Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Иван Ефремов Лезвие бритвы Пролог




страница14/27
Дата21.07.2017
Размер7.55 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   27
Глава 2    Кольцо с хиастолитом    – Итак, Мстислав, когда поедешь на юг Индии, не забудь про чарнокиты. Если повезет, то наша наука сможет сделать немалый подарок индийским друзьям. Докажем идентичность чарнокитовых массивов Гондванского щита в Южной Африке и в Индии, что поведет, возможно, к обнаружению алмазоносных зон. Мне кажется, что общий размыв древнейших толщ в Индии был менее глубок, чем в Африке, – это раз. Далее, зоны с алмазоносными трубами прорыва в Индии залегают или в областях с обильной растительностью, или прикрыты обширными покровами базальтов в сухих районах Деканского плато. Прогнозируй, соображай, а кроме того, помогай во всем. Воспитанник Ленинградского горного института, ты хорошо квалифицирован в минералогии, а это основа всей практики.    Ивернев слушал, делая время от времени заметки в полевой книжке, переплетенной в серый холст. Кончив наставления, профессор Андреев задумался, откинувшись в кресле. Ивернев закурил, рассматривая орнамент на громадном, во всю стену, китайском ковре, потом спросил:    – О чем это вы, Леонид Кириллович    – Грустно сделалось. Когда-то, в твои годы, я пробовал представить себе, будет ли такое время, что я не смогу ехать в экспедицию    – Разве вы не можете ехать    – Могу, только никогда не ездил, чтобы поработать в полную силу. Мои помощники, от главного геолога до проводника, всегда говорили: «С вами хоть на край света, хоть в саму преисподнюю». Почему Медом по губам не мазал, уговаривать да льстить не мастер, требовал сурово. А потому, что всегда считал, что у начальника не только голова должна соображать, этого мало. Начальник – тот, кто в трудные моменты не только наравне, а впереди всех. Первое плечо под застрявшую машину – начальника, первый в ледяную воду – начальник, первая лодка через порог – начальника; потому-то он и начальник, что ум, мужество, сила, здоровье позволяют быть впереди. А если не позволяют – нечего и браться.    – Не могу согласиться с вами, Леонид Кириллович! Если коллектив хороший, загорелся общей работой…    – А надолго этого горения хватит, если никто не будет вести Нет, раз уж сердце сдало, не могу больше тащить лошадей на веревках по обрыву, гнать плот, рубить лес. Не могу! А думалось раньше, что так вот – раз, упаду и умру на леднике, в тайге или в пустыне. Почему-то больше хотелось в пустыне, чтоб сложили товарищи каменный холм и он служил бы ориентиром для таких же, как я, исследователей земли. Знаешь стихотворение Марины Цветаевой про арабского коня О легенде, что ежели такой конь больше бежать не может, то перекусывает на ходу себе жилу и умирает, истекая кровью…    – Да что это с вами, Леонид Кириллович, дорогой    – Разве не видишь Смерть как хочу поехать в Индию, а знаю, что жары там не выдержу и вернут домой как бесполезный тюк.    – Ну и терминология у вас! Тюк… вьюк… каюк! – расхохотался Ивернев.    Леонид Кириллович посмотрел на ученика почти с негодованием, подумал и улыбнулся сам.    – Так уж от века идет. Сам такой был в молодости, тоже не верилось, что могу умереть. Не думал, что буду горько жалеть об упущенных возможностях, зная, что они более не представятся. А ежели представятся, то не будет сил.    – Я никогда еще не жалел об упущенном.    – Конечно. Потому, что впереди еще бесконечная дорога! Это и есть молодость. А вот когда придет время и поймешь, что ничего другого уже больше никогда не будет…    – Мне это трудно понять.    – И долго еще не поймешь. Ну ладно, бог с ними, с упущенными возможностями. Нет их, так есть неотложные дела! Кстати, нет ли в личных бумагах твоего отца каких-нибудь указаний на древние рудники в Средней или Центральной Азии    – Как, и вы об этом!    – Что это с тобой Нервы не в порядке Комиссию проходил Смотри не сконфузься с командировкой, дело ответственное. Помнится, ты путал что-то с моим приездом, мямлил по телефону чепуху.    – Ни при чем тут нервы! Дело в том, что вы уже второй человек, интересующийся личным архивом моего отца. – Настал черед насторожиться профессору.    – Собственно говоря, интересуюсь-то не я, черта мне в древних рудниках, это дело рудных поисковиков да еще археологов. Как раз тут объявился приезжий археолог, не то немец, не то турок из Анкарского археологического института. Был, между прочим, и у меня, откуда-то узнал, что я был учеником Максимилиана Федоровича. Помнится, твой отец описывал рудники трехтысячелетней давности где-то на границе с Афганистаном и с Ираном. Так этот профессор Вильфрид Дерагази…    – Как, как    – Вильфрид Дерагази. Звучная такая фамилия, легко запоминается. Он рассказал мне о дравидийской культуре, распространившейся четыре тысячи лет назад из Индии в Западный Китай и в нашу Среднюю Азию. Есть такая культура Анау – названа по кишлаку близ Ашхабада, чем-то сверхзамечательная, но якобы у нас мало раскопанная, как сетовал турецкий профессор. Эта культура служит мостом между Индией и Критом, а тот, в свою очередь, с Северной Африкой. Ее признаки обнаружены в пустыне Сахара. Найдены удивительные по красоте маленькие скульптуры, рисунки, керамика. Институт хочет применить современные научные методы для прослеживания дальних связей и путей расселения – спектроскопические изотопные анализы металлов и минералов в украшениях и других предметах. Требуется всего по грамму от каждого образца. Профессор и собирает их по тем местам, где, предполагается, проходили древние связи. Интересно и дельно!    – Интересно-то интересно, – энергично раскуривая папиросу, заметил Ивернев, – но почему-то Тата… моя невеста, которая только что ушла от меня, очень интересовалась личным архивом отца.    – Что-о Для какой цели И кто она, собственно    – Дочь одного из таежных спутников отца, был такой Павел Черных.    – Точно был    – Не знаю. В голову не приходило проверить. Да и как это сделать    – Попытаемся. Хотя… почему бы ему и не быть    – Вы хотите сказать, что Тата… может быть, вовсе не Черных    – Как я могу такое предположить Тут уж ты сам должен определить, в чем дело. И что же интересовало твою Тату    – Просто личность моего отца, его маршруты, детали, рисующие облик моего и ее отца.    – М-м… И давно она… гм… ушла    – Несколько дней. Я был в Москве, когда мама мне телеграфировала.    – Кто знает, может, случайное совпадение Скорее всего. Ну, пойдем пить чай, слышишь: Екатерина Алексеевна звякает чашками.    Ивернев продолжал сидеть в напряженном раздумье. Андреев встал, положил руку на его плечо.    – Пошли!    Ивернев поднялся, затем жестом остановил профессора:    – А на кого он похож, этот заграничный археолог    – Красивый, довольно молодой. Мрачно красивый, что-то от киногероя, демоническое, сильное. Словом, примечательный человек. Он у меня ужинал и всех очаровал. Ритка повела его в Большой на балет и прямо в восторге от такого кавалера. Говорит, все девчонки глаза пялили на этого Дерагази.    – На каком языке говорит    – С нами на любых трех, у нас принятых: английском, французском, немецком. Немного знает по-русски. Говорит, что владеет еще несколькими языками!    – Счастливый человек!    – Ну, ты изучил два, и куда лучше, чем я. Не способен есмь. – Профессор задумался и добавил: – А как одет этот турок! И еще мне бросилось в глаза у него кольцо с интересным камнем. Пожалуй, только геолог и может оценить выдумку. Представь себе, кристалл хиастолита разрезан поперек главной оптической оси, так что на свету дает…    – Серый крест!    – Ну, разумеется. Бог мой, ты побледнел как стена! Что это с тобой творится Сядь! – Ивернев нетерпеливо топнул ногой:    – Леонид Кириллович, что же это такое Тата, она… она постоянно носила такое же кольцо!    – Хо-хо!.. – Андреев сразу посуровел и даже взял папиросу из портсигара Ивернева. Закурил, подумал, поискал что-то в записной книжке и снял телефонную трубку. – Совпадение или не совпадение, посмотрим. Мало ли что! Это профессор Андреев, геолог, мне надо посоветоваться по срочному делу, – продолжал он в трубку. – Нет, пусть лучше кто-нибудь от вас придет ко мне на дом или в институт. А я вам говорю, что лучше, у меня есть и своя голова на плечах! Хорошо, соедините меня с кем-нибудь постарше. Смотрите, будете отвечать! Так-то лучше!    Ивернев слушал отрывистый односторонний разговор, а в голове вертелись жалящие мысли: «Тата, Тата! Неужели.. Дар Алтая… Зачем»    – Товарищ подполковник, – продолжал Леонид Кириллович и вкратце рассказал о Дерагази и Тате. – Да, он еще здесь, приехал в научную командировку. Конечно, может быть, чистая случайность. – Леонид Кириллович облегченно и негромко рассмеялся. – Мой ученик Здесь, да. Сейчас у меня. Через час будете Очень хорошо, прямо к чаю.    Профессор повесил трубку и пристально посмотрел в лицо своему ученику.    – Понимаешь, Мстислав, это мы должны сообразить, зачем нужны сведения о твоем отце и какие сведения. Иначе кто же поймет Как это хорошо получается в шпионских книжках: премудрый детектив садится, размышляет и ловит нить мотива. Да ведь сила врага в том и заключается, что ему уже все ясно с начала, а нам невдомек. Если есть вообще враг, а не выдумка от начала до конца, построенная на случайном совпадении.    – Совпадений-то два, – тихо и морщась, точно от боли, возразил Ивернев.    – Как так    – Первое: два человека – обоих интересуют какие-то данные из неопубликованных, не маршрутных, а личных дневников отца. Второе: оба носят совершенно одинаковые кольца, каких мы ранее ни на ком другом не видели.    – Ишь ты! В самом деле! Так ты думаешь, что твоя Тата…    – Ничего я не думаю и не хочу думать! – резко воскликнул Ивернев.    – Думать придется, – со вздохом ответил Андреев. – Смерть как не люблю таких дел. Разом вспоминаешь, что, кроме земной коры, пустынь, лесов и гор, есть всякая гадость заугольная и подпольная. Ощущение, что ходишь по полу, а пол-то стоит на болоте, и под ним что-то копошится.    – Ну, это вы уж чересчур, Леонид Кириллович. – Горькие морщины выдавали внутреннюю борьбу Ивернева.    – А вот и Каточек! – преувеличенно громко приветствовал Андреев входившую жену.    – Курил опять – подозрительно спросила та. – А где же клятвы и решения    – Да вот, понимаешь, Каточек, тут разволновался насчет Индии. Едет вот, – он кивнул на Ивернева.    – Ну и что Мстислав – в Индию, Финогенов – в Африку, завтра еще кто-нибудь из твоих учеников отправится в Афганистан или Ирак. Тебе не придется папиросы из зубов выпускать…    – Нет, нет, согрешу разок и больше не буду! Как там насчет чаю Сейчас придет один геолог, с Дальнего Востока.    – Кто такой    – Ты не знаешь. Он геолог-эксплуатационник.    – Да, этих совсем не знаю. По-моему, скучный народ.    – Бывает, бывает. А где Ритка    – Укатила в театр. С твоим турком. Он ей ответное приглашение сделал. И мне это не нравится, чертить крылом вокруг нее принялся. А Рита, знаешь, девчонка горячая, шальноватая, вся в отца!    – Благодарю вас! – Андреев низко поклонился. – Но вообще-то… конечно…    – Может, изъяснишься понятнее    – Потом. Чуть-чуть повременим с чаем. Эксплуатационник будет с минуты на минуту.    После ухода «геолога с Дальнего Востока» Ивернев и Андреев еще посовещались в кабинете, но так ни к чему и не пришли.    – Останешься ночевать! – Геолог поднялся. – Проветри как следует, накурил. Пойдем принесем постель.    – Не засну я, Леонид Кириллович!    – Постарайся! Впрочем, как знаешь. А мне надо выспаться, с утра важный совет. Значит, договорились. Дерагази приглашу, пока ты еще здесь, а «геолог» будет наведываться. Только как кольцо увидишь, чтоб ни сном, ни духом, а то он прав – спугнем. А Ритка пусть повертится у него под носом, может, он и с ней заведет разговор на ту же тему.    – А вы не боитесь за Риту    – Девчонка она очень открытая. Я с ней поговорю, она мать не так слушает, как меня! Рискнем немного.    «Вот эта железная лестница, и она знак радости. И этот вечер самая хорошая и светлая радость», – думал Гирин, поднимаясь к Симе.    Сима встретила его в черном свитере и широкой серой юбке. Гирин стал расспрашивать о работе, о спорте. Сима вдруг разоткровенничалась и рассказала ему все о «халифе Гарун-аль-Рашиде» и его «великом визире». Удивительно наивную и добрую попытку найти свою собственную справедливость увидел Гирин в бесхитростном рассказе Симы. Она сидела против него, слегка смущенная, выпрямившись и положив на колени сцепленные руки, а ее громадные серые, широко открытые глаза смотрели прямо в лицо Гирину с доверчивой надеждой на одобрение. Нестерпимая, подступающая к горлу нежность проснулась в нем.    – Когда я слушаю вас, мне хочется стать верным телохранителем халифа, – вдруг сказал он.    Сима внезапно покраснела, вскочила и прошлась по комнате.    – Я ни разу не видел вас в брюках, – сказал Гирин, чтобы переменить тему. – Вы их не носите    – Обычно нет.    – Почему    – Они не годятся для моей фигуры, вот и свитер тоже не очень, – девушка покраснела еще больше. – Обязанность хозяйки – приготовить чай, – сказала она свойственным ей полувопросительным, полуутверждающим тоном и вышла.    Гирин пересел к пианино, медленно перебирая пальцами клавиши. Их прохладное и гладкое прикосновение было приятно и немного грустно, как воспоминание о чем-то далеком и утраченном. Звонкой капелью с весенних берез начали падать звуки одной из любимых песен Гирина, прошедшей с ним по жизни. Сима вошла стремительно и присела на ручку кресла, совсем рядом с черной боковиной инструмента.    – Иван Родионович, – прошептала она, – еще. Я так люблю эту вещь.    Гирин повиновался. Сима сидела, как изваяние, пока не вспомнила про чайник.    Японская песня «Сказка осенней ночи», только дважды слышанная им по радио, врезалась в память Гирина, как все, что сильно нравилось ему. Прижимая обе педали, он старался извлечь звуки, похожие на звенящие протяжные ноты кото и семисена. Они взлетали печальными сумеречными птицами, метались над темными водами молчаливых озер и замирали, удаляясь в безграничную ночь. Эта картина рисовалась Гирину в звуках песни и размеренном медленном аккомпанементе. Негромко подпевая мелодию, Гирин не заметил, как снова появилась Сима.    – Мне кажется, что я давно знала и любила это, – задумчиво сказала она. – Может быть, потому, что здесь звучит наша женская печаль.    – Почему именно женская Мне кажется, что и мужская тоска тоже сюда подходит.    – Нет, это женская, – уверенно заявила Сима. – Потому что женщины страдают больше. Нет, я не имею в виду обычное рождение детей. Мы психологически более ответственны за жизнь, чем мужчины, и эта ответственность на всю жизнь, она не снимается, а усиливается с любовью, стократно возрастает с рождением ребенка. Нет, я не совсем…    – Совсем! Вы, оказывается, думаете так же, как и я, а я ведь немало лет…    В комнату вихрем влетела Рита, такая красная от возбуждения, что даже веснушки совершенно исчезли. С мальчишеской улыбкой девушка была так очаровательна, что Гирин невольно залюбовался ею, и Рита, заметив это, смутилась.    – Сима, роднуля, великий мой халиф, спасай визиря! Он погиб!    – Что такое – встревожилась ее подруга. Рита в нерешительности посмотрела на Гирина, потом отчаянно тряхнула головой.    – Скажу все! Иван Родионович, он свой, поймет, а с тех пор, как вы… – Рита еще больше покраснела и внезапно выпалила: – Сима, я влюбилась!    – Зачем же трагический тон Могу только поцеловать тебя и сказать: наконец-то!    – Ой, халиф, все очень скверно! Он иностранец и вообще мне не нравится!    – Опомнись, Маргарита! Что ты городишь! Влюбилась, а не нравится Когда это случилось    – Совсем на днях, и с тех пор я точно под гнетом. Когда мы вместе, стоит ему посмотреть, и я вся во власти его силы. Кажется, прикажи он, и я кошкой подползу и буду тереться о его ноги. Ужасно, так еще у меня не было. И главное, я еще не знаю, полюбила ли, а уже нет радости. Теперь понимаю то, что прежде казалось сантиментами. И я готова о всем забыть и боюсь его, боюсь сделать какую-нибудь ошибку, неверный жест, не то слово. Он ласково улыбается, а изнутри его точно смотрят недобрые глаза и следят, следят!    – Как-то нехорошо, девочка. Не понимаю. Кто он    – Не скажу! Голова идет кругом. Вот так! – Рита бешено закружилась перед зеркалом, остановилась, притихла и села на винтовой стул перед пианино.    Сима и Гирин молча наблюдали за ней. Рита медленно коснулась рукой клавиш, взяла несколько нот и вдруг заиграла красивую тревожную мелодию, никогда не слышанную прежде Гириным. Он вопросительно посмотрел на Симу. Тянется дорога, дорога, дорога, Катятся колеса в веселую даль… Что ж тогда на сердце такая тревога, Что ж тогда на сердце такая печаль!    – Песенка шофера из бразильского кинофильма, – шепнула Сима.    Рита продолжала петь о спутнице, сидящей рядом, о том, что поворот сменяется поворотом, а далекая цель не показывается. Рита умолкла, опустив голову, и Гирину показалось, что на ее глаза, только что вызывающе блестящие, навернулись слезы.    – Ну, хорошо, мы все поняли, а теперь рассказывай. Кто он    То, что Сима, не задумываясь, сказала «мы», а не «я», промелькнуло радостью в душе Гирина.    – Он профессор археологии из Анкары, зовут Вильфрид Дерагази.    – Постой чуточек. Из Анкары Это из Турции А что он делает здесь В научной командировке    – Да, да! Он приходил к папе. Я познакомилась с ним, была в театре два раза. Потом мы гуляли, потом ездили на машине просто так, по Москве катались, потом он хотел, чтобы я пошла в ресторан, а я не пошла, потом он у нас ужинал.    – И все    – А что еще    – Ну, говорил он тебе что-нибудь Предлагал руку и сердце Целовались    – Говорил, ну, что в таких случаях говорится: я ему очень нравлюсь, и русские девушки вообще, а я из них самая лучшая, и что я такая веселая и спортивная, – он так и сказал – спортивная, что счастлив тот путешественник, исследователь, у которого я буду спутницей. И потом он поцеловал меня и… и еще раз… и еще раз…    Рита прикрыла ладонями запылавшие щеки.    – Несколько раз поцеловались, так, – деловито выспрашивала Сима, – и гуляли, и говорили, на каком, между прочим, языке    – Французском.    Рита умоляюще посмотрела на подругу и уловила взгляд Гирина, глубокий, сосредоточенный, показавшийся девушке узким лучом напряженной мысли. Она вдруг встрепенулась и повернулась на винтовом стуле к доктору.    – Взгляните на меня еще раз так, – попросила Рита, – мне почему-то становится спокойней.    – Кажется, я начинаю понимать, в чем дело, – объявил Гирин.    – В чем – одновременно воскликнули Рита и Сима.    – Не могу пока сказать, иначе могут быть нежелательные последствия. Скажите, вы бы не познакомили меня с вашим археологом    Рита кивнула головой:    – Мы должны с ним пойти в Дом дружбы, он обещал показать мне выставку фотографий какого-то своего знакомого.    – Ну, это самое лучшее. Дайте нам знать когда, и мы с Симой «случайно» вас там встретим. Только ему ни слова обо мне не говорите, особенно что я психолог. И старайтесь не смотреть ему в глаза, когда он говорит вам что-либо. Смотрите на его плечо, заставьте себя. Если он будет сердиться, повышать голос – не обращайте внимания.    Вильфрид Дерагази непринужденно сидел в удобном кресле одной из гостиных Дома дружбы. Как отлично воспитанный человек, он позволил себе лишь едва заметно разглядывать своих собеседников, пряча насмешливую искорку в своих глубоких темных глазах.    Рита сидела как на иголках, то заливаясь краской, то бледнея. На Гирина Дерагази почти не обращал внимания, следя сквозь голубой дымок египетской сигареты за Симой, которая с момента условленной встречи целиком захватила его внимание. Сима задавала вопрос за вопросом на своем медленном и слишком мягком английском языке. Гирин, внимательно следивший за всем, заметил, что и Сима, душевно куда более стойкая, чем Рита, постепенно подпадает под влияние притягательной личности археолога.    «Пора!» – решил он, собирая всю свою нервную силу для предстоящего поединка. Он знал уже, с кем имеет дело, но это не облегчало задачи.    – Скажите, уважаемый профессор, – обратился Гирин к Дерагази, выбрав момент, когда археолог ответил Симе на какой-то вопрос и устремил задумчивый взгляд на ее скрещенные в щиколотках ноги, – с каких пор в археологическом институте принято… – тут Гирин сделал нарочитую паузу и, устремив на лепной потолок безразличный взор, закончил: – обучение современным методам внушения Или это в зависимости от личного дарования    Сима и Рита, удивленные вопросом Гирина, увидели его поразительный эффект. Дерагази выпрямился в кресле, опустив сигарету и разом утратив свою изящную небрежность. Челюсти профессора сжались, ноздри раздулись, и он весь подался вперед. Гирин не дрогнув встретил его взгляд. Сима похолодела, увидев совсем нового, незнакомого ей человека, властного, приказывающего, почти торжествующего.    – Вы не ответили мне! – требовательно и раздельно сказал он.    – Что, я не понимаю вас – резко спросил Дерагази.    – Нет, вы все прекрасно понимаете! Зачем вам это Покорять женщин Только – отрывистые английские слова били точно ударами плетки.    – Нет! Нет! Нет! – это было сказано на неизвестном Гирину языке, но тот понял.    – Цель! – еще более резко спрашивал Гирин. – Говорите!    Дерагази смертельно побледнел. Археолог уставился на Гирина, глубоко и медленно вдыхая воздух через раздутые ноздри. Его противник сидел спокойно, но окаменевшие мышцы шеи и напрягшиеся, точно для подъема тяжести, плечи выражали его усилия.    Сима и Рита как-то всей кожей чувствовали происходившую борьбу. Непривычное оцепенение сковало их, как будто перед ними происходило нечто ужасное. Сима со страхом заметила, как глубоко и сильно избороздился морщинами лоб Гирина. Она чувствовала, что ее друг близок к пределу чего-то, но что это было – Сима не понимала. Ее одолевало дикое желание закричать, и в то же время непонятная сила удерживала ее от этого. Рита закрыла глаза и все ниже опускала голову.    Тихий злобный стон прорвался сквозь стиснутые зубы Дерагази. Краска возвращалась на его лицо, дыхание сделалось незаметным. Бархатистые ресницы опустились, и тело обмякло. Археолог откинулся в кресле, но Гирин остался в прежней, окаменелой позе.    – Цель – повторил он вопрос. Любезная и вместе с тем жестокая усмешка раздвинула хорошо очерченные губы Дерагази.    – Власть! Отрада власти над человеком… женщиной, которая иначе бы не покорилась. Чувствовать ее гибким стебельком, а себя ветром свободным, могучим. Захотел – и она упала, захотел – и отбросил носком ботинка, захотел – и приползет на животе, целуя руки…    Легкая судорога отвращения тронула щеку Гирина. На одно лишь мгновение. Не отрывая взгляда от Дерагази, он погружал его, точно штык, в обмякшее тело своего противника.    – А еще Наука – знаю! Женщины – тоже знаю! Но откуда приходит главное в вашем мире – деньги Откуда Говорите! Только откровенно! Сядьте удобнее, курите, вы у доверенного, надежного человека.    Вильфрид Дерагази улыбнулся, и прежнее превосходство, казалось, вернулось к нему. Он извлек из очень плоского, полированного, точно зеркало, портсигара новую голубоватую сигарету, на этот раз не предлагая никому из присутствовавших. И стал говорить с той нагловатой откровенностью, свойственной преуспевающим дельцам в кругу своих людей, которых они считают менее способными и удачливыми:    – После войны мир очень изменился. Этого большинство людей еще не поняли. Они не видят, что жизнь закусила удила и понеслась стремительно, как необъезженная лошадь. Потому они еще верят в такие игрушки, как религия, мораль, долг, ждут чудес и тайно поклоняются фетишам любого вида. Чудаки наивно думают, что их государства всерьез позаботятся о них в трудный час, и умирают в бедности и одиночестве…    – Простите, – с подчеркнутой вежливостью перебил Гирин, – не совсем понимаю ваше предисловие. – Сейчас все станет ясно. Успехи науки показывают, что она становится единственной реальной силой в судьбе человечества. Однако ученые неорганизованны и наивны. Власть находится в руках политиков, берущихся управлять не умея и потому громоздящих пирамиды ошибок и нелепостей. Усложняющаяся жизнь всего мира настойчиво требует прочности всех без исключения звеньев, чего политики достигнуть не могут. В результате ткань общественного устройства постоянно рвется. Люди становятся беззащитными жертвами неумелого и устарелого политического управления. Стремясь обеспечить устойчивость власти, политики организуют последовательную иерархию привилегий, очень похожую на иерархию бандитских шаек, замкнуто сужающих свои круги со все большими привилегиями для олигархической вершины. Образец гитлеровский рейх – типичная тирания политических бандитов, очень прочная, скрутившая весь германский народ стальной сетью террора, пыток и смерти. Но бандиты ударились в большую политику и по невежеству не сумели придумать ничего, кроме военной силы и массовых избиений. Естественно, они погибли скорее, чем могли бы, если бы действовали с умом.    – Не вижу никакой связи с вами в этой декларации, не содержащей ничего нового и типичной для мышления осатанелого индивидуалиста.    – Превосходный термин! Осатанелый индивидуалист! О них-то сейчас и пойдет речь. Что же делать умному человеку, не верящему ни во что, кроме разума, и видящему, что всякая политика устарела, а до научного управления людям дальше, чем до Марса Раньше попадете на Марс, наверное, вы, русские, но настоящему разумному человеку совершенно наплевать кто… Человек с увеличением населения все больше теряет свою индивидуальную ценность. Все труднее становится ему пробиться наверх через заборы и фильтры последовательной иерархии, в чем бы она ни выражалась. Справедливость существует только на очень узкой тропинке, по которой надлежит идти обычному человеку. Кругом беззаконие, и любой преступник чувствует себя увереннее и сильнее. Вы улавливаете мою мысль    – Очень хорошо! Продолжайте, пожалуйста.    – Итак, что же делать человеку, у которого достаточно ума и других способностей, чтобы быть наверху, но вынужденному навсегда оставаться под пятой олигархии Только одно: организоваться и построить свою шайку, без политики, без фетишей, без веры в глупости.    – То есть для того только, чтобы добыть достаточно денег    – Очень точно! Но добывать деньги, нарушая законы, охраняющие собственность, опасно. Дело часто приходит к провалу, так как технические ошибки неизбежны.    – Как же быть    – Необходимо, чтобы эти деньги вам платили, – Дерагази резко подчеркнул слово, – за определенные услуги. А услуги могут быть любыми, вплоть до любого преступления. Преступление получается безмотивным, а следовательно, практически неразгадываемым. Да, именно безмотивным. Гангстеры нашего типа не руководствуются политическими мотивами, не выполняют глупых шпионских поручений, которые стоят дорого, а дают в общем ничтожные результаты, и только тупость политиков мешает им это понять. На месте разведывательного управления Америки, которое тратит миллиарды долларов, чтобы вызнать секреты вашей науки и техники, я бы передал эти миллиарды американским ученым и уверен, что получил бы куда больший эффект. Но это не наставление для моего опытного коллеги.    И снова Сима заметила судорогу, пробежавшую по правой щеке Гирина.    – Продолжаю, – как ни в чем не бывало проговорил Дерагази, зажигая новую сигарету. – Сеть гангстерских шаек, тесно связанных между собой, проникает во все прорехи общественной постройки. Кому-то надо убрать мешающего человека Отлично. Вносится сумма, дается команда – и мимолетный удар по виску, укол щепкой с кураре, а то и просто пинок под проходящий автомобиль и – готово. Сделает это человек, который совершенно не знает, кто, что и как… Надо утащить что-то Где-то Пожалуйста! Сделает это не вор, а человек, которого все считают честным. Надо заполучить красотку, ну, кроме разве самых знаменитых звезд, чтобы не поднималось большого скандала, и украдут, обучат нужному поведению в тайном публичном доме за тремя морями и, шелковую, передадут желающему. Все дело в цене! А платят, уверяю вас, крупно, да и в самом деле, что крохоборствовать тем, кто либо получит миллионы, либо имеет их по своему высокому положению. Людей, готовых на все за мало-мальскую сумму в твердой валюте, вы даже не можете себе представить, сколько их в мире, – миллионы. И эти миллионы – громадная сила, если умело и осторожно ее направлять! Итак, организация умных и деятельных людей в шайки есть единственная надежная возможность обеспечить сносное существование в нашем идущем к большому упадку мире. Вы согласны со мной    Гирин спросил:    – И вы, без сомнения, один из главарей    – О нет! Я просто хорошо оплачиваемый за способности и знания агент. Иначе я утратил бы возможность научных занятий, а без этого жизнь мне неинтересна, даже с любым уровнем. Пусть уровень будет пониже, но зато больше свободы, не так ли    – И с каким же поручением вы прибыли сюда    Дерагази вздрогнул, бледнея, и бросил сигарету. Медленно, словно во сне, он стал выпрямлять спину, наклоняясь вперед.    – Разве вы не знаете, это никогда… никто не может… за вопрос – смерть!    – Нонсенс! – громко сказал, почти закричал Гирин. – Говорите!    Красивое лицо археолога страшно исказилось. В горле у него раздался не то хриплый вздох, не то стон.    – Здесь… пустяки, узнать… достать… камни… рудник… ваш геолог откуда взял… давно…    – Удалось    – Только камни. Более ничего!    – Зачем камни Какие    – Не знаю! Откуда я знаю! Они знают зачем!    – Кто    – Те, кто платит! Откуда я знаю – Отчаянный вопль вырвался из груди Дерагази. И вдруг профессор закрыл глаза и мешком упал на пол, потеряв сознание. Сима и Рита испуганно вскочили, беспомощно глядя на Гирина. Тот откинулся на спинку дивана, опустив руки. Через несколько секунд он поднялся, двигаясь, как в замедленном кинофильме, поднял археолога и водворил обратно в кресло. Тот послушно уселся с закрытыми глазами, не реагируя на изменение позы.    – Теперь вы увидите истинное отношение к вам, Рита! Следите за его лицом!    – Ой, не надо, Иван Родионович, страшно!    – Надо, Рита, – мягко и настойчиво сказал доктор, – тогда вы освободитесь, – и он повернулся к Дерагази.    – Вы слышите меня, профессор Дерагази – с прежней металлической четкостью прозвучал вопрос Гирина.    – Слышу, – ответил археолог, не раскрывая век.    – Вы думаете сейчас о Рите, Рите, симпатичной девушке, бывшей вашей спутницей и гидом по Москве. И даже больше, чем просто спутницей.    Медленно открылись глаза археолога, невидящие, смотрящие куда-то вне людей и предметов. И вдруг Дерагази гнусно подмигнул, оскалив зубы в чувственной гримасе, цыкнул языком и расхохотался нагло и шумно, всхрапывая, точно жеребец.    – Спутница! Ха-ха-ха!.. Я бы эту спутницу… если бы не вынужденная осторожность в вашей опасной стране!    – Молчать! – грозно приказал Гирин. – Довольно. Сейчас вы возьмете свое пальто, сунете в карман портсигар и выйдете отсюда. Из подъезда пойдете налево и проснетесь через десять шагов по тротуару, забыв все, что произошло. Слышите меня, забыв все, что было! Вы здесь не были и ничего не помните!    – Слышу! – покорно отозвался Дерагази. – Я здесь не был и ничего не помню.    – Вставайте! – приказал Гирин. – Насчет Риты и Симы – запомните! – они вас совершенно не интересуют. Никакого интереса, никакого влечения!    – Никакого интереса, никакого влечения, – автоматически повторил Дерагази.    – Идите!    Профессор поднялся, сунул в карман портсигар, перекинул пальто через руку и, не сказав ни слова, вышел. Хлопнула дверь гостиной.    В комнате остался лишь чужой запах резких духов и сладкого табака.    – Теперь, Сима, мне бы чашку вашего чая, – глухо сказал Гирин.    Сима впервые увидела, как нервно вздрагивает эта большая рука, которую она уже знала такой спокойной, твердой.    – Садитесь, все кончилось… навсегда! – устало сказал он. – Вам, конечно, надо объяснение    – О да, иначе я с ума сойду! – вся дрожа, умоляла Рита.    – Мы придаем слишком мало значения умению внушать. Есть люди, обладающие врожденной способностью, пусть слабой, но тогда они разрабатывают ряд приемов для подчинения себе других. Я знал одну ученую женщину, заведовавшую лабораторией, привлекательную и развратную, которая умело использовала внушение для самых разных целей. Есть мужчины, специализирующиеся на покорении женщин при помощи того же внушения. Обычно используется прием мнимого чтения мыслей, чтобы выбрать наиболее поддающийся внушению объект.    – Как это мнимое чтение делается – вскочила Рита. – Я спрашиваю потому, что Дерагази показывал нам чтение мыслей на картах.    – Заставлял притронуться к одной из карт и потом угадывал к какой – спросил Гирин.    – Совершенно верно. Ему завязывали глаза и сажали спиной.    – Но он всегда спрашивал, кто притрагивается И не всегда получалось    – Вы как будто присутствовали!    – Так это очень просто. Дерагази внушал, что надо притронуться, скажем, к тузу пик, и потом называл эту карту. Такой же фокус показывается с разноцветными карандашами, с цветами, с чем угодно. Помню, на одном из вечеров Вольфа Мессинга он велел притронуться к одной из клеток картонной шахматной доски, и, когда доброволец из публики притронулся, Мессинг сказал, чтобы перевернули картон. На обороте оказалась цифра шестьдесят четыре – именно той клетки, к которой притронулись. Опыт очень поучительный.    – Неужели так много этих страшных людей    – Очень одаренные чрезвычайно редки. Но вообще что значит – сильная личность Человек, умеющий концентрировать свои душевные силы и влиять ими на людей. Даже робкий человек в гневе, в момент подъема психических сил, может заставить других послушаться! Храбрец увлекает за собой трусливых – все явления одного порядка, выраженные то слабее, то резче. Потому и черная магия имеет под собой реальную основу власти сильной личности злого человека, если еще вдобавок обладающего даром гипноза, то и совсем олицетворявшего дьявола в эпохи темноты и суеверия.    Жаль, например, что не изучена личность Распутина. Нельзя допустить, что этот малограмотный человек мог покорить весь царский двор, если он не обладал незаурядной силой внушения. Я имею сведения, что Распутин посещал московскую школу гипнотизеров – была такая в прежние времена.    – Папе можно это все рассказать – робко спросила Рита.    – Обязательно! И я сам поговорю с ним. Потом. А сейчас всем надо отдохнуть. Мне особенно. Позвольте не провожать вас!    – А чай – спросила Сима.    – Лучше в другой раз. До свиданья.    Сима и Рита подходили к арбатской станции метро.    – Если бы ты знала, как легко и ясно! – воскликнула Рита. – Я будто проснулась от кошмара. Хочется петь, – и она закружилась, широко раскинув руки. – «Если я тебя придумала, стань таким, как я хочу!» – звонко пропела она, запрокидывая назад голову и подражая Эдите Пьехе.    – Опомнись, Рита! – строго сказала сдержанная Сима.    – В том-то и дело, что я опомнилась наконец. Ой, как чудесно! – Рита обняла подругу, пылко целуя ее в обе щеки. – Тебе говорил кто-нибудь про твои бархатистые щечки, ну, прямо как у дитенка Никто Так и знала, они дураки лопоухие. Убеждаюсь в этом с каждым днем!    – Да кто они    – Мужчины, парни, ребята, в общем, малость одичалый пол. Только не пареньки – ненавижу это слово, а оно, как назло, повсюду – в стихах, книгах, газетах. Паренек – это что-то пренебрежительное, снисходительное. Мне так и представляется небольшого роста юноша с глуповатым, ребячьим лицом.    – Согласна! Досадно, что писатели путают нежность и снисходительность. Мне кажется, что я в самую интимную минуту не смогла бы суженого назвать пареньком. Он же должен быть боец и рыцарь, а тут…    У станции метро Рита весело попрощалась с подругой.    – Придешь к нам на той неделе – вспомнила она уже перед дверями входа.    – Почему это вдруг – удивилась Сима.    – В субботу Иван Родионович кончает какие-то опыты с нашим гостем, сибирским охотником Селезневым. Его дочь Ирина Селезнева умоляла во что бы то ни стало притащить тебя. И вообще надо тебе, наконец, побывать у меня. Словом, ты придешь, на этот раз не отвертишься, не выйдет. А то смотри, упрошу Ивана Родионовича тебя так вот, как Дерагази!    И Рита проскочила в дверь так стремительно, что пытавшийся влезть вперед нее молодой человек испуганно отшатнулся.    Сима медленно направилась домой пешком, неотступно раздумывая о невероятном, только что происшедшем на ее глазах.    С тех пор как Сима встретилась с Гириным, она стала верить в необычайные возможности людей. Сима стала замечать, прислушиваться к многому, мимо чего прежде проходила. Но сегодняшняя скрытая битва потрясла ее. Сима понимала, что Гирин и Дерагази люди исключительные, обладающие природным даром, усиленным и отточенным сознательным упражнением. Однако сколько их, может быть, самих того не знающих или не умеющих объяснить свое непостижимое влияние на других людей Деревенские знахари, иногда совершающие внушением реальные исцеления. Сектанты, на удивление всем умеющие опутывать и увлекать даже, казалось бы, трезвых, здравомыслящих людей. Жуликоватые медиумы у спиритов.    Симе припомнилось спокойное, чуть насмешливое лицо Гирина и когда-то сказанная им фраза: «И все же нельзя придавать этому (то есть дару внушения) слишком большое значение в общественной жизни, потому что дар гипноза – редкий. Сознательные или бессознательные, подобные явления не могут быть массовыми. А то тысячи людей немедленно постараются оправдать свою безответственность внушением, которому они якобы подверглись».    «Это так, – мысленно возразила Гирину Сима, – и все же нельзя простить даже одной-единственной искалеченной жизни. Незримая цепь протягивается между многими людьми, связывая их поступки и их судьбы, и каждый пустячный случай может иметь далекие последствия».    – Боже мой, боже мой, – Ивернева морщилась, как от сильной боли, – ни за что бы не подумала. Зачем вдруг понадобились мы ее хозяевам Что у нас есть такое, что не было бы известно в науке, в России Твой отец никогда не вел никаких тайных дел и прежде, в царское время, и когда работал для советской власти. Что мог найти Максимилиан, чтобы унести в могилу Двадцать лет прошло с его смерти и почти сорок со времени азиатских путешествий. За это время множество геологов прошло по его путям, сделаны новые открытия.    – Ты совершенно права, мама! У меня такое чувство, словно нечто темное наброшено на память отца.    – А ты советовался с Леонидом Кирилловичем    – Без конца ломали голову. Перебрали все полевые материалы папы. Так или иначе, но тревога поднята, и, очевидно, они это поняли.    – Почему ты знаешь    – Дерагази пробыл в Ленинграде всего три часа и, пока я его разыскивал, улетел в Стокгольм. Нить оборвалась, а я хотел услышать от него самого, что ему надо от нас. И предложить свою помощь в обмен на сведения о Тате. Это мне посоветовали.    – Что еще хочешь узнать, мой мальчик Для меня в тысячу раз легче было бы знать, что она на самом деле кого-то полюбила, что ее жизнь с нами не была сплошным притворством.    – А я не уверен, что это так!    – Все равно! Еще горше думать о ее очаровании, несомненных достоинствах, всестороннем умении и сознавать, что все это лишь высшая тренировка подосланного агента темных дел. В наш дом, пусть маленький и бедный, но чистый, вошло, вползло… о-ох!    Ивернев опустился на колени перед креслом, целуя и гладя похудевшую руку матери.    – Знаешь, мама, я думал… Там, в Москве, есть такой замечательный врач-психолог. Он выяснил, что профессор Дерагази гипнотизер и он едва не увлек дочку Андреевых – Риту, не знаю уж с какими целями. У этих двойных людей всегда будешь ожидать какого-либо особого намерения, даже там, где его нет.    – И ты думаешь, что она.. – встрепенулась Ивернева.    – Не знаю, не знаю… Но мне в Москве много рассказывали о способах, какими можно заставить человека отдать душу черту. В особенности девушку, молодую женщину. Есть целый ряд гнусных способов ее опозорить, унизить, запугать и затем послать на темные дела. И чем дальше, тем прочнее запутывается сеть, и жертве кажется, что нет выхода!    – Но ведь, кажется, сейчас законы куда более мудрые. Так чего же бояться    – У них сложная, продуманная система.    – У тебя есть какие-нибудь планы, где искать Тату    – Только один. И ты сейчас укрепила меня в этом намерении. Я хочу опубликовать в газете – нашей «Правде» или «Вечернем Ленинграде» – рассказ под названием «Дар Алтая». В нем описать Тату и дать ей понять, что я… мы с тобой не считаем ее погибшей и не собираемся мстить. Наоборот, мы ждем ее, поможем вернуться к жизни без страха и преступления. И если она такая, как мне кажется, если я правильно прочитал ее сердце, она не может быть тяжкой преступницей. Она поймет и придет, а мы… защитить ее помогут друзья. Если только она еще здесь. Читает она много!    – Мне нравится твой план, но…    – Сомневаешься, сумею ли я написать рассказ, такой, чтобы приняли к печати Ты низкого мнения о собственном сыне! Я все же не настолько невежествен, чтобы считать, будто сделаться писателем – раз плюнуть, стоит только взяться. Нет, я пойду к крупному писателю с богатой фантазией, расскажу ему в общих чертах и упрошу написать для меня. И если он добрый человек – а хороший писатель не может не быть добрым, – то он возьмет меня в соавторы. Для того чтобы Тата поняла рассказ как объявление, как призыв к ней, надо и мою фамилию в заголовке.    – Что ж, я благословляю, пробуй. Только ты уедешь на год, а как же, если Тата.. Хотя я и не очень надеюсь, что она здесь!    – Так ведь остаешься ты, мама. И еще Солтамурад и Глеб.    – Да, вот еще одно. Завтра ты собираешься смотреть фонды во ВСЕГЕИ. А ты заглянул в личные бумаги отца Ты его сын, тоже геолог, может быть, исполнитель его надежд, мечты    Ивернев покраснел и опустил голову, не ответив матери. Та снисходительно пожала плечами:    – Что ж, может быть, так надо. Молодежь находит безмерно скучным всякую попытку понять старших, не умея уловить в сохранившихся обрывках жизни своих ушедших «предков», как вы нас называете, главные думы, мечты, ожидания и радости. Только после тяжелых потрясений вы приходите к следам нашей жизни чуткими и просветленными. Тогда раскрывается перед вами мать или отец совсем другие, и оказывается, вы их совсем не знали. Если это были хорошие люди, то пережитое из далекого прошлого оказывается сильной поддержкой… твой отец был хорошим человеком, Мстислав!    Поздняя ночь застала Мстислава за письменным столом, склоненным над пачкой старых записных книжек и тетрадей Максимилиана Федоровича Ивернева. Потертые холщовые переплеты с тиснеными буквами дореволюционных пикетажных тетрадок, слипшиеся черные полевые книжки из плохой клеенки тридцатых годов. Побуревшие, еще сохранившие тонкую лессовую пыль в сгибах страниц спутников среднеазиатских путешествий. Затертые листки торопливых записей с каплями пота и еще не выцветшими следами крови от раздавленной мошки – свидетели трудовых походов по парной от зноя тайге Дальнего Востока с целыми облаками комарья и гнуса.    Это не была рабочая документация исследований, которую каждый геолог обязан передавать в начисто переписанном виде в специальные хранилища, где исключается случайная их утрата. Некоторые черновики, а больше всего короткие записи, которые путешественник вел для себя.    Они больше всего касаются расходов и расчетов, проектов маршрута, вычисления времени и провианта, груза и потребного транспорта.    Записи разговоров с проводниками, со сведущими местными людьми, каких-либо особенных впечатлений, услышанных песен или легенд. Иногда просто тоскливая строчка о неудаче, опасении не выполнить намеченного, долгой разлуке с близкими. И все это в коротких, отрывистых, иногда недописанных фразах трудночитаемым, торопливым почерком.    Ивернев пытался уловить что-либо необычайное, заметку о каком-то особенном открытии, которое могло заинтересовать чужих людей, далеко за пределами нашей страны и много лет спустя, настолько, что они не поскупились на крупные расходы.    Но скоро он забыл обо всем, увлеченный все яснее обрисовывавшейся работой геолога прежних лет, которую он смог прочувствовать до конца, лишь сам будучи таким же геологом. Фотографий было совсем немного – пожелтевших от времени контактных отпечатков. Никакое воображение не могло подсказать молодому геологу, какой труд требовался для получения каждого снимка, каким тяжелым грузом ложился на и без того оттянутые снаряжением плечи неуклюжий аппарат с дюжиной запасных кассет и стеклянными пластинками. Как трудно оперировать с ними в жестокий сибирский мороз или при малой чувствительности пластинок добиться удачного снимка в пасмурные дни или с быстро идущей лодки. Не догадываясь об этом, Ивернев решил, что фотографирование вообще еще не получило распространения и путешественники больше полагались на зарисовки и отличную зрительную память.    Все же снимки пробуждали воспоминания о похожих местах, где бывал он сам, и тогда трудности и тревоги на пути отца становились еще ближе к сердцу. Многое ускользало от образного представления геолога второй половины века – и запасные крючья с цепями для артиллерийских вьючных седел, опасность прохода порогов на ленских лодках, достоинства улимагды – нанайской лодки на широких ветровых просторах Амура, приемы срочного ремонта оморочек – берестяных гольдских каноэ, обращение с педометрами и шагосчетами. Как ковать лошадей для пустыни и для болот, подшивать кошмой потрескавшиеся от адской жары ступни верблюда. Многое стало ненужным при аэрофотосъемке, вертолетах, резиновых лодках, моторках, рациях и автомобилях.    Но, странное дело, при всем несовершенстве и медленности передвижения геолог двадцатых-тридцатых годов гораздо меньше зависел от случайностей, чем его потомки шестидесятых. Диалектика жизни вела к тому, что, вынужденный брать в длиннейшие многомесячные маршруты все необходимое с караванами в тридцать-сорок лошадей, с тяжелыми сплавными карбасами, геолог старшего поколения был подлинным хозяином тайги или пустыни, пусть медленно, но настойчиво проламывавшимся через недоступные и неизведанные «белые пятна». Ни пожары, ни наводнения, ни стечение случайных обстоятельств не могли остановить дружной горстки людей, закаленных и взиравших на трудности со спокойствием истинных детей природы.    А что касается медленности передвижения, то она компенсировалась вдумчивым наблюдением в продолжительном маршруте. Геолог постепенно «вживался» в открывавшуюся перед ним страну.    Ивернев мог проследить, как страница за страницей нанизывалось друг на друга одно соображение за другим, как возникали различные варианты гипотез, тут же на пути проверяясь и отмирая, пока не выкристаллизовывалось построение, настолько широкое, продуманное и ясное, что до сих пор, проходя теми же путями, новые геологи поражаются точности карт и широте геологической мысли полвека назад.    Иверневу передалось скромное мужество тех, кто уходил за тысячи километров в труднодоступные местности, без врача, без радио, не ожидая никакой помощи в случае серьезного несчастья, болезни или травмы. Впервые ощутил он великую ответственность начальников экспедиций прошлого, обязанных предусмотреть все, найти выход из любого положения, потому что за их плечами стояли жизни доверившихся им людей, которые зачастую вовсе не представляли себе всех опасностей похода. И самым поразительным было ничтожное количество трагических несчастий. Опытны и мудры были капитаны геологических кораблей дальнего плавания! Фрегатами парусного века представились Иверневу геологические партии тайги и пустынных гор в те далекие годы.    Несмотря на устарелые приемы, несовершенство инструментов и медлительные темпы прошлого, отца и сына связывало одно и то же стремление к исследованию, раскрытию тайн природы путем нелегкого труда. Труда не угнетающего, не трагического и надрывного, как любят изображать геологов в современном кино, книгах или картинах, а радостного увлечения, счастья победы и удовлетворения жажды знания. Само собой, как и везде в жизни, все это переплеталось с разочарованиями, грустью и тревогами, особенно когда какой-нибудь трудно доставшийся хребет оказывался ничего не обещающим, неинтересным. Но все эти тоскливые дни, усталость и препоны не могли ни отвратить от увлеченности исследованием, ни посеять сомнение в правильности избранного пути. В чем же заключается наша сила Только ли в увлеченности исследованием, или есть еще что-нибудь другое    Ивернев подумал и твердо сказал сам себе: «Да, есть и другое». Это двойная жизнь геолога. Полгода – суровая борьба, испытание меры сил, воли, находчивости. Жизнь полная, насыщенная ощущением близости природы, со здоровым отдыхом и покоем после удачно преодоленной трудности. Но слишком медлительная для того, чтобы быть насыщенной интеллектуально и эмоционально, слишком простая, чтобы постоянно занимать энергичный мозг, жаждущий все более широкого познания разных сторон мира. И вот другие полгода – в городе, где все то, что было важным здесь, отходит, и геолог впитывает в себя новое в жизни, науке, искусстве, пользуясь юношеской свежестью ощущений, проветренных и очищенных первобытной жизнью исследователя. Видимо, такое двустороннее существование и есть та необходимая человеку смена деятельности, которая снова и снова заставляет его возвращаться к трудам и опасностям путешествия или узкой жизни горожанина. Переходить из одной жизни в другую, ни от чего не убегая, имея перед собою всегда перспективу этой перемены, – это большое преимущество путешественника-исследователя, которое редко понимается даже ими самими…    Ивернев бережно закрыл полевую книжку, закурил и поднял глаза к портрету отца на стене. Усталое, доброе лицо было обращено к сыну с твердым и ясным взглядом.    Такие глаза могут быть у человека, прошедшего большой путь жизни. И это не только тысячи километров маршрута. Это путь испытаний и совершенствования человека, боявшегося лишь одного: чтобы не совершить вредного людям поступка.    «Я понял тебя, отец! – подумал Мстислав. – Но что им нужно от тебя Прости, мне следовало бы лучше знать твои исследования, особенно те, какие не удалось тебе довести до конца».    Мстислав взглянул на часы. Времени для сна не осталось. Он прокрался на кухню, чтобы приготовить кофе.    «Рейс двести девятый Ленинград – Москва… пассажиров просят пройти на посадку», – равнодушные слова, которые провели черту между всем привычным и далеким новым, что ожидало Ивернева в Индии. Ивернев смотрел на побледневшее лицо матери. Евгения Сергеевна, как всегда, старалась улыбкой прикрыть тоску расставания. На миг она положила голову на плечо сына.    – Мстислав! Мстислав! – раздался резкий, гортанный голос, и перед Иверневыми возник запыхавшийся, потный Солтамурад. – Понимаешь, едва успел, хорошо, таксист попался настоящий!    – Что случилось – встревоженно воскликнул геолог. – Мы же с тобой простились дома!    – Конечно! Так, понимаешь, пришел я домой, а жена говорит, понимаешь, такая история, – чеченец от волнения и бега едва выговаривал слова.    – Да ничего я не понимаю, говори же! – воскликнул нетерпеливо Ивернев.    – Жена видела Тату! Шла по набережной, заглянула в спуск, там на ступеньках сидит женщина спиной, совсем похожа на Тату. Она уверена была, что это Тата, и побежала домой мне рассказать.    – И не окликнула ее    – Понимаешь, какая глупая, нет!    Ивернев беспомощно огляделся. Мать спокойно спросила:    – Твой рассказ будет в газете    – Да, будет, писатель мне накрепко обещал.    – Ну тогда, если Тата придет ко мне, я не отпущу ее. Лети и работай спокойно, сын!    «Пассажир двести девятого рейса, товарищ Ивернев, немедленно пройдите в самолет! Товарищ Ивернев, пройдите в самолет», – начал взывать репродуктор.    В Москве Иверневу не удалось даже позвонить Андрееву – пересадка на делийский самолет совершилась за полчаса. А еще через пять часов Ивернев всматривался с высоты в грандиозную панораму Гималаев. Внизу полчища исполинских вершин шли рядами, как волны космического прибоя, накрывшие часть земной коры между двумя великими странами. Ивернев старался представить себе жизнь там, внизу, среди этих снежных гигантов.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   27