Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Историко-просветительское общество историческое обозрение 6 москва ипо 2005




страница2/13
Дата15.05.2017
Размер2.02 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
С. В. АЛЕКСЕЕВ ДВА ПАМЯТНИКА БОЛГАРСКОГО ЛЕТОПИСАНИЯ О ДРЕВНЕЙШИХ БОЛГАРАХ V — VIII ВЕКОВ. Под названием «Болгарская апокрифическая летопись» в науку вошел текст, названный в оригинале «Сказание Исаие пророка, како възнесень бысть аггломъ до 7-го небесы». Он сохранился в единственном, сербском списке — в рукописном сборнике Преображенского монастыря в Москве (рукопись № 123 из собрания А.Ф. Гильфердинга). Рукопись, введенная в научный оборот во второй половине XIX в., впервые была опубликована сербским ученым Л. Стояновичем.1 Л. Стоянович провел лишь первичный анализ содержания, без особого труда придя к выводу о болгарском происхождении памятника. В этом не оставляла сомнений глубокая укорененность его содержания в болгарской истории и практическое отсутствие сербской сюжетики. Не вызывала сомнений также принадлежность сочинения к обширному кругу балканской апокрифической литературы, центром распространения которой в средние века являлась в славянском мире опять же Болгария. Стоянович первым дал памятнику название («т. н. Болгарская летопись»). Первое подробное исследование памятника принадлежали чешскому слависту К. Иречеку.2 В центре его внимания находились библейско-апокрифический, «внешний», и конкретно-исторический составные элементы географической номенклатуры памятника. Выводы К. Иречека имели значение и для постановки вопроса о значении сочинения как исторического источника, и для анализа его соотношения с устной традицией (прежде всего, с топонимическими преданиями). Важнейший вывод, к которому пришел К. Иречек в своей работе, тем не менее, не имел прямого отношения к ее непосредственной теме. Но это положение не было поставлено под сомнение позднейшими исследователями и совершенно справедливо утвердилось в науке — «Болгарское видение Исайи пророка» является одним из немногих сохранившихся подлинных памятников болгарской богомильской ереси. Уникальность памятника усиливается тем, что здесь мы единственный раз имеем дело с богомильской историографией. Подробное исследование памятника, не потерявшее значение до сего дня, предпринял крупнейший болгарский историк Й. Иванов.3 Именно ему принадлежит утвердившееся название памятника — «Болгарская апокрифическая летопись». В тексте сочинения Й. Иванов выделил две составные части — «апокалиптическую» и «летописную». Рубежом между ним он считал исчезновение пророка Исайи в качестве действующего лица и описание поселения болгар в Добрудже.4 Впрочем, в этой связи нельзя не отметить, что, как увидим далее, «историческая», «летописная» часть связана с «апокалиптической» довольно искусным переходом, и механическое деление текста едва ли возможно — что, конечно, признавал и сам Й. Иванов. Тема болгарской истории вводится, по его членению, еще в конце «апокалиптической» части. В соответствие с общей темой своей работы «Богомильские книги и легенды», Й. Иванов основное внимание уделил религиозному содержанию памятника, его идейным тенденциям и литературному происхождению. Он развил гипотезу К. Иречека о богомильском происхождении «летописи», превратив ее, по сути, в уверенность. Иванов обосновал наличие в «летописи» конкретных признаков богомильской идеологии. Так, бросается в глаза негативное отношение «летописца» к браку — наиболее «положительные» цари у него никогда не описываются ни как супруги, ни даже как рожденные в браке и имеющие обоих родителей дети. Автор иногда призывает на службу в этой связи даже языческие тотемные представления (царя «Испора» — хана Аспаруха три года вынашивает корова). Известный «пацифизм» богомилов отразился, по мнению Й. Иванова, в заметном избегании сообщений о войнах (особенно с Византией). Памятник приписан Исайе — библейскому пророку, имя которого нередко использовалось в богомильской среде. Болгария, в IX — XII вв. сердце богомильства, представлена «обетованной страной» и подспудно противопоставлена той же Византии. Наконец, в памятнике отражается богомильская космология — концепция семи небес, отделяющих материальный мир от Бога.5 Проанализировав и болгарский апокриф «Видение Исайи» (также содержащий некоторые исторические добавления), с которым сближал «летопись» К. Иречек, Й. Иванов пришел к выводу, что текстуальная близость не является свидетельством вторичности «летописи». «Летопись», действительно, весьма близка в первой, «апокалиптической» части к «Видению». Но эта близость объясняется тем, что оба богомильских апокрифа независимо восходят, в конечном счете, к одному греческому источнику — первоначальному «ветхозаветному» апокрифу «Видение Исайи».6 Политическая тенденция памятника сочетает ярко выраженный (более религиозный) болгарский патриотизм с несколько неожиданным в пору византийского владычества благожелательством к грекам. Конфликты с ними искусно замалчиваются, византийские императоры (даже Василий Болгаробойца) прославляются. Одним пацифизмом автора-богомила это едва ли можно объяснить — к русским (правда, не называемым прямо) и печенегам автор настроен резко отрицательно.7 По политическим реалиям, в ней отраженным, Й. Иванов датировал «летопись» временем не ранее середины XI в.8 Общий вывод Й. Иванова относительно исторической (не историко-культурной и историко-религиозной) ценности сочинения неизвестного богомила неутешителен: «как историческое сочинение эта летопись не имеет никакого значения».9 Действительно, исторические события предстают в туманном, иногда фантастически искаженном виде. Достаточно отметить, что византийский император X в. Константин Багрянородный в памятнике отождествлен с Константином Великим (и, соответственно, византийское христианство и государство оказываются вторичны по отношению к болгарскому). В то же время Й. Иванов признал, что сохраненные в «летописи» предания, в первую очередь, топонимического характера, могут отражать и некие реальные события. Однако от подробного исследования этой стороны памятника ученый сознательно отказался, ограничившись отдельными сопоставлениями в подстрочных примечаниях. Издание памятника в коллекции богомильских текстов Й. Иванова стало основой для последующих переизданий и переводов на болгарский язык.10 На нем же основан единственный перевод памятника на современный русский язык.11 В основном позднейшие исследования памятника подтверждали выводы Й. Иванова. Несколько разнилась в одном существенном аспекте точка зрения П. Динекова на отношение автора «летописи» к Византии. В обоснование ее он выделил тот очевидный факт, что в «летописи» Болгария предстает, по сути, предшественницей византийской государственности и едва ли не родиной «истинного», по мнению богомилов, христианства. По мнению П. Динекова, подобное возвеличение Болгарии в условиях византийского господства носило объективно антивизантийский, патриотический характер. В этом же ключе можно толковать и возвеличение, идеализацию прошлого Болгарского ханства и Первого Царства. Политическую тенденцию памятника Динеков определил, соответственно, как сознательно антивизантийскую.12 Историческое содержание «апокрифической летописи» анализировал В. Бешевлиев. Он пришел к выводу о возможности (со значительной долей осторожности) использования этого богомильского сочинения в качестве исторического источника — прежде всего, по истории формирования Болгарского ханства на Балканах.13 «Летопись» в качестве источника по ранним этапам истории и предыстории Балканской Болгарии привлекает российский исследователь Г.Г. Литаврин.14 Интересен сделанный болгарскими исследователями вывод об известности памятника историку и церковному деятелю XVIII в. Паисию Величковскому (Хилендарскому), автору «Истории славеноболгарской». Он упоминает в связи с раннесредневековой историей Болгарии мифического царя Селевка, нигде, кроме «летописи», не фигурирующего.15 Однако использование летописи Паисием было более чем ограничено. Тщательный и заботливый собиратель любых остатков литературы царской Болгарии, Паисий вместе с тем с очевидностью не мог полагаться на источник заведомо апокрифический и явно во многом недостоверный. Итак, основные выводы о происхождении и характере памятника мало изменились со времен труда Й. Иванова. Они сводятся к следующему. «Болгарская апокрифическая летопись» — сочинение богомильского круга, созданное во второй половине XI в. В нем отражаются космологические, социальные и религиозные представления болгарских богомилов. Первая («апокалиптическая») часть памятника основана на греческом «Видении пророка Исайи» и близка его болгарскому, также богомильскому переводу-переложению. Вторая (условно «летописная») часть в числе источников основана, в первую очередь, на фольклорных припоминаниях, а также на политических тенденциях автора. Ее сведения носят туманный, часто откровенно фантастический характер. Сложным остается вопрос о политической тенденции памятника («провизантийской» или «антивизантийской»). Думается, что двойственность памятника в этом плане представляет собой закономерное отражение двойственности отношения к Империи самих болгарских богомилов. Известно, что богомилы отнюдь не всегда были однозначно враждебны по отношению к Константинополю и не оставляли попыток завоевать себе приверженцев в имперской элите. Катастрофическая для вождя болгарских богомилов Василия попытка обращения им в свою веру императора Алексея Комнина16 — вершина усилий такого рода. Но она произошла, скорее всего, уже позже написания летописи. С другой стороны, родиной богомильства в его тогдашней форме (конечно, не внешних источников — павликианского «манихейства» и, возможно, мессалианства17) была Болгария. Болгары же (преимущественно из низших социальных слоев) составляли основную паству богомильских проповедников. Византия же была цитаделью православия и после крушения Первого Болгарского царства неизбежно превращалась для богомилов в источник опасности. Неудивительно, что под пером богомильского автора возникла странная с точки зрения реальной истории идея вторичности греческого христианства (и греческого царства) по отношению к болгарскому. Особенно ярко это выражается в легенде о Константине Великом, который в «летописи» становится болгарином и отождествляется к тому же с Константином Багрянородным, то есть переносится в X в., на время после крещения Болгарии. Первое Болгарское царство отнюдь не было благожелательно к богомилам, но это обстоятельство забылось. Теперь вера первокрестителя царя Бориса оказывается первичной по отношению к вере Константина, и как следствие вера болгар (подспудно уравниваемая с богомильством) — первичной по отношению к «греческому» православию. Более того, связи болгар с Богом возводятся напрямую к ветхозаветным временам, а об их язычестве в древнюю эпоху автор вспоминает, будто спохватываясь, как бы между прочим — хотя и двукратно. Болгар приводит в их обетованную землю пророк Исаия (особый смысл в этой связи получают обращенные к нему слова: «По тебе другого пророка не будет»18). Внешний источник крещения при Борисе остается в совершенном тумане. Само присоединение Болгарии к Византии рисуется лишь как перенос столицы отныне единого государства. Вывод для болгарской аудитории труда (при доверии ему) мог быть только один — греки отступили от истинной, первоначальной веры, которую хранят болгары-богомилы. Итак, тенденция памятника была не «анти-» и не «провизантийской». Как представляется, она была не столько политической, сколько религиозной — пробогомильской и антиправославной. При этом, конечно, справедливо, что она могла работать объективно на то или иное политическое движение — например, на борьбу за отделение Болгарии от Империи. Хотя более вероятно, что памятник вдохновлял бы тех, кто стремился по примеру царя Симеона объединить все Балканы (включая Византию) под властью нового болгарского царства. Все это, однако, не до конца отвечает на вопрос — кем и зачем могло быть создано подобное сочинение. О его весьма своеобразном обращении с историческими фактами (в том числе сравнительно недавними) уже говорилось. Мог ли сам автор, неплохо ориентировавшийся в библейских образах, грамотный и, скорее всего, знавший греческий язык — верить в то, что писал Мог ли он полагать историческим фактом тождество жившего лишь немногим более сотни лет назад Константина Багрянородного с Константином Великим Мог ли он верить в фантастические сроки жизни сравнительно недавних болгарских царей Мог ли считать достоверной свою схему истории «греко-болгарского» государства Известность ему основных фактов византийской истории указывает на хотя бы поверхностное знакомство с историографией — так могло ли быть неумышленным полное игнорирование ее хронологии и самой канвы реальных событий Ответ на все эти вопросы, с очевидностью, отрицательный. О «домыслах» и «интерпретациях» известных реальных фактов не может идти и речи. Мы имеем дело со сравнительно редким в средневековой литературе явлением — сознательным и тенденциозным идеологическим (в данном случае религиозным) вымыслом. Автор «летописи» сознательно измышлял и искажал исторические факты, создавая картину, совершенно фантастическую для любого знакомого хотя бы с основными вехами действительной истории. Но очевидно, автор рассчитывал на доверие аудитории. Тогда какой должна была быть эта аудитория Очевидно, необразованной или малообразованной, практически полностью оторванной как от византийской, так и от старославянской культуры. Это, видимо, соответствует уровню тех болгарских и валашских крестьян гор Гемского хребта, среди которых и вели преимущественно проповедь богомилы. Но могла ли эта аудитория прочесть и понять «летопись» Опять же вряд ли. Поэтому не исключено, что перенасыщенный фольклорными мотивами памятник создавался как памятка проповеднику или для чтения вслух. Однако характер «летописи» как памятника сектантской религиозно-политической пропаганды не нивелирует полностью, вопреки Й. Иванову, ее значения как исторического источника. И в данном случае речь идет отнюдь не только о роли историко-культурного и историко-религиозного источника. Она как раз сомнению в любом случае не подлежит. Но нельзя полностью сбрасывать со счетов и возможность использования памятника для реконструкции конкретной истории. И историко-культурное его значение не ограничивается сферой изучения культуры болгарских еретиков XI — XII вв. Чтобы придать достоверность оригинальной исторической картине, резко расходящейся с официальной, богомильский «летописец» с неизбежностью должен был опираться на господствующие в пропагандируемой аудитории представления. В данном случае кладезем таких исторических представлений являлись, несомненно, народные предания, в основном топонимического характера, на которые автор «Сказания», по сути, прямо ссылается. Использование более или менее широко известной в простом народе устной традиции верифицировало в глазах читателей и слушателей домыслы, вымыслы и умолчания предлагавшегося им агитационного текста, способствовало его лучшей усвояемости. Будучи по происхождению болгарином (в чем, кажется, ни один исследователь не усомнился), автор апокрифа, конечно, сам являлся носителем этой традиции. Отсутствие же всяких следов соответствующего уровня познаний и в традиции литературно-аристократической, в родословно-исторической легенде и конкретной истории болгарских ханов и царей (отраженной ранее всего в «Именнике болгарских князей»), скорее всего, указывает на демократическое происхождение богомильского писателя. Такой автор, изначально близкий народной среде, надо думать, представлял ее запросы и уровень исторических познаний. То, что памятник не только был известен Паисию Хилендарскому, но и сохранился в сербском списке, — то есть вышел вместе с богомильскими проповедниками за пределы Болгарии — свидетельствует, вероятно, о его известной успешности в свое время. Текст «Сказания Исаие пророка» далее приводится по единственному ее списку, согласно изданию Й. Иванова. Опускается начало текста, восходящее к греческому апокрифу и не имеющее никакого отношения к болгарской истории. «И посемъ услышахъ глас другое ко мне глаголюща: «Исаие, вьзлюблени мои пророче, иди на западъ одъ вышныхъ страни Рима, отлучи третию часть отъ кумани, рекоми блгаре, и насели землю Карвунскую, еже опустиша римляне и елини». Тогда же азъ, братие, Божиемъ повелениемъ приидохъ на левои стране Рима, и оделих третию часть отъ кумани, и поведохъ ихъ путемъ, трьстию показуе, и доведохъ ихъ до реце, еже глаголеть се Затиуса и къ другои реце глаголеме Ереуса. И тогда бысть има 3 рекы великие. И насадихъ землю Карвунску, реченоми Блъгарска, беше бо опустела от елинъ за 130 летъ».19 Географические реалии в этом отрывке довольно запутанны. Особенно странна локализация первоначального места обитания болгар («на западъ одъ вышныхъ страни Рима», «на левои стране Рима»), тем более что автор отождествляет их с куманами-половцами. «Карвунская страна», вне сомнения, — Добруджа. Смысл названий рек (явно «книжных» по происхождению) туманен.20 Фрагмент играет роль связующего звена между «апокалиптической» и «исторической» частями сочинения. Соответственно, он сочетает в себе ярко выраженный «книжный» элемент и сведения, с очевидностью почерпнутые из народных преданий. Смысл целиком вымышленного именно в этом сочинении сюжета о приводе болгар в Добруджу пророком Исаией ясен — представить Болгарию обетованной, богоданной болгарам землей. Их заселение в нее предстает не как завоевание или дарование земными царями (скажем, византийскими), но как непосредственно божественный дар. Это существенная составная часть прослеживающейся концепции богомильства как истинной болгарской веры. Теоретически можно допустить (как это иногда и делается), что рассказ об Исайе заменял собой более древнее, подлинное предание о даровании славянам земель Добруджи византийскими властями. Связать этот факт можно было бы с угрозой со стороны Аварского каганата.21 С другой стороны, описание переселения носит мифологический характер, действия Исайи описываются по стереотипу. Кажется, что мотив организованного перехода во главе с пророком введен в переселенческую легенду искусственно. Кроме же того — нет уверенности, что «летописец» имел в виду именно переселение славян на Балканы в начале VII в., а не приход собственно болгар около 680 г. Самое большее, можно утверждать, что оба эти события в его сознании (а может, в его времена и в исторической памяти народа) неразрывно слились воедино. Причем ядром слияния стал как раз сюжет о приходе кочевых болгар. Из «Апокрифической летописи», и данного ее места в частности, вообще невозможно сделать вывод о славянском происхождении болгар. Термин «словене» не употребляется ни разу, а болгары прямо отождествлены с «куманами». Термин был довольно растяжим, но у читателей и слушателей XI в. ассоциировался, несомненно, в первую очередь с кочевниками европейских степей. Младший () современник автора «Апокрифической летописи», создатель русской «Повести временных лет», писал, что болгары пришли «от скуф, рекше от козар». Впрочем, это может быть отражение известий византийских авторов (Феофана, Никифора и др.) об изгнании болгар хазарами из «Сарматии».22 На возможность подобного смещения указывает и восходящее отчасти к Феофану известие Льва Диакона (Х в.) об отделении болгар «от северных котрагов, хазаров и хунавов».23 В «Апокрифической летописи» мы впервые, кажется, в славянской традиции встречаемся с обобщенным употреблением этнонима половцев — «куманы». К началу XII в. такое обобщенное употребление закрепилось в византийской и отчасти славянской традиции и, как будет видно далее, пережиточно держалось еще в XIV в., когда сами куманы как особый этнос прекратили существование. Определение «куманы» понадобилось автору апокрифа еще и потому, что по его схеме болгары назвались своим нынешним именем лишь во времена Аспаруха (Испора). Однако здесь он не избежал противоречия — в обращенном к Исайе глаголе утверждается, что куманы, которых он поведет в Добруджу, уже называются болгарами. Это противоречие было, видимо, результатом несколько скороспелого слияния разных устных традиций, которые, к тому же, следовало нанизать на сюжет апокрифического «апокалипсиса». Для того, чтобы вычленить в этом новом единстве элементы, восходящие к подлинному преданию, и продемонстрировать контекст, в котором работали все вообще болгарские средневековые историки, необходимо обратиться к византийской историографии. Византийские свидетельства о приходе болгар на Балканы (в том числе известия переведенных на славянский хроник Георгия Амартола, Симеона Логофета, позднее Георгия Кедрина и Иоанна Зонары) восходили, в конечном счете, к «Хронографии» Феофана начала IX в. Ее пространный рассказ — основной наш источник об этих событиях. Его в малой степени дополняет, а главное — верифицирует «Бревиарий» Никифора (VIII в.), восходящий, по выводу современной науки, к общему с трудом Феофана источнику. Единственную альтернативу версии Феофана — Никифора в писаной литературе (не считая неизвестного в Европе свидетельства «Армянской географии») представляла короткая запись в «Именнике болгарских ханов»: «5 князь дръжаше княжение об ону страну Дуная лет 500 и 15 остриженами главами. И потом приде на страну Дуная Исперих князь тожде и доселе».24 Очевидно, что ни текстуальных, ни сюжетных параллелей к «Именнику» «Апокрифическая летопись» не дает. Но не дает она параллелей и к версии византийской историографии. Для того, чтобы убедиться в этом, а также лучше представить преломление исторических фактов в фольклорной и далее раннекнижной славянской традиции, имеет смысл привести известие Феофана о приходе болгар за Дунай (с некоторыми сокращениями). Текст приводится в переводе И.С. Чичурова (ср. также перевод Г.Г. Литаврина в «Своде древнейших письменных известий о славянах»25). «В этом году [679680] народ булгар напал на Фракию. Но следует рассказать о древности унногундуров, булгар и котрагов… [следует географическое описание «Великой Булгарии» у Меотиды] Во времена Константина Западного умер властитель упомянутой Булгарии и котрагов Кроват. Он оставил пять сыновей, завещав им ни в коем случае не отделяться друг от друга и жить вместе, так, чтобы они властвовали надо всем и не попадали в рабство к другому народу. Но спустя недолгое время после его смерти разделились пять его сыновей и удалились друг от друга каждый с подвластным ему народом. Первый же сын, по имени Батбаян, храня завет отца своего, оставался на земле предков доныне. А второй его брат, по имени Котраг, перейдя реку Танаис, поселился напротив первого брата. Четвертый же и пятый, переправившись через реку Истр, называемую также Дунай, один — оставался в подчинении вместе со своим войском у хагана аваров в Паннонии Аварской, а другой — достигнув Пентаполя, что у Равенны, попал под власть империи христиан. Наконец, третий из них, по имени Аспарух, переправившись через Днепр и Днестр и дойдя до Огла — реки севернее Дуная, поселился между первым и последним, рассудив, что место это отовсюду укрепленное и неприступное: спереди болотистое, с других же сторон окруженное, как венцом, реками, оно позволяло народу, ослабленному разделом, отдохнуть от нападений врагов. Так вот, после того, как они разделились таким образом на пять частей и стали малочисленны, из глубин Берзилии, первой Сарматии, вышел великий народ хазар и стал господствовать на всей земле по ту сторону вплоть до Понтийского моря; сделав своим данником первого брата, Батбаяна, властителя первой Булгарии, получают с него дань и поныне. Василевс Константин, узнав о том, что неожиданно племя мерзкое и нечистое поселилось за Дунаем на Огле и совершает набеги на прилежащие к Дунаю, разоряет их, то есть земли, которыми теперь владеют они и которыми тогда владели христиане, был очень обеспокоен. Он приказал всем фемам переправляться во Фракию. Снарядив флот, Константин отправился по земле и по морю против них, пытаясь войной изгнать варваров… [Следует описание неудачной кампании Константина против болгар]. Преследуя ромеев до Дуная и переправившись через него, дошли до так называемой Варны, поблизости от Одисса и здешнего материка. Они увидели местность, хорошо укрепленную: сзади — рекой Дунаем, спереди и с боков — ущельями и Понтийским морем. Покорив из живущих там племен славинов так называемые семь родов, северов булгары расселили от начала ущелья Берегава до восточных областей, а на юге и на западе до Аварии — остальные семь родов, которые платили им дань. Распространившись здесь, они возгордились, начали нападать на крепости и поселения, находящиеся под властью ромейского государства и захватывать их… [Константин заключает мир с болгарами]».26 Независимость «Апокрифической летописи» от «Хронографии» и ее последователей — греческих и славянских — совершенно очевидна. Богомильский «летописец» или не знал византийских повествований о переселении болгар, или (что не менее вероятно) не собирался уделять им внимания. Тем интереснее отдельные схождения между «летописью» и сочинением Феофана. Они явно свидетельствуют об использовании устной традиции и о достоверности этой традиции в своей основе. Прежде всего, это припоминание о кочевом («куманском») происхождении булгар. Столь же достоверным оказывается и припоминание о разделении народа. Правда, пятая часть былого народа заменяется «третьей», очевидно, вследствие сакральности числа «три». Может быть, воспоминаниям о разделении способствовали еще в XI в. доходившие до Балкан сведения о Волжской «Булгарии» — важном экономическом «узле» Восточной Европы. Наконец, трудно не соотнести со сведениями Феофана об «Огле» (Никифор определенно называет «Огл» местностью, а не рекой27) известие «летописи» о расселении между реками — правда, богомильский автор говорит о Добрудже, «Карвунии», то есть помещает болгар уже к югу от Дуная. Примирить сохраняемое (и искаженное — ср. книжные названия рек) им предание с известием Феофана могут лишь высказывавшиеся предположения о размещении Огла в дельте Дуная.28 Это мнение подтверждает, кажется, и «Армянская география», рассказывающая о завоевании острова «Певки» (дунайской дельты), борьбе с аварами и ромеями.29 Но гораздо больше отличий между историческими фактами, как излагают их Феофан, Никифор, «Армянская география» и болгарский «Именник» — и сведениями «Летописи». Первое, что бросается в глаза, — отсутствие самого имени Аспаруха. Это неудивительно — по исторической схеме летописи, «царь Испор» правил позднее. Его появление здесь, несомненно, повредило бы картине богоданности Болгарии, в рамках которой предводителем переселения, своеобразным болгарским «Моисеем» уже оказался библейский пророк. Далее увидим, каким образом «летописец» использовал и интерпретировал предания об Аспарухе, как встроил их в рамки, задаваемые своим концептом. Тот же концепт, несомненно, изгнал за пределы текста существовавшие еще, возможно (ср. упоминания о «измаильтянских», «восточных» войнах далее), сюжеты о борьбе с хазарами. Переселение предстает как дело совершенно добровольное, болгары ничем не подталкиваются и притом не противятся вышней воле. Вообще, сами «куманы» предстают в тексте «летописи» как начало сугубо пассивное — их «ведут», ими «насаждают», но сами они остаются бездейственными и бессловесными (в разительный контраст с библейским «народом»). «Летописец», возможно, намеренно создавал картину подобной добродетельной покорности — не осознав, какую иронию привносят в нее следующие вскоре же вынужденные воспоминания о язычестве предков. Самое же разительное отличие, вне сомнения, — отсутствие всякого упоминания о военных действиях при занятии страны. «Летописец» исходит из того, что к моменту прихода Исайи с болгарами страну уже «опустиша римляне и елини». Стойкие в Болгарии предания о войнах с «греками» он проигнорировать не мог, но сдвинул их на потом. Возможно, в этих же целях он использует архаичные термины «римляне» и «елини». Тем самым он создает ощущение, что будущая Болгария была оставлена обитателями еще в античную эпоху, до современного ему «Греческого царства». Срок запустения определяется в 130 лет. Любопытно, что как раз столько лет прошло к моменту возникновения ханства во Фракии (680 г.) с первого крупного славянского нашествия на эти земли (550 — 551 гг.).30 Но это, вероятнее всего, случайное совпадение. Таким образом, — при очевидной независимости от византийских источников — практически все расхождения с ними болгарского автора в данном отрывке объясняются его субъективной концепцией, а не «огрехами» лежащей в основе его труда устной традиции. С другой стороны, последнее и самое существенное расхождение может отчасти и восходить к устным преданиям, и иметь рациональное зерно. Следует учитывать, что земли Фракии и особенно Скифии (Добруджи) были основательно разорены к моменту прихода болгар, и славянское население уже замещало здесь греко-латинское.31 Несомненно, в болгарском самосознании немалое место — особенно после уничтожения ромеями Первого Царства — должно было занимать представление о незаконности византийских претензий на Фракию, о ее «запустении», заброшенности к моменту прихода Аспаруха. Это представление подспудно и, скорее всего, сознательно, поддерживает и богомильский «летописец».
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13