Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Иван Ефремов Лезвие бритвы Пролог




страница18/27
Дата21.07.2017
Размер7.55 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   27
Глава 6
   Сады Кашмира

   Даярам лежал на чем-то необычно мягком, с повязкой на глазах. Он протянул руку, чтобы сорвать ее, но кто-то ласково удержал его:


   – Подожди, Даярам, скоро наступят сумерки, и тогда тебе можно будет смотреть. А пока поешь.
   Подали чашку сливок, показавшихся невыразимо вкусными. Живой голос учителя рядом, удобство ложа – какое блаженство! Но сомнение все же не давало покоя Даяраму.
   – Учитель, как же я ничего не слышал и не чувствовал, когда меня освобождали? Или я, – в страшной тревоге Рамамурти сел, – я сплю?
   – Ты не спишь сейчас, но когда мы открывали темницу, я погрузил тебя в Йога-Нидру – глубочайший сон без видений. Потрясение могло оказаться слишком большим!
   – Сколько же я пробыл в подземелье, гуру?
   – Двадцать восемь дней.
   – Только всего? Я был твердо убежден, что пробыл во тьме не меньше года! Ты услышал мой призыв, учитель! – со слезами благодарности прошептал Даярам.
   – Срок твоего испытания был определен мной в месяц, так что осталось совсем немного. Но ты сумел передать мне свои чувства, достигнув, как видишь, большой силы. Правда, ты сделал это в великом порыве любви, а не сосредоточением освобождения. Потому твое достижение было лишь мгновенным, а затем ушло безвозвратно. Но не волнуйся, два дня тебе надо провести в келье, привыкая к миру.
   – Два дня! – вскричал Даярам, приподнимаясь.
   Он не видел нахмурившегося лица Витаркананды, но по долгому молчанию, сопровождавшемуся размеренным дыханием, понял, что тот размышляет.
   – Учитель, – робко начал он, но гуру нажатием руки на грудь приказал ему лежать, поднялся и вышел.
   Бесконечно много времени лежал Даярам, но что значило это ожидание в сравнении с безнадежным полубытием во мраке!
   Незаметно Витаркананда снова появился в комнате. Приложив к губам Даярама небольшую чашку, он приказал выпить и лежать, не двигаясь и не разговаривая. Вяжущее, густое и сладковатое питье вызвало мучительное чувство жара, покалывания, необъяснимого стеснения, которое распространилось из-под ребер по всему телу. Невольный стон вырвался из стиснутых челюстей Даярама.
   – Что это за средство? – едва спросил он.
   – Всего лишь настойка одного гималайского кустарника, известная уже много веков в книге тибетской медицины Жуд-Ши, которая всего лишь перевод вашей Аюр-Веды, – сказал гуру, пристально следя за поведением ученика. – Хорошо! – одобрил гуру. – Теперь это.
   Одна за другой в рот художника были положены две пилюли, и он запил их молоком. Жгучее стеснение прошло, в теле появилась небывалая энергия, голова стала ясной и холодной. Гуру положил руку на сердце Даярама, приказал плотно зажмурить глаза и сорвал повязку. Свет пробился сквозь веки, вызвав ощущение удара.
   – Встань, открой глаза! – послышался голос учителя.
   Даярам поспешно привстал, в самый мозг его ворвался невыносимый свет. Он успел увидеть бороду учителя, стену комнаты и свалился ничком в сильнейшем головокружении. Витаркананда сидел около постели, оглаживая длинную бороду. Даярам сел и стал впивать в себя чудесный свет полутемной комнаты. Он видел, теперь уже не было сомнения, он вернулся в мир видимых вещей!
   Профессор наблюдал за ним, доброжелательный и спокойный.
   – Теперь ты видишь сам, что подземелье назначено для души туповатой и апатичной, чтобы сделать ее более чуткой и тонкой. А у таких, как ты, вынуть чувство красоты мира – значило бы опустошить душу. Продолжительное пребывание во мраке убило бы твое «я». Слишком мала бы оказалась ступень самосовершенствования и слишком дорогой цена, какой она была бы достигнута. Теперь ты знаешь, что твоя дорога ведет в мир людей, прекрасный и страдающий, светлый и темный, радостный и несчастный.
   Служи ему силой таланта, бескорыстно и беззаветно, не давая властвовать над собой злобе, зависти и жадности, но помни, что слепая доброта может причинить немало плохого. Знай, кому и зачем ты делаешь добро!
   Помни, что я тебе говорил о порогах. Никогда не переступай их, ни порога бессмысленности, ни познания, которое превращается в тупое нагромождение фактов, ни других порогов, которые мы часто переступаем в обычной жизни, гонясь за дешевкой, едой, пошлым удовольствием смеха, бесполезной умственной игры и так далее. Тебе следует особо опасаться порога низкой чувственности. – Художник слушал учителя, склонив голову, как древний герой, готовившийся к подвигу, внимал бы своему посвящению. Витаркананда угадал мысли Даярама. – Самый великий подвиг искусства – вырвать прекрасное из жизни, подчас враждебной, хмурой и некрасивой, вложить гигантский труд в создание подлинной, безусловной, каждому понятной, каждого возвышающей красоты. Мало этого, тебе придется бороться со все распространяющимся влиянием бездельников, думающих ловким трюком, фокусом, удивляющей безвкусных глупцов выдумкой подменить настоящее искусство. Они будут отвергать твои искания, глумиться над твоим идеалом. Сами неспособные на подвижнический труд настоящего художника, они будут каждый найденный ими прием, отдельное сочетание двух красок, набор мазков или удачно найденную светотень объявлять открытием, называть элементом мира, не понимая, что в нашем ощущении природы и жизни нет ничего простого. Что везде и во всем – сложнейший узор ткани Майи, что наше чувство красоты уходит в глубину сотен прошедших тысячелетий, в которых формировалась душа человека! Отразить эту сложность может лишь подлинное искусство через великий труд. Ты должен идти в мир не только как творец, но и воин… Но я еще скажу тебе свое напутствие, а сейчас лежи, думай, возвращайся к жизни.
   Витаркананда удалился, отдернув занавесь. Оконная прорезь в толстой стене открывала вид на склоны ущелья. Закатные тени превратили их в синие стены с красно-золотыми ребрами скал. Острые, как зубья, синие пики вонзались в палевое сияющее небо.
   Даярам встал, обошел келью – большую комнату с двумя мягкими сиденьями, занавесью, низким столом, заваленным связками рукописных листов, стянутых желтыми шелковыми шнурами и потемневшими дощечками. Витаркананда уложил его в собственном жилье. Легкие шаги гуру прервали мысли Даярама.
   – Скоро стемнеет, и мы выйдем с тобой на верх башни, где ты займешься дыхательными упражнениями.
   – Я уже могу. Силы вернулись, под сердцем нет пустоты, и голова не кружится, – бодро откликнулся Даярам.
   – Пока не стемнеет – нельзя. Твое слишком скорое освобождение подрывает веру в могущество древнего испытания. Я обещал нашим хозяевам, что тебя в монастыре никто не увидит. На рассвете две быстрые лошади с проводником будут ждать тебя внизу у реки, где мы видели респов. Ты дойдешь туда один, и вы перевалите через Ладакхский хребет в долину Инда. Проводник знает, где выйти на сринагарскую дорогу западнее Леха. Там расположился лагерь геологической экспедиции. У них есть геликоптер. За хорошую цену летающее железо доставит тебя если не в Сринагар, то до автомобильной дороги… Ты хочешь сказать?
   – Да, учитель! – Даярам потупился.
   – Знаю о чем. Но об этом после. Расставаясь с тобой, на этот раз надолго, я должен передать тебе то, что поможет и в твоей работе, и в пути к ней, твоей Тиллоттаме. Не бойся страдания. Ты обладаешь сильной душой, а потому и страдаешь сильнее других и стараешься всячески избежать этого. Но страдание ведет к высотам, и весь мир благодаря ему становится лучше. Только, как и все в жизни, страдание должно иметь меру, иначе оно обратится гибелью души и станет источником зла. Сейчас нет меры страдания в этом мире, – Витаркананда показал на хребет, заслонивший долину Инда, и сложил обе руки чашей, – если бы я зачерпнул чувства живущих в той долине людей, то поднял бы к небу полную чашу человеческого горя. Если бы учесть и сложить горести и радости всего человечества, то получился бы итог настолько печальный, что ты, молодой, сильный, даже не смог бы в него поверить!
   Женщины всегда страдали больше мужчин. С тех пор как военные государства одержали верх над всеми другими формами общества, женщину лицемерно славили, а на деле гнали, презирали и угнетали, хотя бы за то, что она лучше, нежнее и открыта природе больше мужчины.
   Мы возмущаемся позорными для христианской религии временами европейского Средневековья, когда женщин мучили ужасными пытками и жгли на кострах, называя ведьмами. Но у нас самих, в нашей собственной истории, разве не было страшного обычая топить новорожденных девочек в Ганге? Да, это так, не ужасайся, Даярам! Ты сам уже постиг, что прошлое непоправимо, его можно лишь забыть, понять, но слова о прощении здесь лишь пустой звук, ибо над Кармой не властны даже высшие боги, и что вошло в мировой механизм судьбы и воздаяния, не может быть вынуто оттуда. А чем лучше европейских костров наше Сати? В древних легендах воспета любовь женщин, покончивших с собой на костре мужа – немногих настолько храбрых, фанатичных или обезумевших от горя, что они решились на столь ужасную гибель, оставив детей и родных, вместо того чтобы нести через жизнь память любимого. Случаи эти польстили ревнивому чувству собственников, никак не мирившихся с мыслью оставить принадлежавших им красавиц жить после себя, чтобы они любили еще кого-то. Только так, Даярам, других чувств тут не было!
   И во время мусульманского завоевания Индии, после того как тысячи героинь покончили с собой, бросаясь в пламя горевших, осажденных городов, чтобы не достаться победителю, Сати вошло в обычай. Сначала это была мода, установленная принцами крови, магараджами, потом распространившаяся как признак хорошего тона на другие касты и слои населения от брахманов до шудр. И как всегда и везде, чтобы оправдать зверский обычай и доказать его древнее происхождение из Вед, нашлись «ученые» фальсификаторы. Неведомый негодяй изменил всего две буквы санскритского слова и обрек на огонь несчетное число невинных женщин. Там, где в Ведах сказано было, что на похоронах мужа жена должна идти во главе, впереди – «агре», он изменил на «агни» – огонь!
   Иногда мне кажется, что человечество забыло с тех самых пор, как кончился матриархат и поклонение женщине-матери, что она не только возлюбленная, не только мать, рождающая ребенка! Она воспитательница человека, ребенка и мужчины тоже. Вспомни о глубине «медного кувшина», и станет ясно, что воспитать человека – это главная задача для всего будущего Земли, более важная, чем достижение материального благополучия. И в этой задаче красота – одна из главных сил, если только люди научатся правильно понимать и ценить ее, также и пользоваться ею. Вот почему я хочу всячески помочь тебе – ты сначала будешь бороться против тех, кто опорочивает и принижает красоту, а после – создавать ее для всех и для будущего.
   Он положил обе руки на плечи Даярама.
   – Поэтому ты должен принять мою помощь, не отказываться из лишней гордости или стыда. Ты сейчас вступаешь в нижний мир, где одной душевной силы, как бы она ни была велика, тебе будет недостаточно!
   С этими словами Витаркананда вытащил из угла маленький деревянный сундук, раскрыл его и взял большую пачку денег.
   – Вот!
   – Учитель!
   – Это дар людей, благожелательный к тебе и твоему делу. Возьми! Ты снова подумал только о себе, – упрекнул его Витаркананда, вручив деньги. – А если ее судьба станет в зависимость от того, взял или не взял ты эту горсть бумаги? Без этой женщины тебе нет дороги, не забывай никогда закона двойственности, всесильного в этом мире, помни о смятениях чувств, плутающих между животным телом и человеческой душой! Ты и Тиллоттама – ибо все по-настоящему любящие стремятся слиться воедино – неизбежно будете двумя сторонами этого единства. Чем теснее вы будете сливаться, тем резче будут противоположности, проявляющиеся в вас. Не удивляйся этому, не пугайся, не давай овладевать собой этим разделяющим вас порывам. Девушка полюбит тебя. Неизбежно и естественно она захочет быть твоей со всей силой своей горячей, открытой души. Что будешь ты тогда делать, если с новой яростью оживут демоны? Тиллоттама ничем не сможет помочь тебе. Чем сильнее будет ее стремление принадлежать тебе, тем больше тебе будет казаться, что она лишь вспоминает прошлое.
   – Это правда, учитель! – с отчаянием вскричал художник. – Что же делать? Помоги!
   Глубокие глаза гуру загорелись несвойственным ему угрюмым огнем.
   – Черная магия не сказка, она действительно существует. Конечно, это не какие-то оккультные заклинания и зелья, а не что иное, как сила злобной и нечистой души, подчиняющая более слабых. И ей противостоит белая магия добрых мыслей, чистых желаний, помощи и любви. Если в этом человек по-настоящему силен, то ему покорятся другие, и вокруг него будет атмосфера доброго покоя, отражающая и подавляющая злые силы недобрых людей. Когда-нибудь все люди поймут это и начнут без суеверия борьбу с «черной магией» – проявлением темных сил человеческой психики! А я советую тебе сделать это сейчас и прежде всего побороть то, что появляется в тебе самом. Я уже сказал: тебе придется идти путем Тантр. Но пойдем же на башню, под звезды.
   В последний раз под зеленым ночным небом Малого Тибета Рамамурти принимал различные позы, расправляя грудь и медленно вдыхая и выдыхая чистейший воздух горных высот. Почувствовав новый прилив сил, он уселся у ног гуру, и тот рассказывал ему о сущности Тантр в их первоначальном значении, не искаженном магическими обрядами и ложными ритуалами разврата и пьянства.
   Возникшее в первых веках до нашей эры, то есть около двух тысячелетий тому назад из культа Деви – богини-матери, учение Тантр – древнейшая философия дравидов Индии – гласило, что Веды были составлены в незапамятные времена, когда люди были совсем иными, более добродетельными и более стойкими. В настоящее время, которое называется Кали-югой, эпохой зла или демона Кали, люди другие, хуже праотцов. Они стремятся к злу и отвергают добро, обнаруживая ненасытную жажду наслаждений.
   В результате зло в мире неизбежно нарастает, нации затевают войну против других наций, дружба превращается во взаимную эксплуатацию, и плотская страсть – это единственное, что связывает мужчин и женщин.
   Тантры говорят, что есть предначертание судьбы в таком состоянии мира. Люди пали так низко, что уже неспособны понять свое падение, не могут увидеть путь к спасению. Поэтому задача Тантр – сделать религиозный культ привлекательным для людей через пять элементов (таттв), иначе называемых «Пять М». Как яд, могущий убить человека, превращается в лекарство в руках врача, так, предавшись всем плотским удовольствиям под умелым руководством гуру, человек излечивается от них. Но так же, как при употреблении яда малейшая ошибка ведет к смерти, и на пути Тантр очень легко погибнуть.
   Таковы основные положения Тантр, вокруг которых за тысячелетия сплелись различные обряды, магические ритуалы и подчас просто секретные пьянства и оргии, прикрытые мистическим туманом. И тут глупая утрировка выхолостила здравую мысль, оставив лишь форму, оправдывающую самые примитивные пороки и пошлые удовольствия, отвратившие многих индийцев, кто пытался найти в них откровения.
   Витаркананда сделал долгую паузу. Сдвинув брови и поглаживая бороду, он печально глядел перед собой, как будто неизбежное вырождение мудрости и искажение религиозных культов глубоко удручили его.
   – И все же тантрические учения принесли немало пользы, – вдруг снова заговорил гуру, – они были самыми яростными противниками Сати. Причинение того или другого ущерба женщине рассматривалось как наихудшее зло.
   Тантры поощряли вторичное замужество вдов, настаивали на праве развода с импотентными мужьями и запрещали рассматривать женщину как предмет только плотского удовольствия.
   Для познания же самого человека Тантры сделали огромный шаг вперед, признавая существование в его теле огромных дремлющих сил, присущих человеку, а не даваемых ему свыше божеством. Шакти – энергия природы и пробуждение ее – ведет к тому, что у человека появляются громадные силы и способности. В этом тантрические учения смыкаются с хатха-йогой, которая отсюда и вышла. После того как ты дойдешь до третьей ступени посвящения на пути Тантр, ты примешь участие в обряде Шри-Чакра – отрешенном от всего поклонения Шакти в образе обнаженной женщины.
   – Я видел такой образ, учитель. И знаю теперь, что могу уже сейчас участвовать в Шри-Чакра.
   – Это та, твоя Тиллоттама?
   – О, если бы моя! – неистово вырвалось у Даярама.
   – Вот в этом и есть главная опасность! Ты не готов!
   Даярам виновато опустил голову. Йог улыбнулся:
   – Я хочу обратить твое внимание на одно место из Рудраямала-Тантра, где говорится: «Там, где есть мирское наслаждение, нет освобождения, где есть освобождение – нет мирского наслаждения. Но для великолепных поклонников той формы Шакти, которая называется Шри-Сундари (священная красота), и наслаждение и освобождение находятся между их сложенных ладоней…»
   – Как это прекрасно, учитель! – не выдержал Даярам.
   – Вот почему я говорю с тобой о тантризме – ради одной этой мантры! Здесь есть все – тебе, художнику, для которого и смысл и наслаждение в жизни – красота. Но не думай напрасно, что путь твой будет легок и прост. Как всякий прямой путь, он труден и опасен.
   – Опасен? Почему же, учитель?
   – Потому что, погрузившись в чувства, развивая и утончая их до крайних пределов остроты, надо остаться господином над ними. Иначе безумие, разложение и развал души. Надо пройти по лезвию меча над пропастью, наполненной грозными призраками!
   – Но смогу ли одолеть этот путь, учитель? Я, обыкновенный человек обычной судьбы?
   – Ты, как художник, неспособен отречься от мира настолько, чтобы обращаться к абсолютному богу. Но ты можешь достигнуть самых высших степеней познания через женское воплощение души природы – Шакти, конкретную, осязаемую. Два стержня скрепляют твою душу – любовь и стремление к красоте. А так как для тебя твоя любовь еще и олицетворение всего величия красоты, то ты хорошо вооружен. Ты слышал что-либо о Шораши-Пуджа – поклонении женщине?
   Художник только беспомощно улыбнулся, и гуру объяснил ему сущность тантрического обряда – очищения красотой и любовью.
   – Только помни, – закончил Витаркананда, – Шораши-Пуджа можно повторять не один раз. Но если во время обряда ты упадешь с лезвия ножа, то будешь отдан на растерзание безумию чувств. Человек потерял много силы и выносливости, перестав быть животным и начав руководиться разумными побуждениями. В первобытной жизни и отборе наши предки накопили очень много энергии, частично еще сохранившейся в организме, но в обычных условиях остающейся без употребления. Эта огромная мощь называется Кундалини и хранится в основании позвоночника в яйцевидной капсуле «Канда», в виде змеи, свернувшейся кольцами в три с половиной оборота. Три кольца змеи – три состояния энергии: положительная, отрицательная и нейтральная. Добавочные пол-оборота означают, что змеиная сила всегда готова перейти из латентного состояния в динамическое.
   С незапамятных времен змея – это символ пола. Действительно, Кундалини тесно связана с половым влечением, возникающим из потока змеиной силы. Тантры учат пробуждению Кундалини через половое соединение. Путь йоги диаметрально противоположен. Она учит, что половое влечение должно быть подавлено до полнейшего отрицания физической любви. Через это давление на Кундалини будет настолько сильным, что змеиная сила пробудится. И то и другое направление – небезопасно. Каждое учение – лишь половина единого целого, когда змея становится символом мудрости. Подлинное высвобождение Кундалини происходит лишь через разум, но этот путь лишь для особо одаренных, путь Раджа-йоги.
   Древние йогины через Раджа-йогу добыли поразительное знание человеческого организма. Они внутренне «видели» и «чувствовали» все главные кровеносные сосуды, лимфатические пути и нервы. Они открыли существование «Нади», или психических каналов, через которые проявляется Кундалини. Они открыли жизненно важные нервные центры, или чакрамы, с очень древних времен и, верные духу нашего народа, использовали их для подъема духовных сил человека.
   Буддийские странствующие монахи, которым вера запрещала носить оружие, использовали знание чакрамов для самозащиты. Японцы, получив это знание через Китай, применили его для власти. Семь смертоносных, парализующих или болевых «точек нажима», в точности соответствующих индийским чакрамам, изучаются в Атемиваса – секретной части дзюдо. Когда освобождаемая Кундалини поднимется от крестца по всем чакрамам и достигнет седьмого Центра Тысячи Лепестков, смыкаются женская и мужская ее половина и возникает сверхсознание, превращающее искателя в самого могущественного из йогов – Раджа-йога.
   Я думаю, что тебе, как художнику, возможен лишь путь Тантры. Однако помни, что Кундалини свернулась подобно пружине и змея всегда готова к укусу. Она уже отравила тебя ужасной ревностью, и можешь пострадать еще хуже, лишившись рассудка. Расскажи ей все, ничего не скрывая. Тогда она будет тебе верной помощницей. Помни!
   Затем, после недолгого молчания, Витаркананда встал.
   – Пора. Спи крепко, – он коснулся пальцами поднятого к нему лба Даярама, – я поясню нашим гостеприимным хозяевам, что твой отъезд без благодарности – жизненная необходимость, а не нарушение правил почтения и признательности. Простимся надолго, и мне грустно. Могуча сила привязанности души к душе.

– Учитель, – горестно прошептал Даярам, чувствуя, как стеснилось сердце. Только сейчас он понял, как велика его любовь и преклонение перед этим безгранично добрым, умным и скромным человеком. Его превосходство никогда не подавляло художника, и ничего, кроме чистой доброжелательности, не исходило от этого мудрейшего из всех известных Даяраму людей.


   – Не огорчайся, так нужно нам обоим. Иногда, может быть, я буду с тобой, буду смотреть на тебя издалека, помогать доброй мыслью. Помни, сын мой, в особенности для Тантры, где действия наши не полностью подвластны сознанию, что мысли добрые и злые, гнусные и чистые имеют свою собственную жизнь и назначение. Раз рожденные, они вливаются в общий поток действий, определяющих Карму – твою собственную, других людей, даже всего народа. Поэтому держи их крепко, не давай цвести недостойным думам. Прощай!
   Художник в последний раз увидел под нависшими бровями почти круглые глаза Витаркананды, тонкий горбатый нос, длинную седую бороду, скулы, резко очерченные запавшими щеками. Даярам добрел до указанной ему кельи в нижнем этаже башни, рухнул на постель. Прошла, казалось, всего секунда, а его уже тряс за плечо незнакомый монах. Даярам спустился в ущелье, и, когда повернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на монастырь, было уже поздно – он исчез за поворотом каменного обрыва.
   Даярам с проводником принялись подниматься на перевал, сопровождаемые криками хищных птиц. Прошли тягостные дни роковой ошибки отстранения от мира. Возвращение в самую гущу человеческих забот и тревог, ожиданий и расчета заставляло действовать быстро и непреклонно. Удивляясь себе, художник чувствовал, что переполнен энергией и силой. После первого перевала они поднялись на второй, а к ночи ноги усталых лошадей ступили на широкое плоскогорье, поросшее серой пахучей полынью и обрамленное желтыми обрывами. Путники взобрались на холм, где торчали каменные плиты. Все плоскогорье, залитое лучами низкого солнца, превратилось в поляну светлого золота. С юга ее ограждала красно-фиолетовая стена обрывов, а за ней высились горы, одетые синей дымкой. Ближние холмы приняли цвет темного ультрамарина и в отдалении казались лиловыми. Дальше, к югу, гряда за грядой, они светлели. Все более радостна, ярка и чиста была их синяя окраска. Мягкие, округленные вершины напоминали волны воздушной ткани. Эти горные цепи уже приближались к родине. Синяя страна ласково звала к себе, и радость пришла к Даяраму. Не та холодная и бодрая, что рождалась при созерцании снежного великолепия Гималаев, а другая, слегка печальная, что возникает при встрече с живым и прекрасным, бессознательно отражая неизбежную утрату. Разве это не само покрывало Майи? Внизу темное, непроницаемое, а дальше и выше все голубее, прозрачнее и легче эта ткань, сливающаяся с бездонным небом.
   – Хорошо! – не то подумал, не то почувствовал Даярам. – Все будет хорошо!
   На следующий день они ехали только вниз, к Инду, около двадцати миль. Теплее становился воздух, приветливее покрытые растительностью долины, слабее ветер.
   Начальник геологического отряда был удивлен появлением молодого индийца в тибетской одежде, который на его «джухле!» – ладакхское приветствие – ответил на великолепном хинди. На счастье Даярама, начальника вызывали в Сринагар, геликоптер шел полупустым, и художнику не потребовалось подкреплять свою просьбу деньгами. Отпустив проводника с лошадью, Даярам переночевал в лагере, а утром странная насекомоподобная машина завертела огромными лопастями винтов, повисла над Индом и неторопливо двинулась через широкое ущелье к юго-западу. Как во сне, смотрел Рамамурти через прозрачный купол в передней части кабины на проплывавшие внизу пенящиеся потоки, глыбы камней, остро-зубчатые гряды скал, леса деодаров – гималайских кедров. В глубоких ущельях машину обступали грозные стены и осыпи круч, порывы ветра раскачивали геликоптер, угрожая разбить его о скалы. На тонких распорках под корпусом медленно вертелись колеса. Пожалуй, это зрелище беспомощно вертящихся в высоте колес было самым неприятным.
   Машина опустилась в аэропорту, у подножия хребта Пир-Панджал, в шести милях от города. Первая победа! Двое суток вместо возможных двух недель! Но в этом еще не было заслуги – пока его вела помощь гуру. Отсюда он начнет действовать самостоятельно…
   Прежде всего магазин одежды, хорошая баня после тибетского воздержания. И – на почтамт, может быть, пришел, наконец, ответ Анарендры?
   Ответ пришел – почти месяц пролежало толстое авиаписьмо. Значит, оно было уже в пути, когда он упросил гуру заключить себя в темницу. Какой же тупой и упрямый глупец!
   Даярам разорвал конверт, и тут внезапная мысль заставила его замереть на месте. А что, если сейчас все его мечты будут убиты?..
   – Я совсем не узнал вас в европейской одежде, – услышал он знакомый голос. Начальник геологов стоял неподалеку с молодым светловолосым и голубоглазым европейцем в костюме из тонкой материи, «слишком легком для Кашмира», подумал Рамамурти, который, несмотря на свою тибетскую закалку, позаботился о более плотном одеянии.
   Еще во время пребывания Даярама в лагере геологов начальник проникся симпатией к молодому художнику, а совместное восхищение природой Кашмира во время полета еще больше сблизило их. Наблюдательный инженер заметил распечатанный конверт в руке Даярама и прочитал волнение в его лице.
   – Простите, я помешал вам! Но мы еще увидимся – дороги путешественников обязательно пересекутся. Пойдемте, господин… – Даярам не разобрал трудной иностранной фамилии.
   Письмо начиналось с упрека. Анарендра считал, что если бы Даярам сразу рассказал ему все, то они в первый же вечер освободили бы Тиллоттаму. Анарендра подробно писал, как происходили киносъемки в княжестве Рева. Старый дворец в Говиндархе, где магараджа поселил пойманных им белых тигров, стал местом действия второй части фильма. Похищенная из храма (то есть из Кхаджурахо) девадаси (то есть Тиллоттама) отвезена принцем в свой старый дворец, охраняемый тиграми. Девадаси делает попытку к бегству и едва не погибает, но факир (то есть Анарендра) спасает девушку. Анарендра писал, что Тиллоттама удивляла его, лишенного страха хатха-йога, своим редким мужеством, пока он не понял, что с девушкой неладно. Был момент, когда по ходу действия девадаси бежит по стене, ограждающей внутренний двор, населенный тиграми. Она остановилась на стене, слегка пошатнулась, изображая потерю равновесия и испуг. Съемочная камера яростно застрекотала. Шедший по стене навстречу Тиллоттаме Анарендра увидел, что она не побежала дальше, а продолжала стоять как бы в задумчивости, не слыша сердитой команды режиссера. Огромный тигр, чисто-белый, с густо-черными полосами, встал прямо под Тиллоттамой, высоко приподнялся на передних лапах и вытянул вверх шею. Его ярко-голубые глаза неотрывно следили за ней, склонявшейся к нему, протянув руку. Испуганный режиссер умолк, но кинооператор продолжал снимать неожиданное развитие сцены. Тигр раскрыл пасть, обнажив острые восьмисантиметровые клыки, прижал уши и присел. Его голова сверху показалась Анарендре плоской и широкой, как у змеи, а глаза, исподлобья уставленные на актрису, за секунду до того презрительные и испытующие, стали темнеть, наливаясь злобой. Тиллоттама пошатнулась. Анарендра понял, что еще секунда – и тигр прыгнет так высоко, что достанет ее, или она сама соскочит к нему со стены. Анарендра молнией ринулся вперед, схватил артистку, промчался по стене и спустился по короткой лестнице в тень смоковницы, росшей в углу нижнего двора.
   На пленке вся сцена получилась великолепной, и режиссер отказался от дублирования. Он долго объяснял что-то продюсеру, который приехал сюда вместе с экспедицией. Как только «факиры» выполнили свои роли, продюсер самолично рассчитался с ними, рассыпаясь в благодарностях, и предоставил автомобиль до Аллахабада.
   Анарендра не подозревал, что в это время избитый Даярам лежал на больничной койке в том же городе.
   Вернувшись домой и получив письмо Даярама, Анарендра немедленно навел справки через банк, обслуживавший компанию «Орфей», как называлась сомнительная фирма продюсера. Господин Трейзиш путешествовал со съемочной экспедицией в Аджанту и Эллору, после этого уехал в Бомбей, а сейчас отдыхает в Лонавле – курортном месте недалеко от Бомбея, где банк оплатил ему аренду на два месяца. Анарендра поручил своим друзьям в Бомбее проследить за продюсером.
   Анарендра ожидал только телеграммы от Даярама, чтобы выехать в Бомбей или другое место, где Рамамурти назначит ему встречу. И телеграмма полетела в Нью-Дели, уведомляя Анарендру, что Рамамурти явится с первым же самолетом из Сринагара, что надо заказать два места на Бомбей, что, сверх ожидания, деньги у Даярама есть. Едва сдав телеграмму, художник выбежал из почтамта и опрометью понесся в агентство воздушных сообщений. Ему повезло захватить билет, от которого только что отказался один военный, но это был самолет, отлетавший послезавтра утром. Больше суток ожидания! А Тиллоттама, если в самом деле она не хочет больше жить… Если она поверила в свободу, в доброту и рыцарство в последний раз? И обманулась – откуда она знает, что случилось с ним? О боги, что пользы в сетованиях, надо ждать и действовать! Но позор его уклонения от борьбы долго будет жечь его стыдом!
   – Я говорил, что путешественники всегда встретятся, – весело усмехнулся ладакхский геолог, входя в агентство вместе со своим прежним спутником. – Вы за билетом или уже получили? На Нью-Дели, конечно?
   – Получил. На послезавтрашний рейс.
   – Ну вот вам и попутчик, господин Ивернев! Познакомьтесь, господа: художник Рамамурти, только что из Малого Тибета, а это наш новый большой друг, русский геолог Ивернев. Простите, очень трудно правильно сказать ваше первое имя.
   Рамамурти с любопытством оглядел худощавого, слишком легко одетого человека, на вид его ровесника.
   – И долго вы были в Ладакхе? – спросил на хорошем английском языке русский геолог, складывая ладони с длинными пальцами перед собой – намасте вместо европейского рукопожатия.
   – О, всего полтора месяца… в одном из тибетских монастырей.
   – Очень хотел бы побывать и посмотреть! – оживился русский. – Знаете, для нас, людей романтического склада, Тибет с его монастырями все еще остается страной тайн, особенных знаний.
   – Вы явно читали приключенческие западные романы! – вмешался начальник ладакхских геологов.
   – Разумеется! – весело признался русский. – С детства сложившееся представление трудно уничтожить.
   – Вы нашли бы там убежище от жизни, – сказал Даярам. – Я приветствовал бы тибетские монастыри как места для психологического отдыха или лечения. Когда-нибудь они станут такими!
   – Интересная мысль для индийца!
   – Вы намекаете на религиозность моего народу? Но я только что оттуда!
   – От вас я не слыхал подобной оценки, – обратился русский к начальнику геологов, – а ведь вы пробыли там два сезона. Но не в монастыре, конечно… Впрочем, я шучу. Вы обещали мне обед за определение интересного минерала в ваших находках – пожалуйте к расчету! То, что мы обнаружили с первого взгляда, стоит хорошего обеда. Впрочем, позвольте мне угостить вас, как открывателя, – право, вы гораздо больше заслужили это, чем я. И мы пригласим нашего нового знакомого.
   – Господин Ивернев находился здесь на кратковременном отдыхе, – пояснил Даяраму начальник, – и дружески разрешил воспользоваться его обширными знаниями минералогии. По этой причине я прилетел сюда и смог доставить вас. Экспедиция, в которой консультирует наш русский друг, работает на юге Индии.
   – Тогда и я должен быть вам признателен, – поклонился Даярам. – Если бы не вы, то я тащился бы сейчас по горной долине где-нибудь милях в двухстах от Сринагара.
   – Всегда приятно так просто помогать людям, – улыбнулся русский своей не то задорной, не то грустной улыбкой, – чувствуешь себя богачом.
   – Вы действительно богач – вы много знаете! – сказал ладакхский геолог.
   – Что вы! Я обычный инженер, только учился в таком институте, где для горного инженера считается необходимым превосходное знание трех основ практической работы геолога – минералогии, горного искусства и химии.
   – Это Горный институт в Ленинграде?
   – Совершенно верно. У нас считается, что знание минералогии, умение точно и быстро определять минералы – то же, что знать симптомы болезней для практикующего врача. В том и другом случае верная диагностика достигается простыми средствами, что вдали от лабораторий абсолютно необходимо. Но вряд ли эти подробности интересны художнику господину Рамамурти. Мы с вами еще поговорим вечером, когда закончим работу. А завтра – позвольте пригласить вас обоих на экскурсию по Сринагару и его окрестностям. Это мой последний день, и я уже заказал автомобиль.
   Даярам с удовольствием согласился – томительный день ожидания пройдет скорее.
   Русский геолог заехал за ним в гостиницу точно в условленный час. За рулем восседал суровый, заросший бородой до глаз сикх, а ладакхского начальника не было. На вопросительный взгляд Даярама русский ответил, что мистер Пулла Шеной вынужден заняться какими-то срочными делами, но если мистеру Рамамурти не будет скучно в его обществе из-за полного незнания им Сринагара…
   – Иногда лучше быть ничего не знающим и идти с широко открытыми глазами, свободными от чужого знания и вкуса.
   Русский пристально глянул на него и ничего не ответил.
   Художнику не пришлось познакомиться со столицей Кашмира на пути в Ладакх. Зато теперь на всю жизнь запомнился ему этот день совместного скитания «куда глаза глядят» по незнакомому городу, который Томас Мур в лирической поэме XIX века назвал «Раем на Земле». Поэты Индии, мусульмане и индусы, одинаково воспели долину Кашмира в самых изощренных и пышных эпитетах. Правда, значительная доля стихов принадлежала придворным разных эпох, сделавшим человеческие чувства и слова орудием бесстыдного подхалимства. Но и свора льстецов не смогла исказить действительной красоты Кашмира и его столицы. «Мы бедны, – говорят кашмирцы, – но у нас есть те три вещи, которые по старинной пословице облегчают печаль сердца: чистая вода, зеленая трава и прекрасные женщины».
   Они переехали разделяющую город быструю и прохладную реку Джхелум, недалеко от кубической, с острым шпилем мечети Шах-и-Хамада, построенной из дерева без единого гвоздя. По отличному шоссе машина обогнула гору «Трон Соломона» – двойной конус, заградивший южный конец озера Дал. Ивернев и Даярам объехали это пятимильное озеро по шоссе с востока, чтобы взглянуть на пресловутые сады могольских императоров – Нишат и Шалимар. Особенно славился Шалимар, созданный по приказу одного из выдающихся могольских владык, Джахангира, соединившего в себе, как нередко случается, свирепого властителя и сентиментального поклонника тишины, цветов и женщин. По легенде, даже на смертном одре на вопрос придворных, чего бы желал император, Джахангир ответил только: «Кашмир!»
   Шалимар с его зелеными лужайками, тенистыми деревьями, бассейнами и ступенчатыми водопадами на фоне синих, покрытых лесом гор разочаровал Даярама. Может быть, потому, что он слишком часто встречал упоминания о его несравненной красоте и создал в воображении нечто смутное и необычайное. А прелесть Шалимара оказалась очень похожей на другие знаменитые парки его родины.
   Объехав озеро Дал, они снова углубились в город, по шоссе между двумя озерами, оставив к северу холм с крепостью Хари Парбат, переехали снова Джхелум и направились по шоссе на запад. Проехав от города миль шесть, шофер остановился у третьего озера, где разветвлялось шоссе, обернулся и вопросительно посмотрел на Ивернева. Геолог молча показал на левую дорогу, сикх удовлетворенно кивнул, и машина резво пошла на пологий подъем вдоль небольшой, очень быстрой речки с прозрачной зеленой водой.
   Даярам понял, что они едут прямо к подножию хребта Пир-Панджал, и только собрался спросить – куда, как русский с немного застенчивой мальчишеской улыбкой объяснил, что он не мог удержаться, чтобы не посмотреть на Гульмарг. Расположенный у самого подножия горы Афарват, Гульмарг был построен англичанами, изнывавшими от зноя на индийских равнинах, как высокогорный прохладный поселок для вакаций. С уходом англичан городок опустел. Комфортабельные трехэтажные отели и особняки стояли пустыми, и скот горцев пасся на прогулочных, очищенных от камней лужайках.
   – Я всей душой люблю высокогорные, но не дикие, а устроенные человеком места, – говорил Ивернев, – и потом – есть особая грустная прелесть во временно покинутых, а не просто брошенных поселках. Я очень люблю бродить осенью – это у нас на севере время засыпания природы перед холодами зимы – по дачным местам Карельского перешейка. Большая зона отдыха около моего родного Ленинграда осенью пустеет, красивые санатории и дачи безлюдны, и в этом есть какой-то особенный покой. Он во всем – в холодном дожде и в полете опадающих багряных листьев, в шуме приморского ветра под соснами. Но это не пустыня – под ногами асфальтовые дорожки, по шоссе мчатся машины и в часе езды – огромный, полный людей город… Но вам вряд ли интересны эти личные ощущения, и я виноват, что не предупредил вас об этой небольшой поездке, может быть, вы предпочли бы город? Мы скоро вернемся!
   – Вы сильно ошибаетесь. Мне очень интересна и поездка и наш разговор, – возразил Даярам и, поколебавшись, спросил: – Вы пережили недавнюю тяжелую утрату?
   – Что вас заставило так думать? – удивился русский.
   – Даже не знаю. Что-то в выражении глаз, какие-то слова, и теперь – вот это желание грустного одиночества. Индиец поступил бы так же, но мне казалось, что европеец стал бы лечить душевную рану постоянным пребыванием на людях, шумной музыкой, выпивкой. Или, может быть, я составил неверное представление о европейцах?
   – Мне думается, что есть разные европейцы и индийцы. С вами тоже что-то случилось, и вы бежали в тибетский монастырь?
   – Да, началось с физических ран, с болезни и слабости, а потом я пробовал уйти от себя.
   – Не удалось?
   – Конечно. Но теперь я другой!
   – Значит, вы не считаете грустное одиночество слабостью?
   – Нет, до тех пор, пока вы собираетесь с мыслями и силами, обдумываете, как быть дальше после случившегося. Если же думать, что это навсегда, тогда вы ослабели. Я стал понимать это после испытания тьмой.
   – Испытание тьмой? Что это? – Русский достал странные длинные папиросы с черным всадником на твердой коробке, предложил Рамамурти и шоферу. Даярам отказался, а сикх осторожно принял свою и, закурив, впервые улыбнулся, поддаваясь дружеской, почти нежной внимательности геолога из дальней северной страны.
   Художник вдруг проникся таким доверием к Иверневу, что стал рассказывать свою горькую историю. Дорога ухудшилась – дожди порядком размыли шоссе, и машину сильно трясло, кренило на объездах рытвин. Русский, не обращая внимания на неудобства пути, не отрываясь, слушал Даярама, иногда поджигая гасшую папиросу.
   – Удачи вам! От всего сердца! – сказал геолог, кладя свою руку на пальцы Даярама и крепко пожимая их. – И благодарю вас. Ваша история так удивительна, что мне казалось, будто дело идет совсем не о вас, а о каком-то особом человеке… может быть, герое кинофильма или скорее старинной легенды! Хотел бы я быть на вашем месте! – Ивернев замолчал и стал закуривать новую папиросу.
   – На моем месте? – искренне изумился художник.
   – Конечно же! У вас ясная цель, твердое решение, прямая борьба. Вы можете биться за свою утраченную любимую, знаете, где найти ее, куда вести.
   – А вы не можете?
   – Не могу, ничего не знаю, и нет возможности узнать!
   – Какая-нибудь, хотя малая, возможность всегда есть. Только принять решение и стойко держаться, – возразил Даярам.
   Они миновали Тангмарг, поднявшись на семь с половиной тысяч футов. Дорога становилась все более размытой, и после четверти часа яростной борьбы с ней шофер остановил машину, показав широким приглашающим жестом, что дальше пассажирам придется следовать пешком. Они торопливо двинулись, чтобы пройти оставшиеся две мили и подняться еще на четыреста метров.
   Даярам и русский пошли по пологому подъему, пользуясь тропинкой для лошадей, проложенной рядом с дорогой, превратившейся в желоб, усеянный камнями. Они успели отъехать на уровень первых предгорий, покрытых лесом. Исполинские серебристые ели Гималаев до семидесяти метров высотой, стройные как свечи, стояли здесь в прозрачнейшем воздухе наедине с голубым небосводом. Мощные, в три обхвата, деревья вздымали в глубину неба несчетное число ярусов коротких ветвей с темной хвоей. Люди казались карликами у подножия этих гигантских деревьев. Иверневу, привыкшему к небольшой высоте деревьев его северной родины, лес показался перенесенным из далеких эпох, когда на земле обитали гигантские животные. Он поделился своим впечатленьем с Даярамом. Индиец грустно вздохнул.
   – Это и в самом деле древние леса, уцелевшие от прошлых времен. Старший брат моей матери – лесничий, и от него я знаю, что после вырубки эти леса не возобновляются. Во всяком случае, такие гиганты больше не вырастут. Что-то теряется в их жизненном окружении, так же как у секвой в Америке.
   – Или кедров у нас в Сибири! Кстати, своей темной хвоей они сильно напоминают мне кедры – так называется у нас сибирская сосна. По стройности гималайские ели похожи на наши тянь-шаньские, но хвоя тех светлее и размер вдвое меньше! Как же здесь хорошо! Сам становишься гораздо лучше, – задумчиво сказал геолог, набирая полную грудь воздуха. – Нас, северян, донимает индийская жара. Завтра мы будем в Дели, где все совсем другое, а мне еще дальше на юг.
   – На юг? Не будет нескромным спросить – куда?
   – В Мадрас, там база экспедиции, в которой я работаю.
   – В Мадрас! Но я ведь тоже буду там через несколько дней. Необходимо найти родных Тиллоттамы и восстановить ее индийское подданство. Начинать надо с Мадраса – это единственный ключ.
   – Понимаю. Может быть, вы дадите мне знать, чем кончилось ваше смелое намерение, которому я так желаю успеха. Поверьте, это не пустое любопытство.
   – Где найти вас в Мадрасе? – Русский достал из бумажника визитную карточку.
   – Здесь все: и телефон и адрес. Рояпетта, недалеко от Маунт-Род.
   – Благодарю. Вы скоро узнаете… или не узнаете ничего, и тогда поймете, что я потерпел неудачу.
   – Мне почему-то кажется, что будет удача. Может быть, из-за того, что в вас есть та железная решимость, которая обеспечивает успех.
   Зеленая поляна Гульмарга, окаймленная темными, почти черными от густых еловых лесов холмами, обдувалась холодноватым ветром со скалистых круч. Над синей ступенью гор поднимались еще две ступени, покрытые снегом вплоть до ледяного острого гребня хребта Пир-Панджал.
   Ряды деревянных домов, отелей и магазинов выстроились вдоль улицы, на которой не встретилось ни одной живой души, точно в заколдованном замке. Жалобно скрипели и хлопали на ветру ставни и кем-то приоткрытые двери, усиливая впечатление заброшенности и одиночества.
   Вернувшись из Гульмарга, они вместе пообедали, потом катались на шикара – лодочном такси по каналам и озеру Дал, уставленному рядами плавучих гостиниц и сдаваемых внаем барж-особняков. Расстались лишь поздно вечером.
   Даярам, усталый от множества впечатлений, долго не мог уснуть, переживая и перебирая в памяти день, проведенный в обществе нового знакомого, казалось бы, такого чужого и в то же время столь дружественно близкого, каким редко бывает и родственник.
   Художник по обыкновению лежал с закрытыми глазами, и мысленные картины виденного проходили перед ним, как на медленной киноленте.
   Веселые скопления домиков, теснящихся один над другим в предгорных поселках, среди поросших соснами холмов. Сам город с его рекой, каналами и спокойными озерами, с трехэтажными каменными домами, в которых не найдется и нескольких окон, расположенных на одном уровне, с крышами из утрамбованной глины, поросшими травой и нередко кустарником. Высокие стены каналов из грубой каменной кладки и нависающие над ними выступы домов, подпертые до ужаса непрочными на вид деревянными укосинами. Веселые мальчишки, плавающие по каналу Мар, среди лодок и выбрасываемого из домов мусора. Сады, обнесенные вдающимися в реку стенами, плавучие огороды на озерах, выращенные на плотах из тростника, дерна и водорослей, заякоренных воткнутыми в дно шестами.
   Пестрые базары с толпами торговцев, бесстрастно сидящих у своих товаров, и покупателей, ничего не покупающих. Везде и всюду, как и по всей Индии, нищие калеки, нахальные мальчишки, грязные цыганские девчонки с правильными, красивыми личиками и огромными глазами. Суета и нищета рядом с простотой и величием. Сверкающие снега, холодные чистые озера – и узкие улочки с вонью и грязью. Здесь, в чудесной долине, окруженной всем великолепием горных хребтов, лугов и лесов, эти обычные контрасты родины Даярама выступали резче. Или он сам стал более зорким?
   Бесчисленные лодки торговцев плавали по озерам и каналам. В них под холщовым навесом восседали важные или, наоборот, подобострастные люди, покуривая хуки – разновидность восточного кальяна. Они продавали все – от шапок и вышивок до устрашающего вида ножей и пистолетов. Великолепны были лодки, заваленные цветами. Пышные, свежие букеты, ярко-красные, желтые, синие, лежали плотной пахучей грудой по всей длине узкой посудины.
   Новый русский друг удивил Даярама, привыкшего к тому, что европейцы с жадным интересом устремляются на базары и в магазины, стараясь накупить как можно больше. Ивернев с любопытством смотрел на замечательные вышивки, ковры, чеканные кувшины, резные деревянные изделия, которыми так славится Сринагар, но его интерес был не большим, чем ко всем другим особенностям жизни города. Геолог ничего не купил и в то же время, как заметил Даярам, не стеснялся в средствах, если дело касалось поездки на автомобиле или лодке-такси. Только один раз, когда настырный торговец, подплывший борт о борт к их лодке, расстелил перед русским роскошную шкуру снежного леопарда, Ивернев выразил не то колебание, не то сожаление и, отпустив торговца, надолго задумался…
   Смена образов, проходивших перед художником, незаметно перешла в дремоту. Даярам проснулся за минуту до того, как в номер вошел гостиничный бой.
   Пока такси мчалось к аэропорту по запыленной дороге, Рамамурти часто оглядывался, тщетно пытаясь увидеть машину русского геолога. В аэропорту он узнал причину – полет откладывался на два часа из-за грозы у Амритсара. Вероятно, Ивернев узнал об этом заранее. Даярам вышел из помещения и сел на скамью под навесом, любуясь белыми зубцами Пир-Панджала, кое-где увитыми шарфом прозрачных облаков. Задержка – пустяк, два часа и еще два часа полета… Он надолго расстанется с чистым воздухом нагорья, со снежными гигантами, устремленными в ярко-голубое небо. С этой последней высокой ступени в пять с половиной тысяч футов он спустится на знойные равнины, нещадно палимые солнцем, тонущие в пыли и мареве горячего ветра под свинцовым небом, так же давящим на головы людей, как этот тяжелый и мягкий металл.
   А потом влажная жара Бомбея. Бомбея, где томится Тиллоттама!
   Аэропорт наполнялся пассажирами. Издалека художник заметил своего нового русского друга, окруженного целой группой людей, единственным знакомым среди которых был начальник ладакхского отряда геологов. Даярам постеснялся подойти, приветствовал обоих издалека и поторопился забраться в самолет, уже изрядно нагревшийся на солнце. Лишь после взлета они с русским уселись рядом на свободное сиденье в хвосте и говорили о том, как возможность быстро перебрасываться на далекие расстояния изменила жизнь людей. Перемена в окружающем мире совершалась буквально в считаные часы, и так же поворачивалась жизнь, вынуждая к изменению действий, решений или привычек. Неудивительно, что такие резкие повороты в жизни человека, разрушая весь привычный его уклад, подвергали нервную систему большим напряжениям и требовали прочной психики. А по условиям цивилизованной жизни организм ослабевал, и получался разрыв между требованиями нового и состоянием человека.
   Самолет швыряло и качало в полосе, где холодный воздух Гималаев сталкивался с горячим фронтом Индо-Гангской долины. Внизу расстелилась однообразная желтая дымка. Еще немного времени, и самолет плавно покатился по плитам огромного аэродрома Нью-Дели. Зной сразу охватил вышедших из самолета. Даярам простился с русским и поспешил к махавшим ему издалека Анарендре и толстому веселому инженеру Сешагирирао.
   – Тебе на пользу Тибет! – воскликнул инженер. – Ты стал неотразим. В самый раз отправляться на завоевание красавиц!

– Да, если не считать отсутствия волос. Еще не отросли, – ответил Даярам.


   – Под тюрбаном не видно! Теперь понимаю, отчего ты одет, как магараджа.
   Анарендра укоризненно посмотрел на приятелей – как можно шутить серьезными вещами! – и сказал:
   – Если ты не устал, то можно лететь сегодня же. Два места забронированы.
   – Разве ты, Сешагирирао, не с нами?
   – Нет. Анарендра сказал мне, что людей достаточно и без меня. Это и к лучшему, потому что сейчас мне нелегко освободиться. Однако можно, если будет надобность.
   – Решительно никакой, – твердо сказал Анарендра, – пойдемте обедать. У нас еще полтора часа. Идите занимайте столик, а я выкуплю билеты.
   В углу ресторана было много свободных мест. Когда они сели, инженер оглянулся, сдавил руку Даярама.
   – Обещай мне, что дашь знать, если тебе понадобится моя помощь. А сейчас не отказывайся, – и Сешагирирао вытащил бумажник. Даярам остановил его:
   – Поверь, что денег не надо! Смотри, я вожу с собой крупную наличность, как спекулянт, – художник показал инженеру свой туго набитый бумажник.
   – О боги! Тут мои пятьсот рупий выглядят смешными. Но остается еще одна вещь. Протяни руку под скатертью! – Даярам ощутил в руке тяжелую металлическую вещь.
   – Что такое? – воскликнул он и увидел большой автоматический пистолет с кургузым стволом и странной большой гашеткой. Сталь массивного оружия сурово поблескивала. – Зачем? – воскликнул Даярам, возвращая оружие с инстинктивным отвращением индийца к убийству. – Мы не можем становиться на одну доску с гангстерами.
   Сешагирирао весело рассмеялся и беззаботно махнул рукой.
   – Я не хуже тебя знаю нелепость законов, по которым порядочный человек всегда останется без оружия, а любой бандит и вор, которому плевать на закон, делает что угодно с безоружными людьми. Так вот, чтобы избежать унижения от своей беззащитности перед каждым негодяем, я создал это оружие. Никакой суд не признает его огнестрельным и вообще чем-либо стреляющим. Смотри! – Инженер открыл защелку и вытащил из ручки пистолета плоский флакон с опалесцирующей жидкостью. – Вот что вместо обоймы и патронов. Вот поршень, давящий снизу, здесь клапан, открывающий дуло с нажатием гашетки и еще один поршень с разбрызгивателем. Нападающий получит в рожу порцию едкого, но безвредного химического вещества – мой секрет. Никакого убийства, но полное торжество над любым врагом! Флакон – на двадцать таких «выстрелов», а вот тебе еще два запасных. Разве плохо? Возьми, пригодится! Мусульмане говорят: «Последнее лекарство – огонь, и последняя хитрость – меч!»
   Даярам вспомнил слова гуру: «Ты сейчас вступаешь в нижний мир, где одной душевной силы, как бы она ни была велика, тебе будет недостаточно!» – и, благодарно улыбнувшись, опустил тяжелый пистолет в карман.
   Пришел Анарендра с билетами. Друзья просидели за обеденным столом до вызова к самолету. И, только когда они были уже в воздухе, Даярам решился задать Анарендре мучивший его вопрос: «Как надеются бомбейские приятели найти Тиллоттаму?»
   – Она уже найдена! – хладнокровно отвечал Анарендра.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   27