Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Иванов А. И., 2004. Все права защищены Издательство "жзлк", 2004. Все права защищены




страница2/10
Дата29.06.2017
Размер2.8 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Глава вторая
О том, с каким багажом Угаров прибыл в Караганду

и с каким вернулся на родину
«Директором не буду!»
Вообще-то, Угаров рвался на Север. А если конкретней, его интересовал Таймыр. Если же еще конкретней, то город Норильск, известный своей крупной цветной промышленностью и житейской устроенностью населения. Ему хотелось, пока молод и здоров, поработать на важном для страны объекте, крепко встать на ноги, чтобы ни сам он, ни его стареющие родители ни в чем не нуждались. Но в то время, а шел 1955 год, началось массовое освобождение из лагерей политзаключенных, многие из них так и оставались трудиться на Севере, и потому Норильск не нуждался пока в молодых специалистах.

Тогда Угаров выбрал Караганду. Там, говорили, экономика на подъеме, прекрасное снабжение, продуктов и товаров хоть завались, заработки высокие, да и с квартирами без особых проблем. Выбирая, он учитывал и то, что Караганда находится относительно недалеко от Фрунзе. В случае необходимости легче будет повидаться с родителями.

Тула, где он отучился в институте пять лет, порядком ему надоела своей ненастной погодой, ветрами. Хорошо хоть каждый год появлялась возможность приехать домой, на южное солнышко, стряхнуть с себя груз неуютного климата, побродить по обновляющемуся городу, где, кстати, он и родился, когда его отец, Иван Филиппович, и мать, Евдокия Петровна, жили еще в районе кожзавода, повстречаться со своими товарищами, которых он умудрился не растерять за время учебы. К тому же производственную практику все эти годы Виктор Угаров проходил здесь же, на заводе Ленина, откуда и направлялся в Тульский механический институт. Так что в студенческую пору его слишком многое связывало с Фрунзе, чтобы он мог взять и махнуть на каникулы в какие-нибудь другие соблазнительные края.

Кстати, о заводском направлении, которое определяло, где и по какой специальности предстоит учиться Виктору Угарову. Заводу он был нужен как специалист по патронно-гильзовому производству. В Тульском механическом институте есть соответствующий факультет. Казалось, все предельно ясно. Однако Виктор идет в учебную часть института и говорит, что хотел бы учиться на другом факультете. Почему? Да потому что он и без того уже патронник до мозга костей! Основательно поработал на автоматических линиях. Был одним-единственным разметчиком на заводе. Вдоль и поперек изучил технологию патронно-гильзового производства. Он досконально знает его и… оно ему уже не интересно.

В повороты собственной жизни, совершаемые даже благодаря чьим-то добрым усилиям, Угаров, как правило, всегда вносил коррективы. Это была его жизнь, его судьба, и он выстраивал ее, исходя из своих желаний и устремлений. Учиться? Да. Но совершенно новому, неизведанному. Работать? Конечно. Только дело должно быть интересное, а не то, что набило уже оскомину. Он не любил повторяться, снова идти по протоптанному им же самим пути.

В нем уже тогда, а, может быть, еще раньше формировался характер человека, которому претит застывшее, лишенное движения отношение к работе. Став руководителем Фрунзенского завода физических приборов, он докажет, на что способен коллектив, стремящийся к постоянному обновлению производства и всего, что с ним связано.

Вслед за Угаровым некоторые из его товарищей тоже кинулись заявлять, будто патронно-гильзовый факультет вовсе не их призвание. В учебной части института забили тревогу, позвонили на завод. Так, мол, и так, что будем делать? Вот фамилии тех, кто написал заявление. Решайте.

На заводе, как, впрочем, и в учебной части, согласились только с доводами Угарова.

Что ж, мало одного желания изменить судьбу. Надо иметь на то веское основание.

Каждый, даже небольшой поворот в жизни человека как бы автоматически выводит его на те важные для него события, которые иначе, без этого поворота, вряд ли произошли бы. Складывается целая цепочка плотно связанных друг с другом событий, рассредоточенных порой по всему полотну жизни. Оставь Угаров все, как было предписано направлением, он, конечно же, не попал бы после института в Караганду. А, значит, не повстречался бы с уроженкой тех мест Ниной Федоровной. Потеря, по его словам, была бы настолько невосполнимой, что дальнейшее течение угаровской судьбы происходило бы совершенно по другому сценарию. Во всяком случае завод физических приборов скорей всего в нее бы не вписывался. А что же тогда, простите, было бы с самим заводом, который именно при Угарове достиг пика в своем развитии?

Поворот, поворот…Сначала в человеке срабатывает интуиция, подсказывающая, где скрыт для него тот или иной шанс, а затем уже – постоянная готовность его использовать. Верно говорят, слабые люди верят в удачу, сильные – в причину и следствие. Это как у рыбака: перво-наперво он должен определить место, где в данное время находится рыба, потом – не упустить момент клева. Марк Твен вообще считал, что фортуна стучится в дверь дома почти каждого, но человек сидит где-нибудь в пивной и не слышит этого стука.

Благо, Угарова никогда в пивную не тянуло и не тянет. К нему даже громко стучаться не надо. Все равно услышит. Привык надеяться на собственные силы да на хороших людей, которых, по его мнению, гораздо больше.

При всем при том наш герой никогда не чувствовал себя идеальным, считает, что в нем конгломерат еще тех качеств намешан.
«Помню, шел июнь 1945-го, – рассказывает он. – Мы ждали отца с фронта. Приходит в наш барак медсестра и спрашивает, кто пойдет за Угаровым? Узнав, что он на вокзале, я помчался туда. Обыскал все залы, наконец смотрю, в одном углу отец сидит. Обрадовался. На нем офицерская форма, выглядит неплохо. Только вот костыли рядом. Но ничего, вместе мы потихоньку добрались до дома. А находился он тогда на пересечении улиц Западная (Турусбекова) и Верхняя (Чуйкова).

Вскоре отцу надо было ехать на лечение в Иссык-Ату. Но он занялся мной. Хотя, как мне казалось, все шло у меня очень даже нормально.

Давай, сынок, поговорим, – сказал отец. – Как жить-то собираешься?

Я же работаю, – удивился я. – Кругом полный порядок. На заводе мной довольны. Еще и музыка. Тоже, вроде, получается. Разве этого мало?

Смотря как к этому подходить, – отец помолчал, задумавшись, потом продолжил: – У тебя всего пять классов. С такими знаниями далеко не уедешь. Надо браться за учебу.



Я заупрямился. Ведь школу бросил еще в 42-м. Была война. Отец на фронте. Какая школа? Стал работать на заводе имени Фрунзе. Еще мальчишка, двенадцать лет, а уже слесарил. Работал, правда, через день, но по двенадцать часов. В свободные дни – ремесленное училище. Там тогда так учили профессиональным навыкам, что мне это потом всю жизнь пригождалось. Даже когда стал директором. А окончил ремесленное, работал уже по полной программе. Но только война отгремела, вызывают нас, пацанов, к начальству. Дескать, все, теперь будете работать лишь до обеда. Я, было, возмутился: за что? в чем мы провинились? как я матери объясню? А начальство улыбается. После войны нет необходимости нарушать трудовое законодательство. А, значит, больше, чем по полдня несовершеннолетним работать не полагается.

Сразу передо мной вопрос: что делать в остальное время? Болтаться, бить баклуши я не привык. И тут выручил Шаменко Петр Тарасович, которому я по сей день благодарен. Он был начальником участка по сборке станков, на которых делались мины. А, кроме того, заводским капельмейстером. Я частенько что-нибудь насвистывал или напевал. Проходя мимо, он, помню, приостановился, сказал: «У тебя музыкальный слушок есть. Пойдешь ко мне учиться, через пять лет классным баритонистом станешь». Я передал его слова матери. Она порадовалась за меня: «Может, и в люди выйдешь». Так я стал заниматься музыкой.

Разве всего этого мало? И потом, общеобразовательная школа меня не привлекала. Мои сверстники вон уже в какой класс шагнули! А я поплетусь с отставанием в три года? Нет уж! Отец настаивал, а я отказывался. Упорствовал, как мог, не видя поначалу, какие огромные плюсы были в его предложении. Но в конце концов пришлось уступить. Аргументы отца, его умение убеждать перевесили. Все-таки не зря он был в свое время партийным работником.

По его совету я поступил в школу рабочей молодежи при заводе Ленина, которая была ближе всего к дому. А потом перешел работать на этот завод. Тогда туда не так-то просто было устроиться. Рабочих мест не хватало. Изучали, проверяли… Только через два месяца после моего заявления пригласили наконец кадровики. При мне звонят в цех: «Вам разметчик нужен?» – «А какой у него разряд?» – «Шестой». – «Давайте!». Когда я пришел в цех, то оказалось, что у бригадира только третий разряд, и меня никак не могут зачислить по шестому. Ну да ничего. Проверили, на что я способен. Перевели в седьмой цех.

Отец у меня был удивительным человеком. Боевой его путь – от Сталинграда до Кенигсберга. Орденов и медалей не счесть. Но я заметил: войну он начал в чине старшего лейтенанта, в этом же чине ее и закончил. Долго не решался спросить, почему так получилось. Наконец спросил. Оказалось, все дело в его отношении к своим солдатам. Он был начальником штаба батальона прорыва. Под его командованием необстрелянные пацаны. Дается сверху приказ: «Взять высотку!». А он не спешит тут же его выполнять. Надо подготовиться. Берег людей. А для начальства, увы, разве это было главным? Вот и придерживали его в старлейях. Но он не менялся. На хуторе близ Кенигсберга батальон попал под шквальный обстрел немцев. Отец всех солдат отправил в подвал. Сам уходил последним. Тогда он и получил ранение, сделавшее его инвалидом. Вот это умение отца беречь людей, помогать им, было мне понятно и дорого».
Да простит читатель некоторое отступление, сделанное нашим героем, от сюжетной линии. Итак, Угаров по распределению, к которому тоже приложил руку, собирается в Караганду. Но перед этим, естественно, ему необходимо заглянуть во Фрунзе, чтобы обогреться на солнце, побыть с родителями. Домой, как всегда, он едет на поезде. Проезжает станцию и начинает готовиться: вытаскивает в тамбур видавший виды чемодан, баян в чехле. Ему надо сойти на ходу, возле самого дома.

Опыт у него есть, так он проделывает всякий раз, когда возвращается домой. За спиной соседи по купе, кто-то прощается, кто-то советует… Первый прыжок – с чемоданом, короткий бег по инерции, чемодан остается на шпалах, сам Виктор забирает протянутый баян. Остается пройти к дому меньше квартала.

Хоть и приезжал он сюда каждый год, хоть все или почти все на этом пути от железной дороги оставалось пока неизменным, он не мог идти спокойно и размеренно: и сердце выбивалось из ритма, и шаг ускорялся сам собой по мере приближения к заветному перекрестку.

Барак был еще довоенный, сложенный добротно, из кирпича. Поначалу семье Угаровых: отцу, матери, бабушке Виктора, ему самому и младшему брату Анатолию – отвели треть барака, состоящую из четырех комнат. Но война и тут внесла поправки. Немцы наступали, в тыл эшелонами вывозилось оборудование для заводов, ехали в товарняках тысячи, десятки тысяч беженцев. Многие эшелоны направлялись в Киргизию. Беженцев расселяли, кого где придется. Угаровы потеснились, отдав две комнаты семье из Ворошилово-града, которая так потом здесь и осталась.

Евдокия Петровна, мать Виктора, была хорошей портнихой. Она обшивала не только свою семью, но и соседей, близких и дальних знакомых. Многие заводчане ходили в пиджаках и брюках, платьях и юбках «от Угаровой». Шитье приносило, пожалуй, основной, хоть и слабый, доход. Кроме того, Евдокия Петровна ездила по окрестным селам, что-то продавала, что-то меняла, в результате Угаровы, слава Богу, не голодали.

В двенадцать лет Виктор уже был опорой матери. Обедал он в ремесленном училище, одежду получал там же. Когда решили завести живность, он взялся строить во дворе сарай. Кирпич делал сам: сначала перемешивал обильно смоченную глину с саманом, затем придавал ей нужную форму, высушивал. Кирпич был такой крепкий, что сложенный из него сарай простоял более полувека, пока на его месте не возникло новое сооружение. Судить о вместимости сарая можно хотя бы по тому, что в одной его части хранился уголь, в другой находились свиньи, в третьей – куры. Уход за ними тоже, в основном, ложился на плечи Виктора. Когда же в 1944-м он закончил ремесленное и стал работать на заводе, его вклад в семейный бюджет существенно вырос.


Дома Виктора ждали. И стол был накрыт, и родители приоделись, словно на праздник. Только вот разговор пошел не совсем радостный. Мать никак не могла смириться с тем, что приехал сын не насовсем, как, по ее разумению, полагалось после окончания института, что через месяц он опять будет далеко от дома. И чего он в этой Караганде нашел? Ведь он мог, она узнавала это, распределиться во Фрунзе, но его потянуло на новое место, где нет ни родных, ни знакомых, а, значит, некому о нем позаботиться.

Это особенно беспокоило Евдокию Петровну. «Витя, куда ж ты поедешь один?» – спрашивала она, хотя понимала, что ничего уже не изменить. Спрашивала, хотя ему уже перевалило за двадцать шесть лет, и пора было самому создавать семью и заботиться о ней. Хотелось ли матери, чтобы он поскорей женился? Вряд ли. Для нее было ясно: женатый сын – отрезанный ломоть. Но, с другой стороны, куда от этого денешься? И выходило, что останься он здесь, во Фрунзе, она бы ему такую невесту подыскала, которая бы ей ни в чем не перечила, да и сыну пришлась бы по душе.

В общем, и так мать к Виктору подъезжала, и эдак, пока отец не поставил точку: «Пусть сам решает, у него с головой порядок». После этого она, вроде бы, успокоилась. Во всяком случае, уже не уговаривала его отказаться от Караганды.

Просто отдыхать, полностью отстраниться от всех дел, нынешних и будущих, Виктор не умел. На второй день его потянуло на завод, пообщаться с товарищами по цеху, чем-то помочь, что-то обсудить, кое-какими соображениями поделиться, да так и проходил он туда почти до самого отъезда. Руководство завода отнеслось к его желанию поработать в Караганде безо всякой обиды. Во-первых, никто не сомневался, что рано или поздно он вернется на завод, поскольку родители оставались жить во Фрунзе. Во-вторых, чем больше он сумеет набраться на стороне опыта, тем лучше будет для завода. Получалось, будто он едет от завода в командировку, правда, на длительный, неопределенный срок.


Без чего Виктор не мог обходиться, так это без баяна. Едва вырывалось свободное время, он доставал его из чехла, слегка растягивал меха, и пальцы уже сами просились пройтись, пробежаться по клавишам. В нем жило множество мелодий, песен; каждая из них по первому его зову могла явиться на свет божий и зазвучать то широко и раздольно, то сдержанно и приглушенно, то лихо, огненно, хоть в пляс пускайся. Все зависело от настроения баяниста и его слушателей.

А ведь к баяну Виктора опять-таки подтолкнул отец, Иван Филиппович. Узнав, что сын увлекся музыкой, он посоветовал: «Купи баян. Надо, чтобы дома был инструмент, на котором ты в любое время можешь поиграть». – «Но баян стоит больших денег!» – возразил Виктор. «А ты разве мало зарабатываешь? Для твоих лет очень даже прилично. И все отдаешь матери. Ничего, какое-то время мы обойдемся. Инструмент тебе действительно нужен».

Но после разговора с матерью Виктор купил кое-что подешевле, попроще – гармонь. И так быстро и хорошо приноровился играть на ней, что вскоре его стали приглашать, как «спеца» по музыкальной части, то на дни рождения, то на свадьбы, то еще на какие-нибудь мероприятия. Не нравилась, правда, Виктору дурная традиция: обязательно подносить гармонисту стакан водки или вина. Раз, другой он попробовал и – зарекся. Стал наотрез отказываться. А если приставали, брал гармонь и уходил. С юности и поныне он противник спиртного.

Мечта о баяне, у которого куда больше возможностей, чем у гармони, не оставляла Виктора. Придерживала цена – три тысячи рублей, по тем временам баснословная. Для начала надо было продать гармонь. Сидеть потихоньку на базаре и ждать покупателя не в его характере. Он стал играть, да так, что вскоре вокруг выросла толпа. Люди стояли подолгу, забыв про свои заботы, и слушали, слушали… А Виктор целый день играл и пел, пел и играл, словно только ради этого и пришел на базар. Помнит, подумалось тогда: «Значит, что-то умею, раз с таким вниманием слушают».

Собрав необходимую сумму, Виктор направился в «Люкс», который находился на Дзержинке. Там было два итальянских баяна – красный и черный. Он выбрал черный. Попросил продавца: «Дайте посмотреть!» – «А деньги у тебя есть?» – с подозрением покосился тот на паренька. «Есть!». Взяв баян и надев его, он почувствовал себя настолько слитно с ним, что так, не снимая, пошел платить в кассу, а потом на выход из магазина. Пока сопровождавший его товарищ не убедил, что хоть и красив баян, а нести его домой почти десяток кварталов надобно все-таки в чехле.

Потом этот баян долго служил Угарову, бывая с ним повсюду, куда его заносила судьба.

В Караганду Виктор Иванович летел самолетом. Отец крепко пожал руку, пожелал удачи, а мать, всплакнув слегка, только и вымолвила: «С богом, сынок!».

Караганда встретила сильным густым ветром, под натиском которого дрожали, как в лихорадке, оконные стекла, а камни, величиной с яйцо, поднимало от земли. Да, куда до него тем тульским ветрам, так надоевшим Угарову! Одно утешало, возможно, ветры здесь не столь часты. Но утешение это было зыбким, и оно вскоре развеялось. И он почти с самого начала понял, что вряд ли в этих местах задержится надолго.

В управлении «Карагандашахтострой» его принял главный механик Дмитрий Дмитриевич Пак. Очень серьезный, степенный человек, умеющий определить истинную цену тому или иному специалисту. Прежде всего, он внимательно просмотрел документы Угарова. Потом задал несколько коротких конкретных вопросов: «Вы на 60-м работали? (Под таким «грифом» значился завод имени Ленина). А как в тульский институт попали? Почему на горное машиностроение?». Угаров рассказал все, как было. У Пака тут же созрело предложение:

– Нам нужно усилить ремонтно-механический завод, где крепко попивает главный инженер, а директор слабоват, к тому же без высшего образования. Пойдете? Заводскую жизнь вы знаете. Или сразу директором, или для начала главным инженером?

– Нет, – отказался Угаров. – Во-первых, я ехал на шахты, а не на завод.

– Почему?

– Если откровенно, то хочется заработать. Отец у меня инвалид, сам я гол как сокол.

– Хорошо, – улыбнулся Пак. – Мы вам устроим экскурсию на шахту. Когда хотели бы?

– Да хоть сегодня! Вот только куда ж я с чемоданом?

– Сдайте в камеру хранения и поезжайте.

Шахты Угаров знал не понаслышке. Еще студентом он бывал на шахтах Подмосковья и Донбасса, под Тулой и под Ростовом. Шахтеры считались особым классом. И по заработку, и по обеспечению. Государство брало в расчет тяжелый их труд и постоянную опасность для жизни. Ни то, ни другое не пугало Угарова.

Одного он только не учел. Смены политических курсов. Страна резко качнулась от Сталина к Хрущеву. Перемены коснулись и шахтеров Караганды.

Приехали на шахты Михайловского разреза. Огромная чаша на десяток километров в длину и на четыре в ширину. А глубина метров триста. Кругом могучие экскаваторы, самосвалы, горы угля. Угарова представили: молодой специалист, собирается здесь работать. Ему показали шахту. В бригаде, с которой его познакомили, пожилые, усталые, молчаливые люди. Поинтересовались только: «Ты сам сюда приехал или тебя привезли?» – «Сам», – не подозревая подвоха, ответил Угаров. – «Ну и дурак!».

Потом он узнал, что это бывшие политические заключенные. Среди них – два генерала, академик. Из тюрьмы их выпустили, но оставили в этих местах – на вечное поселение. Зарплату бывшим врагам народа, а заодно и остальным, платили мизерную. Угаров прикинул, что он в студенческие годы, когда прижимало, на баяне зарабатывал больше.

Короче говоря, в тот же день он вернулся назад, в управление «Карагандашахтострой», к Паку Дмитрию Дмитриевичу. Тому не надо было ничего рассказывать, объяснять. Все поняв по настроению Угарова, спросил:

– Пойдете на ремонтно-механический завод?

– Согласен, – без особого энтузиазма ответил Угаров.

Больше выбора не было.

– Главным инженером? Или, может быть, все-таки директором?

– Ни тем, ни другим. Это производство для меня пока новое. Вот мастером – самый раз.

– Странно, странно, – Пак явно был в недоумении. Обычно приезжие специалисты сами просили должности. – Подумайте еще.

– Я уже подумал.


Если Угаров отказывался от легкой карьеры, то это вовсе не означало, что она была ему совершенно безразлична, что руководство, скажем, заводом, отвергалось им раз и навсегда. Он просто из той породы людей, которые сначала основательно готовят площадку для взлета и лишь потом поднимаются вверх. Он просто любит все делать наверняка. Чтобы не падать, обдираясь и смеша окружающих.

Есть такой анекдот. Сидит птица на верхней ветке и плавно раскачивается. Мимо проходит заяц. «Птица, птица, что ты делаешь?» – «Выпендриваюсь». – «Можно и мне тоже?». – «Залезай». Заяц поднимается наверх и тоже начинает раскачиваться. Идет лисица. «Заяц, заяц, а что ты там делаешь?» – «Выпендриваюсь». – «А я тоже хочу». – «Залезай к нам». Лисица поднимается наверх и тоже начинает раскачиваться. Идет волк. «Лисица, лисица, а что ты делаешь?». – «Разве не видишь? Выпендриваюсь». – «И мне охота». – «Залезай к нам». Поднимается волк на верхнюю ветку и тоже давай раскачиваться. Наконец ветка не выдержала и сломалась. Все звери попадали, набили себе шишек. А птица взлетела и говорит: «Сначала надо летать научиться, а уж потом выпендриваться».

Вот это свойство твердо знать, чем необходимо овладеть, чтобы стать истинным руководителем, характерно для нашего героя. И он не торопится, не прыгает через ступени, ибо в каждой из них видит дополнительную точку опоры.

Завод находился в поселке горняков Федоровка, в двенадцати километрах от Караганды. Улицы прямые, помимо частных разнокалиберных строений, много финских двух-этажных домов, прекрасный Дворец культуры. Но никакой зелени. При тех ветрах, что здесь постоянно буйствовали, и хроническом недостатке поливной воды деревья сохли на корню. Для Виктора, выросшего во Фрунзе, все это представляло грустное зрелище.

Когда он на попутках добрался до завода, его сразу поразила царящая там бесхозяйственность. Ворота для въезда на завод были прочные, металлические, а забора, который бы опоясывал территорию, нет. На пустыре перед заводским корпусом стоял экскаватор, в стороне виднелась другая техника, но они совершенно не охранялись. Угаров попытается потом вмешаться, хоть что-то изменить, его будут слушать, соглашаться с ним, однако все останется по-прежнему.

Директор Грошников Валентин Иванович, маленький, полный, с реденькими пепельными волосами, отнесся к Угарову с подчеркнутым уважением. Видимо, ему был уже известен его разговор с Паком.

Должен сказать, в управлении о тебе хорошего мнения, – заговорил он, посматривая на Угарова выцветшими глазками. – В общем, братец, назначу-ка я тебя начальником цеха. У нас там исполняющим обязанности начальника работает Раков. Ты его и заменишь.

«Пошел на понижение», – с усмешкой подумал Виктор. А вслух сказал:

– Только мастером или старшим мастером.

Грошников не стал спорить. Тут же пригласил Ракова и дал соответствующие указания. Поинтересовался:

– А где ночевать-то будешь?

Угаров пожал плечами.

– У нас есть общежитие, туда тебя и поселим.

Общежитием оказалось бывшее здание тюрьмы. Одноэтажное, наполовину вросшее в землю. Еще недавно здесь отбывали срок те, кто шел по расстрельной статье, замененной потом десятью и более годами строгого режима. В основном это были политические заключенные. Хрущевская реабилитация вымела их из тюрьмы, а здание досталось заводу. В продолжение гуманной акции решили использовать его под общежитие.


Камера, превращенная в комнату, где поселили Угарова, уже освободилась от двухярусных нар. Их место заняли плотно прижавшиеся к противоположным стенам металлические кровати. Между ними помещалось некое подобие крохотного столика, и был узкий проход к двери. Изнутри дверь закрывалась на хиленький крючок, зато снаружи от старых времен остался мощный засов. Когда Угаров зашел в комнату, все четыре кровати были аккуратно застелены, но комната пустовала. Говорили, что какие-то люди тут жили, потом исчезли, во всяком случае, за полтора месяца его пребывания в общежитии соседи так и не появились.

Придя на работу на следующий день, Виктор никак не мог найти начальника цеха, чтобы определиться со своими обязанностями. Все как-то неопределенно, туманно отвечали, будто бы Раков где-то здесь, на пяток минут куда-то отлучился, вот-вот вернется. Оказывается, ему, как бывшему заключенному, оставленному в Федоровке на поселение, нужно было каждый месяц отмечаться в милиции.

У Виктора было время оглядеться. Цех, в котором он начал работать, главным образом изготавливал металлические конструкции для строительства шахт и горных выработок. Новые шахты, новые штреки росли как грибы. И конструкции, без которых они не могли обойтись, пользовались постоянным спросом. Зная, для чего и как ставятся эти конструкции, Угаров понимал, насколько от их качества зависит безопасность горняков. Будучи старшим мастером, он определил для себя эту задачу как приоритетную.

Обедал Угаров в заводской столовой. Уж до чего у него закаленный желудок, но что-то такое съел, что не дай бог. Еле до своей койки добрался. Лежит пластом, боли дикие, хоть криком кричи. Но терпит. Заглянула уборщица, поширкала шваброй по полу, недовольно буркнула: «Вот и этот напился!» – и громыхнула кованной дверью. О больнице он не думал. Он вообще привык надеяться на собственные силы. В тумбочке наткнулся на сильно потрепанный том медицинской энциклопедии, доставшийся здешним обитателям в наследство от «политических». Среди множества рекомендаций от желудочных болей выбрал наиболее для себя подходящее: шестидневное голодание. Выдержал – от звонка до звонка. Без крошки хлеба и глотка воды. И вылечился. Только постройнел малость, да энергии прибавилось.

Кроме него, в тот раз еще с двоими приключилась такая же беда. Не разобравшись, положили их в инфекционку. Месяца три мужики мучались, попутных болезней понахватали, выписались желтые, худющие, как скелеты. Еле ноги переставляли.

Но главное в жизни нашего героя даже не то, что он смог самостоятельно выкарабкаться из опасной ситуации с наименьшими потерями. Хотя это очень важно и доказывает, в общем-то, его способность держать любой неожиданный удар и давать сдачи, не прибегая к чьей-то помощи. Представляется куда более важным другой момент. Лежа на жесткой койке в бывшей тюремной камере, он вдруг впервые за все свои двадцать шесть лет по-настоящему почувствовал одиночество, доселе ему совершенно незнакомое. Одиночество, от которого щемило сердце. Одиночество, преградить путь которому могло только тепло, исходящее от любящей и любимой женщины. Это был зов судьбы. И ему нельзя было на него не откликнуться. Цельная натура потому и цельная, что как только к ней приходит всепоглощающее ощущение цели, она сразу же устремляется в том направлении, не отклоняясь ни на дюйм в сторону.

Даже если все это воспринимать на полушутливый лад, то в серьезности дальнейшего трудно сомневаться.
На всю жизнь
Знакомиться с девушкой лучше всего на танцах. Здесь сама обстановка располагает увидеть, хорошенько разглядеть объект, достойный твоего обожания, представиться ему и тут же обнять за талию, не опасаясь при этом схлопотать по физиономии под эмоциональные возгласы: «Наглец! Да как вы смеете?!». Танцы тех лет, о которых идет речь, будь то вальс или танго, позволяли партнерам поговорить друг с другом, хоть бегло, но узнать, кто чем дышит, на что настроен, есть ли у них родственные взгляды, общие интересы. Но это в том случае, если для них танцы не просто развлечение, а возможность окончательно избавиться от одиночества.

Собравшись на танцы во Дворец горняков, Виктор Угаров был настроен решительно и серьезно. Им владело предчувствие, что именно сегодня, в этот вечер произойдет событие, которое повернет его жизнь в новое желанное русло. Идущие рядом заводские парни что-то спрашивали его, он что-то отвечал, но мысли были совсем об ином. Возможно, ему уже рисовался образ девушки, с которой вот-вот предстояло познакомиться, возможно, даже рождались, прокручивались в голове слова, с которыми он обратится к ней. Скорее всего, так оно и было. Ибо основательность характера, свойственная Угарову, непременно требует, чтобы важному для него действию предшествовала подготовка. Не столько внешняя, сколько внутренняя, невидимая стороннему глазу.

Дворец переливался огнями, еще издали слышалась мелодия духового оркестра. Виктор сразу оценил игру музыкантов. Танцевать под такую музыку одно удовольствие. И вообще все в этот вечер дышало во Дворце приподнятостью, красотой. По широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой, он с парнями поднялся на второй этаж. В просторном зале блестел паркет, кружились пары...

Виктору не терпелось слиться с танцующими, и он пригласил первую девушку, что оказалась рядом. Ни знакомиться, ни присматриваться к ней ему не хотелось. Та, ради которой он пришел сюда, была где-то рядом, с кем-то танцевала, и надо было как можно скорее найти ее. Его взгляд блуждал по залу, перескакивая с одной пары на другую, а ноги механически следовали ритму танца.

Он узнал ее сразу, хотя видел впервые, хотя лишь на какое-то мгновение мелькнул ее нежный профиль, ее голова в обрамлении длинной русой косы. Танцевала она легко и изящно и о чем-то весело переговаривалась с кавалером. Только присущая Виктору выдержка да еще деликатность не позволили ему сразу же рвануться к ней, оставив свою партнершу в середине зала. Он дождался конца танца, отвел девушку на место и только тогда, стараясь выглядеть спокойным и невозмутимым, отправился туда, где находилась Она.

Нина, которой едва минуло восемнадцать, не была обделена вниманием парней. А один из них, Андрей, рослый и добродушный, даже похаживал к ней домой, вел пространные разговоры о житье-бытье с ее матерью, Ефросинией Ивановной, и очень старался ей понравиться. Он, видимо, считал, что если добьется ее расположения, то и Нина, державшая его на солидной дистанции, может сдаться. Неизвестно, как бы дальше все разворачивалось, но тут перед Ниной нежданно-негаданно возник Виктор. И то, что имело для нее какое-то значение раньше, перестало существовать.

После короткой паузы вновь заиграла музыка.

– Разрешите? – он смотрел на нее так, как встречают рассвет: с улыбкой и надеждой. И у нее, казалось, паркет поплыл перед глазами. Хотя на самом деле, подчиняясь его руке, которая легла на ее талию, она вплыла в танец, словно в море, называемое судьбой.

– Чем занимаешься? Работать, наверное, приехал? – пригасив эмоции, спросила она первое, что пришло в голову

– Точно. После института на ваш реммехзавод. А ты… ты часто здесь бываешь?

– Нет, лишь иногда заглядываю с подругами.

Ему это понравилось. Хорошо танцует, но не завсегдатай клуба. Значит, достаточно скромна и без особых претензий.

Он всегда избегал серьезных объяснений с девушками. А тут его вдруг потянуло, да с такой силой, что ему уже и танцы стали помехой. Их возможности были для него временно исчерпаны. Не терпелось остаться с Ниной вдвоем, с глазу на глаз.

– Пойдем, поговорим, – сказал он.

– Но ведь еще танцы не закончились!

– Ничего, понадобится, вернемся. У меня к тебе серьезный разговор.

Они вышли из клуба. Вечер был безветренный и звездный. Дом Нины находился неподалеку. Подойдя к нему, они сели на скамейку.

Потом, не раз вспоминая об этом, Виктор будет думать, что впервые тогда он избрал такой короткий путь для столь важного, во многом определяющего его жизнь шага. А, может, все это было давным-давно предрешено на небесах и именно там, где весь он в желаниях, муках и радостях на виду, выделили ему безумно сжатые сроки? И кто знает, не уложись он в эти сроки, был бы у него еще хоть малейший шанс выстраивать будущее вместе с Ниной? Чем иначе, кроме этого, можно объяснить такое стремительное развитие действия, особенно если учитывать обстоятельность натуры нашего героя?

Прошло около часа со времени их знакомства, когда Виктор, присев рядом с Ниной на скамейку, спросил напрямик:

– Хочу на тебе жениться. Что скажешь?

– Так сразу? – удивилась она. – Такого не бывает. Да меня мать убьет.

– А ты пока не говори ей. Только учти: я гол как сокол. Вся моя поклажа – часы и фуражка.

– Если дойдет до этого, то я бесприданница.

– Ну и ладно, начнем с нуля. У тебя сколько классов?

– Семь.

– А собираешься учиться дальше?



– Я же работаю, в местной жилищной конторе.

– Ага, работаешь, значит. Хорошо. Меня не волнует, что ты бесприданница, но если мы поженимся, а я в этом почти не сомневаюсь, то ты должна учиться.


Читатель, наверное, помнит, что в свое время Угаров-старший нацеливал на учебу своего сына Виктора, который по причине военной поры и необходимости трудиться на три года прерывал учебу в школе. Теперь уже Виктор выступал в роли наставника Нины. Забегая вперед, следовало бы отметить, что и здесь поворот к учебе дал по-настоящему добрые плоды. Придет срок и читатель узнает об этом подробнее.

Нельзя сказать, что мать Нины, Ефросиния Ивановна, была в восторге от выбора дочери. Поначалу она не видела в нем того перспективного жениха, за которым ее дочь будет, как за каменной стеной. Живет в этом ужасном общежитии, одет, как попало, вон брюки на коленях светятся… Правда, с высшим образованием, инженер, говорят, головастый, но ведь в быту своя хватка нужна. Сама она была мастерицей на все руки, не чуралась любой работы, что ни сделает – залюбуешься. На ней дом держался, детей на ноги поставила. Теперь вот красавица-дочь собралась замуж. Ну что ж, думала Ефросиния Ивановна, она человек самостоятельный, не должна ошибиться. Так, впрочем, оно и вышло.

Благодаря Нине, работавшей в жилищно-коммунальной конторе, молодые получили комнату в двухэтажном деревянном финском доме, который скрипел под порывами ветра, навевая тоску. Ниной же был заказан в тамошнем первоклассном ателье костюм для Виктора, первый костюм в его жизни. С тех пор так, в основном, и повелось: бытовые, экономические вопросы, связанные с их семьей, решала обычно она. Да и в работе Нина Федоровна пойдет впоследствии по экономической стезе. И достигнет весьма впечатляющих результатов.

И все-таки вдали от родного города, от родителей Угаров чувствовал себя неуютно. Там прошли, пролетели его детство и юность, там, он знал, таится его будущее. Он и Нину приучал к мысли, что без киргизской столицы, столицы солн-ца и зелени, им никак не обойтись. Это главное место их обитания. Зарегистрировать свой брак они решили только во Фрунзе. Чтобы дочь Оленька стала коренной фрунзенкой, Виктор отправляет Нину рожать во Фрунзе. И едва у него самого появлялась малейшая возможность, он, как на праздник, едет, летит в свой город. Благо, билеты на поезд или самолет стоили тогда, в сущности, копейки.


Казалось бы, чего ему не хватает? И зарплата очень даже приличная. И перспективы служебного роста, каких мало где еще сыщешь. И жену здесь все устраивает, а, значит, семейный покой обеспечен. Но Угаров однолюб. Если он к чему-то или к кому-то прикипел сердцем, то это навсегда. Ничем не стронуть, не переманить. Даже если бы Караганда находилась на берегу Черного моря, его привязанность к Фрунзе вряд ли удалось бы поколебать.

Зато когда объект воспринимался им как нечто случайное, проходящее, то при расставании он и тени сожаления не испытывал. Так, в общем-то, получилось с ремонтно-механическим заводом, где он проработал два года – ровно столько, сколько положено было по институтскому распределению.

За эти годы, не перепрыгивая через ступени, Угаров прошел как бы естественный путь по карьерной лестнице – от мастера, старшего мастера, заместителя начальника цеха до начальника цеха. Каждую очередную должность он занимал не тогда, когда ему предлагали (вспомним, его еще в день приезда собирались назначить директором, однако он отказался), а лишь тогда, когда чувствовал, что полностью готов, созрел для этого.

Но чем выше он поднимался, тем больше чувствовал сопротивление. Сопротивление его подходу, его методам работы. Нет, руководство завода на него не давило, не покрикивало, наоборот, вроде бы, даже соглашалось с ним, но все его предложения, новации так или иначе уходили в песок. В лучшем случае, на нем самом все и заканчивалось.


Еще когда Угаров был заместителем, а начальником цеха оставался Раков, то он обратил внимание на весьма характерные эпизоды, происходящие на заводских планерках. До этого, видно, директор Грошников получал сверху по телефону или селектору команду ускорить выпуск определенной металлической конструкции. Теперь, в свою очередь, он расспрашивал Ракова, в каком состоянии этот заказ. Раков заводил глаза к потолку, будто бы проводя в уме какие-то чрезвычайно сложные расчеты, потом бодро отчитывался, что, дескать, заказ будет выполнен через неделю, но не хватает на сегодня таких-то деталей. И называл десять-пятнадцать наименований наиболее ходовых деталей, которые частенько использовались при изготовлении различных металлических конструкций. Грошников все это отмечал на бумажке, чтобы передать потом дальше, по конвейеру.

На самом деле картина была совершенно иная. В цехе и не приступали к исполнению этого заказа. Угаров возмущался, зачем Раков врет? Тот только посмеивался. Надо, мол, уметь блефовать, таким образом создается положительное мнение о цехе, выигрывается время, а там, если прижмут, можно снова свалить вину на поставщиков или заказчика. Да и вообще, говорил Раков, разве все упомнишь? Цех большой, заказов масса, а голова одна.

Угаров возмущался, доказывал, что вранье к добру не приведет, что необходимо наладить учет, но Раков отмахивался, ссылаясь на нехватку времени и прочая. Директора же идущее от начальников цехов вранье не то чтобы устраивало, но особо и не беспокоило. Он тоже врал и выкручивался. Пожалуй, только более изощренно. Потому как чем выше начальственный уровень, тем утонченней обманные ходы и правила игры в целом.

Став начальником цеха, Угаров решил поломать такую практику. Он завел толстые амбарные книги, куда записывал все, что делалось, что должно было делаться в цехе. По этим книгам можно было проследить и время поступление заказа, и прохождение его по всей производственной цепочке, и причины задержек на том или ином этапе. Заглянул в книгу – и получил исчерпывающую информацию.

Директору это новшество Угарова понравилось. Едва требовалось что-то уточнить по цеху, он просил: «Загляни-ка, пожалуйста, Виктор Иванович в свой талмуд». При случае он даже ставил его в пример начальникам других цехов. Но практически ничего не менялось. С учетом на заводе по-прежнему творилась чехарда. Всем было уже ясно, что так работать нельзя. Виктор по глазам видел: большинство понимает это, но поднапрячься, изменить положение не хотят.

Да и директор только внешне был к нему лоялен. На самом деле относился как к конкуренту, которого в любой момент могут поставить на его место. И был рад, когда Угаров решил уволиться в связи с переходом на работу в проектный институт «Карагандагипроуглемаш» – филиал московского института по проектированию машин для угольной промышленности.

Зачем нашему герою нужен был этот переход, если он всей душой рвался во Фрунзе? При существующем в то время положении управление «Карагандашахтострой», в чьем подчинении находился завод, вряд ли отпустило бы Угарова в Киргизию, поскольку считало его очень уж перспективным. Вот он и вынужден был сделать ход конем, чтобы безболезненно проделать эту операцию с переездом, проработав всего полгода в институте другого ведомства.

В институте Виктор ничего не скрывал. Да, он готов трудиться рядовым конструктором, но не более полугода. Если такие условия здесь приемлемы, пусть загружают его по самую макушку, он с удовольствием будет пахать. Ему поручили заняться проектом модели, разработка и внедрение которой рассчитаны обычно на полтора-два года. Он уложился в обозначенный им самим срок.

И вскоре после успешного испытания модели на шахте благополучно отбыл с женой и дочкой во Фрунзе. Уезжал в Караганду один, а возвращался вон с каким пополнением. Это придавало особый смысл его карагандинскому периоду.

К середине пятидесятых годов во всех союзных республиках СССР были образованы Совнархозы, которые сосредоточили в своих руках руководство народным хозяйством соответствующих регионов. По мысли их создателей, они должны были заниматься масштабными, комплексными проблемами развития народного хозяйства. Но опыт показывает, что любой руководящий орган прежде всего проявляет интерес к расстановке кадров, ибо это является наиболее видной, заметной стороной его деятельности, ибо это во многом определяет степень его влияния на жизнь общества.

Конечно, у партийных комитетов – самой сильной структуры того периода – воспитание и расстановка руководящих кадров стояли во главе угла, и никто не мог позариться, покуситься на их трудный, но так вкусно пахнущий хлеб. Впрочем, кадры бывают разного уровня. Так что показать себя на этом поприще могли многие органы власти. В том числе и совнархозы. Киргизский Совнархоз, например, взял на себя функцию по направлению инженеров в промышленность республики. Выпускники технических вузов, даже имеющие стаж работы по специальности и желающие устроиться на завод или фабрику, не могли миновать это внушительное трехэтажное здание на углу улиц Сталина (ныне проспект Чуй) и Краснооктябрьской (Тыныстанова). Не миновал его и Виктор Угаров.

Чиновник, который с ним беседовал, запомнился ему по двум причинам. Во-первых, потому что у него фамилия была Чехов, как у одного из любимейших писателей Виктора, а, во-вторых, потому что спустя несколько лет проходил по громкому делу «трикотажников» и был приговорен к расстрелу. Этот чиновник всячески уламывал Угарова поработать в Совнархозе. Отсюда, по его словам, выходят директорами, главными инженерами крупных предприятий. У сов-нархозовцев, дескать, все на виду. Да и они сами тоже. Выбор здесь делается без промашки.

Но Виктора не привлекала работа госслужащего. Даже в столь солидной конторе, где, помимо всего прочего, сравнительно легко решался сложнейший вопрос тех лет – квартирный. Вопрос, безусловно, волновавший молодую чету Угаровых. Но и это не могло переломить его желание вернуться на завод имени Ленина. Причем, не куда-нибудь, а именно в седьмой цех, откуда он уезжал учиться в Тульский институт. И не кем-нибудь, а мастером, только мастером.

Два месяца в Совнархозе тянули, надеясь, видимо, что Угаров одумается. Зря тянули. Он твердо стоял на своем. Кабинетного работника из него не получится. Как паруснику необходим ветер, так и ему требуется живая заводская жизнь, где он чувствует истинное движение, где и плечи расправляются, и походка становится иной, и мысль начинает крутиться в нужном направлении.

В общем, поморочили ему голову, но просьбу выполнили, направив мастером в седьмой цех инструментального.

Начальника цеха Ратинова Михаила Ильича Угаров и по сей день вспоминает с благодарностью. Без высшего образования, но талант. Вот уж кто разбирался в тонкостях промышленного производства, превосходно умел управлять им! Если на Федоровском заводе Угаров воочию увидел, как нельзя работать, то здесь Ратинов учил его настоящему управленческому искусству, без которого производство обречено на прозябание.

За восемь лет, что Виктора не было в цехе, его товарищи по бригаде, слесари, тоже не дремали. В своем деле они стали настоящими академиками. Когда Виктор пришел, они занимались сборкой роторных линий для изготовления патронов. Заработок у них высокий, получали больше, чем директор завода Соломко. И, конечно, не сравнить с заработком мастера. Посматривали на него с улыбкой: «Зачем кончал институт?». И с ехидцей: «Интересно, кто ты теперь для нас будешь – Витек, как прежде, или Виктор Иванович?». Через две недели они уже сами, ничуть не сомневаясь в правомерности, называли его по имени-отчеству.

При начислении зарплаты он, как мастер, скрупулезно учитывал работу каждого – и по времени, и по качеству труда, а не только по разряду и проценту выполнения плана. Причем, делал это открыто, чтобы каждый знал, в чем он проштрафился. Это вызывало уважение рабочих. Они быстро поняли, что не все так просто, что и мастером можно быть разным. «У, Виктор Иванович, ты, оказывается, не зря учился!» – заключили они.

Понимали это не только рабочие. Слава Богу, наверху тоже далеко не всегда сидят дураки, карьеристы и прочие. И когда Угаров, вернувшись после учебы в институте и работы в Караганде, стал показывать себя в новом качестве, ему уже не давали подолгу задерживаться на одном месте. Хоть Фрунзенский завод имени Ленина по всем параметрам был не чета Федоровскому ремонтно-механическому, а порядка на два выше, здесь толковые работники тоже были в чести и определенном дефиците. Их умели разглядеть, их умели оценить.

Спустя полгода после прихода на завод мастером Угарова назначили старшим мастером, не успел оглянуться – заместителем начальника цеха по выпуску роторных линий, еще года через полтора – первым заместителем начальника и главным технологом самого крупного инструментального цеха, потом начальником цеха по производству электротельферов. И все это – за неполные пять лет. И все это – на ведущем промышленном предприятии Киргизии. А в 1963 году, как уже писалось, Виктор Иванович Угаров был назначен директором Фрунзенского завода физических приборов.



1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

  • На всю жизнь