководством «Ротора». Нет, у него и близко к ним никаких претензий, ему нужен их опыт в изготовлении головок. Хорошо, ответил ему директор «Ротора», пусть приезжают ваши конструкторы, технологи. Сделаем все, что надо. Виктор Иванович переговорил также с начальником четвертого главка Комитета по судостроению Ворониным. Поняв, что тут наконец дело стронулось с места, начинает набирать обороты, он пообещал помогать. Угарова выручала его контактность и мобильность, его умение быстро ориентироваться в возникающих ситуациях. Он легко находил взаимопонимание с коллегами-производственниками, да и не только с ними, обладал способностью договариваться, выруливая в результате на самый простой и оптимальный вариант. Он уже был известен на всех родственных предприятиях страны, к нему прислушивались, ему охотно помогали. Технологи, конструкторы завода ездили в Ленинград, Москву и Барнаул, а также в Феодосию, где торпеды, оснащенные головками самонаведения, проходили морские испытания. На первых порах они привозили из командировок детали, комплектующие, недостающие материалы, документацию на оснастку. Везли все это в портфелях, карманах, как придется. Но постепенно все становилось на свои места. Угаров создавал систему, при которой исключались любые сбои в работе. Во всяком случае, они переходили из разряда привычных в разряд чрезвычайных. Теперь проводились ежедневные планерки, наладился контроль суточных графиков от мастеров, начальников цехов до директора завода. Диспетчерская служба постоянно выдавала задания для круглосуточного контроля за работой всех структурных подразделений предприятия. Возглавлял службу диспетчеров Яков Романович Ураков – отставной полковник, очень требовательный и ответственный человек, воспитавший немало достойных кадров. Виктор Иванович радовался тому деловому настрою, который появился в цехах, тому духу коллективизма, который здесь зарождался. Руководство завода, начальники цехов, мастера и рабочие, когда поначалу требовали обстоятельства, почти сутками находились на рабочих местах, чтобы не подвести заказчика, вовремя сдать ту или иную продукцию. Переживали не только за свой участок, цех, но и за весь завод. В кабинете директора была организована постоянно обновляющаяся выставка недостающих изделий и тех, которые пока не удавалось изготовить. Она наглядно свидетельствовала, какие акценты в производстве необходимы на данный момент. Ежедневный контроль суточного графика позволял поддерживать созданное напряжение в технических службах, цехах и участках, среди рабочих. А энергия директора, его толковые распоряжения вселяли в людей уверенность, что все налаживается, что стоит еще немного поднажать – и завод будет крепко стоять на ногах. А кто скажет, что такое «немного» для завода, который еще до Угарова настолько скособочился, что его впору было всеми башенными кранами Союза выправлять Виктор Иванович был против обманчивого оптимизма, но устойчивый пессимизм ему нравился еще меньше. Он просто стремился к стабильности и знал, что добьется своего. Тогда героических усилий коллектива потребуется меньше, а толку будет больше. Главный инженер Ласский прежде и шагу не решался ступить, не посоветовавшись с Погребинским. Та военная комиссия, которая нагрянула на завод после телеграммы Председателя ВПК Союза Устинова, точно выявила его ориентацию. Угаров не старался уговорами или жесткими мерами повернуть его, как и любого другого, в свою сторону. Точнее, в сторону того курса, по которому он направлял завод. Он полагал, что само продвижение по избранному пути – лучшая агитация. Время всегда работает на устремленных к успеху. Так оно и выходило. Поколебавшись, все еще с оглядкой, Ласский поверил в Угарова. Однако случилось это для него, как главного инженера, слишком поздно. Поезд набирал ход, и его попытки вскочить на подножку были, увы, безуспешны. Мелькал один вагон, другой… И хоть до конца состава их оставалось еще немало, но все уже было предрешено. Как-то в воскресенье домой к Угарову приехал помощник председателя Совета Министров республики Болота Мамбетова и сообщил, что в аэропорту ждет самолет для срочного вылета на космодром Байконур. Есть неполадки в работе индикаторов и сигнализаторов. Лететь должен человек, который сможет на месте устранить дефекты. Прикинув, директор решил отправить Ласского. Как разработчик, он лучше других знал эти приборы – еще того, первого поколения. Ласский тут же вылетел на объект. Там ему пришлось туго. Военные буквально тыкали его носом: почему такая скверная конструкция, из-за этого ракеты взрываются раньше времени! Сколько раз требовали внести изменения, а вы… В общем, Ласский окончательно убедился, что прежнее руководство, под чью дудку он плясал, своим упорным нежеланием прислушиваться к заказчику вело завод в тупик. Виталий Тихонович пробыл на космодроме несколько месяцев. Вернувшись и увидев, какие серьезные перемены даже за этот срок произошли на «Физприборах», он подал заявление об увольнении. Угаров не стал его удерживать. И для самого Ласского, и для завода так было лучше. Но в то время, когда приезжал председатель Средазсовнархоза Кадышев, Ласский находился в числе встречающих, рядом с Угаровым. Уровень гостей диктовал и соответствующий уровень хозяев. Республику здесь представляли: секретарь ЦК Вакулов, заведующий отделом ЦК Соломко, инструктор ЦК Гусев, заместитель председателя Совета Министров Данилин. Из Ташкента на завод пожаловали Кадышев, его заместитель Назарьянц, Погребинский и ряд товарищей чином пониже. Таким образом, и с этой, и с той стороны делегация на завод прибыла представительная. Выйдя из машины, Степан Иванович, невысокий, худощавый, поздоровался с встречающими и сразу спросил: – А кто здесь директор Угаров представился. Он сразу уловил, что ни тон Кадышева, ни его взгляд из-под широкой дуги бровей, прерывающейся на переносице, не говорят о сгустившихся над ним, директором, тучах. – Каков план нашего посещения – спросил Кадышев. Он говорил, словно шарик во рту перекатывал. – Сначала посмотрите завод, а затем прошу в мой кабинет, – предложил Виктор Иванович. – Принимается. Ну как, товарищи – Кадышев оглядел свиту. Возражений не последовало. Занимая высокий пост, Кадышев не чурался мелочей. Он все замечал, во все старался вникать. В цехе монтажа блоков аппаратуры был плохой пол. «Почему» – он постучал ногой по остаткам линолеума. «Нет фондов на линолеум». Кивок головы в сторону помощника, и тот делает пометку в блокноте. У радиомонтажниц он интересовался, есть ли работа, бывают ли простои Увидев на стеллажах продукцию, спросил, почему не сдается на склад Ему ответили: она еще не готова. Вопрос директору: «Почему не готова» – «Не достает некоторых деталей». – «Почему». Так постепенно входя в суть дела, Кадышев в общих чертах уже представлял, как на заводе складывается положение с выполнением плана. Молодой директор шел рядом и отвечал на заданные и только созревающие вопросы. – Трудно, но план выполним, – говорил Угаров. – Для этого нам необходимо освоить около десятка сложных в технологическом смысле деталей, уже готовы оснастка, инструмент, но освоение пока не получается. Я вас прошу, – продолжал он, – об этом поговорим у меня в кабинете. Там выставлены все детали, с которыми у нас проблемы. Остальные блоки, планируемые к выпуску в этом месяце, уже собраны и лежат на стеллажах. Вы их видели. Через десять-пятнадцать дней мы рассчитываем освоить сложные детали. Тогда начнется сдача изделий. Думаю, уложимся в срок. Что нам надо для полного налаживания производства – он улыбнулся. – Как следует работать. Ну и, разумеется, нужно время. Кадышев почувствовал, что директор совсем не такой, каким пытался представить ему Погребинский. Он не просто знает обстановку на заводе, а владеет ею, держит ее под контролем. И не блефует. Уверенность оттого, что все рассчитал, во всем разобрался. Даже если не во всем, то во многом. И все-таки, и все-таки… Ему хотелось еще кое-что проверить. По информации Погребинского, руководство заводом осуществляется стихийно, без четких планов и графиков. Когда вошли в директорский кабинет, Степан Иванович осмотрел выставку блоков и узлов, которые еще не удавалось освоить. Обычно в своих кабинетах, и он не раз наблюдал это, начальство выставляет образцы того, чем гордится предприятие как главным своим достижением. А тут наоборот – что ускользает, не поддается освоению. В этом тоже угаровский характер. Его внимание обращено не в сторону уже достигнутого, а туда, где еще ломать и ломать голову. И коллективу, и ему самому. Так получилось, что тогда на выставке были представлены детали сплошь по линии минно-торпедного управления. И вопрос Кадышева был закономерен: – Какое оборудование вам необходимо для нормального и ритмичного выпуска других приборов, помимо морской тематики – намек был на сигнализаторы и индикаторы, с которыми тоже далеко не все обстояло благополучно, но которых здесь не было. – Необходимо создавать приборы на ином принципе работы, например, на принципе ультразвука. – Ну это будет не скоро, – возразил Кадышев. – А как быть теперь Полуторагодичный срок надежности ваших изделий для Минобороны, я имею в виду индикаторы и сигнализаторы, слишком мал. – Конечно! И тут никакого тупика нет, – Угаров и сам не однажды думал над этим. – Пусть они дают нам соответствующий заказ – и вскоре после этого мы готовы резко увеличивать выпуск этих изделий. Пока, повторяю, не пойдут приборы нового поколения. А ими наши конструкторы и технологи уже озадачены. – Хорошо… У вас есть, – резко изменил Кадышев русло разговора, – графики производства – Есть. – Дайте. Не поворачиваясь к тумбе стола, за которым сидел, Угаров протянул руку, выдвинул верхний ящик, достал папку с бумагами и протянул Кадышеву. – Вот суточные графики. Степан Иванович полистал их, увидел каждодневные пометки директора. Качнув головой, глянул исподлобья на Погребинского. Тому сразу стало неуютно. – Вот что, – сказал Кадышев. – Нам нужно переговорить. Но без хозяев, – и он кивнул в сторону директора и главного инженера. После того, как Угаров и Ласский вышли, в кабинете состоялся крутой разговор. Погребинскому тогда крепко досталось. Присутствующие, а их было немало, обменялись мнениями обо всем, что они увидели и услышали. А Угарову, когда прощались, Кадышев посоветовал строже спрашивать с подчиненных и, пожимая руку, пожелал быстрее преодолевать трудности. Самое любопытное, что Угарова с некоторых пор перестали пугать высокие комиссии. У его коллег по директорскому корпусу приезд сановных чиновников вызывал беспокойство, дрожь в коленях. Он же относился к ним как к свое-образному допингу. Они возбуждали в нем азарт, подталкивая к поиску новых путей по улучшению дел на заводе. Подобно той встрече в Киргизсовпрофе, после которой он так взялся за социальную сферу, что через шесть-семь лет по обилию социальных благ среди предприятий столицы «Физприборам», пожалуй, не было равных. Впрочем, проверявшие обычно поддерживали позицию Угарова и впоследствии оказывали ему реальную помощь. Поскольку только слепой мог не заметить, как много им сделано, и только близорукому не дано было разглядеть, какие далекие цели он ставит. С Кадышевым Виктор Иванович встречался еще неоднократно. В том же Средазсовнархозе, теперь уже в его кабинете. Степан Иванович принимал Угарова радушно, как доброго знакомого. И все, что действительно зависело от него, решал быстро, без проволочек. В дуэли, которую затеял Погребинский, последний выстрел оставался за Угаровым. Судьба всегда дает человеку шанс отыграться. И вместе с тем показать, каков он, насколько ожесточился, находясь под прицелом, а то и под огнем. С Погребинским она свела Виктора Ивановича на заседании бюро Фрунзенского горкома партии. Юрий Константинович после Средазсовнархоза работал главным инженером объединения «Ала-Тоо». На него был серьезный компромат, факты подтверждались, и рассматривался вопрос о его исключении из партии. За исключением из партии непременно следовало тогда освобождение от руководящей должности. В общем, ставился жирный крест на всей карьере. А дальше, возможно, пахло уголовным делом. Так, скорее всего, случилось бы и с Погребинским. Но выступил член бюро горкома, директор «Физприборов» Угаров, чье мнение считалось здесь весьма авторитетным. Он попросил учесть, что Погребинский – сильный специалист, имеет большой опыт руководящей работы. Конечно, допущенное им нарушение требует определенного взыскания. Но не такого, чтобы оно перевесило, перечеркнуло его знания и его способности. Их надо, как и прежде, использовать в полной мере. Погребинского оставили в партии. Остался он и в должности главного инженера. А спустя несколько лет был назначен генеральным директором объединения «Ала-Тоо». И всякий раз, увидев Угарова, выражал ему благодарность. И признавался, что от кого он меньше всего ожидал поддержки, так это от него, Виктора Ивановича. А почему – вряд ли следует объяснять.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10