Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Историко-просветительское общество историческое обозрение 6 москва ипо 2005




страница10/13
Дата15.05.2017
Размер2.02 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13
Д. М. ВОЛОДИХИН ЦИВИЛИЗАЦИОННОЕ АКМЭ РОССИИ Все размышления, содержащиеся в этой статье, не имеют отношения к точной науке. Скорее, их можно назвать историософскими. Автор понимает всю рискованность своих построений, но о тонких вещах иначе и говорить невозможно: не хватает твердой критериологии, да и не будет, наверное, хватать. Никогда. Признанные отечественные авторитеты в области цивилизационного подхода не сходятся во мнениях, насколько стар русский культурно-исторический тип, да и жив ли он вообще. Соответственно, дата его рождения и хронология цивилизационных «возрастов»1 также трактуются по-разному. Н.Я.Данилевский, основатель цивилизационного подхода, считал, что пик развития Европы, ее эпоха «цветения», пришелся на XVI—XVII века, а Россия имела перед Европой фору в 400-500 лет, следовательно, акмэ еще только ожидало ее в ту пору, когда вышел главный труд Данилевского — «Россия и Европа».2 К.Н.Леонтьев отсчитывал историю Русского культурно-исторического типа с периода между вокняжением Рюрика в Новгороде (862 г.) и Крещением Руси (988 г.),3 а период акмэ, или время «цветущей сложности», по его терминологии, уходит корнями в XVII век, во времена Алексея Михайловича, по-настоящему же разворачивается в XVIII — начале XIX столетия.4 Ко времени написания главного труда Леонтьева — «Византизм и славянство» — русский культурно-исторический тип был, по мнению философа, очень стар и допивал последние глотки жизни. Гумилев думал, что последний «пассионарный толчок» на территории, занятой русским народом, был около 1200 г., — тогда и родилась новая цивилизация, соответственно, ее «акматическая фаза» падает на XVI—XVIII столетия.5 Наше время Русскому суперэтносу («цивилизации») обещало, с точки зрения Льва Николаевича, одно из двух: либо «золотую осень», либо скорую смерть. Автор этих строк полагает, что Русская или Вторая Православная цивилизация родилась во второй половине XIII в. и умерла в гражданской войне, просуществовав, таким образом, около 650 лет.6 Вопрос о ее акмэ решается в рамках настоящей статьи. По всей видимости, причиной подобного разнобоя кроется в отсутствии твердых критериев перехода от одного цивилизационного «возраста» к другому. Н.Я.Данилевский даже не приближается к критериологии цивилизационных «возрастов». К.Н.Леонтьев определяет акматическую фазу как наиболее «пеструю» и эстетически «сложную» в биографии культурно-исторического типа. Его критерий, таким образом, эстетический. Л.Н.Гумилев анализирует поведенческие паттерны: с его точки по мере истощения жизненной («пассионарной») энергии внутри суперэтноса одни модели жизненной стратегии сменяются другими, и так несколько раз. Определив наиболее устойчивый для данного времени паттерн, можно назвать стадию цивилизационного развития. Очевидно, возможны и другие индикаторы. По всей видимости, культурно-исторический тип можно считать состоявшимся, если он выделяется в общественном сознании далеких потомков как нечто самостоятельное, автономное, способное претендовать на сольную партию в том концерте, где роль музыкантов исполняют многие десятки цивилизаций.7 Иначе говоря, культурно-исторический тип всегда на сцене, а не среди тех, кем заполнен партер и амфитеатр. Он прежде всего — социальный субъект, исполненный творческой силы. Лишь это может заставить историков, культурологов, людей искусства и литературы обращаться к его историческому опыту. Но какова природа названной творческой автономии Ни в коем случае не социальная и не экономическая; в какой-то степени политическая, но только среди знатоков; широкие слои интеллектуалитета воспринимают любой культурно-исторический тип прежде всего через эстетический образ. Здесь, конечно, сказывается колоссальное отличие между социокультурными конструкциями, высшими духовными смыслами, формами государственности, порожденными самой цивилизацией, и ее восприятием из крайне удаленной во времени точки. Порой эстетический образ цивилизации обманчив, иллюзорен, иными словами, слабо связан с исторической действительностью. Но в большинстве случаев он все-таки формируется на основе реального культурно-исторического опыта, так или иначе адаптированного к восприятию современного интеллектуала. Степень искажения в каждом конкретном случае определить исключительно сложно. Более того, в силу того, что человечество не стало единым и, надо надеяться, не станет таковым в будущем, представители различным цивилизаций нашего времени по-разному воспринимают цивилизации прошлого. Например, европейское средневековье для русского — прежде всего, романтический антураж: рыцари-замки-менестрели-мечи-плюмажи, а сами европейцы, судя по социальным опросам, мыслят собственное прошлое в терминах «старого доброго городского быта», по-бюргерски. Кроме того, эстетический образ может модифицироваться в зависимости от вкусов поколения, умственной моды, которой придерживается та или иная эпоха, литературных и политических предпочтений правящего круга. Так, средневековье для представителя «республики философов» XVII или XVIII столетия — тупая готика, варварство, утрата уважения к высоким античным образцам, невнятное мракобесие. А философически мыслящий человек нашего времени тот же период в истории европейской цивилизации воспринимает в красках теологической и художественной утонченности, изысканной куртуазии, эпической мощи. Речь идет об одном и том же, но сдвижка нюансов восприятия приводит к модифицированию эстетического образа. Следовательно, у одной цивилизации может быть несколько разных эстетических образов.8 Культурно-исторический тип, в сущности, самый крупный пример «вещи в себе», информационно неисчерпаемой, и в то же время принципиально не познаваемой до конца. Эстетический образ культурно-исторического типа представляет собой своего рода интеллектуальные сливки, снятые потомками с прошлого. Вне зависимости от степени искажения реального исторического содержания при формировании эстетического образа, он никогда, ни при каких обстоятельствах не складывается на пустом месте. Почва, породившая его, когда-то существовала и была достаточно плодородной, чтобы на ней могло подняться мощное творческое усилие, способное вырвать у хаоса бесформицы нечто яркое, запомнившееся, не выцветшее по прошествии многих столетий. Когда, в каком цивилизационном возрасте, культурно-исторический тип порождает те элементы, которые впоследствии ложатся в основу эстетического образа Ясно, что на протяжении «детства» и «юности» это просто невозможно: культурно-исторический тип еще до конца не раскрылся, не отлился в четкие формы, он еще, по большей части, потенциален. Так же очевидно, что «дряхлость» творчески инвалидна, а «бодрая старость», гумилевская «золотая осень» — время самоосознания и самоколлекционирования; для этого периода характерно составление разного рода антологий, энциклопедий, компендиумов по истории; «золотая осень» — век реестров. Все, что могло сложиться, уже сложилось, потенциал равен нулю, творческая сила равна нулю, все преждесозданное костенеет, а потом разрушается. Кроме того, стадии упадка и разложения в большинстве случаев непривлекательны для потомков, немногие используют их как источник эстетического переживания. Следовательно, искомый промежуток — фаза цивилизационного акмэ, пика в биографии любого культурно-исторического типа, плюс стадия перехода от вершины к развитию по нисходящей, период превращения зрелости в старость. Тогда и само акмэ может быть определено по эстетическому критерию: именно тогда цивилизация получила предельное, наиболее полное свое выражение, творчески состоялась; именно оттуда потомки неосознанно и сознательно берут «строительный материал» для создания эстетического образа. Значит, анализ массовых представлений современного интеллектуалитета об определенном культурно-историческом типе (в идеальном случае — о собственном или о его «предке») может дать ответ об акматическом периоде в его судьбе. Разумеется, полученный ответ будет отдавать субъективизмом, его уязвимость для критики очевидна. С другой стороны, если рассматривать прошлое прежде всего как источник религиозно-философского опыта, подобная связь между общественным сознанием современности и ушедшими эпохами не покажется столь уж экзотичной. Как ни парадоксально, цивилизационный подход актуален именно тем, что в его рамках можно изучать культурно-исторические типы и нуклеары9, вызвавшие повышенный социальный интерес; всеобщность, всеохватность не имеют ценности для его сторонников. Ему не присуще академическое стремление без конца складировать «фундаментальное знание». Большая часть мировой истории — история этнографического материала, но кому он интересен10 Таким образом, преложенный здесь критерий выделения акматической фазы в биографии культурно-исторического типа, хотя имеет ту же эстетическую природу, что и «цветущая сложность» К.Н.Леонтьева, но по сути своей резко отличается от нее. Определить, из каких элементов состоит эстетический образ России, укоренившийся в умах современной интеллектуальной элиты Причем позитивное или негативное отношение тех или иных ее страт к эстетическому образу нашего культурно-исторического типа совершенно не важно, имеет значение только его содержание. По всей видимости, символику и эстетику советского периода следует полностью исключить из него. Это, скорее, «конкурирующий» строительный материал, — за исключением, может быть, периода Великой Отечественной войны… Вряд ли составной частью эстетического образа могут служить смысловые «кирпичики», взятые из XVIII-XIX столетий. Эта эпоха многими искренне любима, хотя и за разное. Одна линию восприятия проходит через полосу либерально-революционных предпочтений: героический декабризм, бескорыстное и пламенное народничество, борьба за демократизацию политической системы России, «смягчение нравов» в гуманистическом духе, расшатывание «тюрьмы народов», реформаторство, прогрессизм, устремленный в будущее. Другая линия восприятия ориентирована на Традицию: патриархальный деспотизм и единодержавие, спасительное для страны; «Век золотой Екатерины»; суворовские гренадеры; старчество; живая вера, пронизывающая народные массы; блистательный двор; «Империя света»; крепкая витальность казачества и добрый аристократизм дворянства; благодушные мирки усадеб… Первый комплекс отлично передан в фильме «Звезда пленительного счастья». Второй — в фильмах «Сибирский цирюльник» и «Русский ковчег». Разумеется, и то, и другое, как уже говорилось, — сливки, снятые с исторической реальности, вершины, индицирующие сложные и неоднородные информационные поля. Более того, и «модернисты», и «традиционалисты» прекрасно понимают: для Петербургского периода нашей истории характерна высокая степень европеизации; вестернизационная прививка оказалась настолько мощной, что о собственно Русском культурно-историческом типе в чистом виде говорить не приходится. Остается перейти к более ранним эпохам. Времена язычества, «богатырства», былинного двора Владимира Красна Солнышка, великого князя киевского, находят отклик в сердцах современных российских неоязычников, а также некоторых «красных патриотов», однако эти группы сравнительно малочисленны и слабо влияют на общее состояние умов. Кроме того, еще вопрос, стоит ли включать дохристианский период в анналы Русской цивилизации. Большой вопрос… Что в сухом остатке Времена Киевской «империи Рюриковичей», домонгольская и ордынская части удельного периода, а также эпоха Московского государства. Древнекиевская эпоха явно не годится на роль акматической фазы. С точки зрения Л.Н.Гумилева, весь домонгольский период принадлежит истории особой Древнерусской цивилизации, но никак не Русской. Если даже не принимать во внимание гумилевское мнение и считать историю нашего культурно-исторического типа единой от Рюрика до Новейшего времени, все равно, возвести Русь Киевскую на пьедестал акмэ не получится. Зрелости должны предшествовать более «юные» этапы, цивилизация не может достигнуть пика на заре своей биографии. Времена перехода исторической эстафеты от Киева к Владимиру (вплоть до катастрофы 30-х гг. XIII столетия) крайне слабо известны широкому кругу образованных людей. Разбираются в этом периоде лишь профессионалы. Начитанные дилетанты в основном довольствуются представлением о белокаменной архитектуре Владимиро-Суздальской земли, да «Словом о полку Игореве».11 Для акматической фазы этот период слишком беден и слишком размыт в представлениях потомков. Остается ордынская часть удельного времени (вторая половина XIII — середина XV в., от Батыевой рати до начала правления Ивана III), да Московское государство (вторая половина XV — конец XVII в., от Ивана III, до первых лет правления Петра I). Что осталось от них в интеллектуальном быту От XIII — первой половины XIV столетия — почти ничего. Некоторые помнят о титанических фигурах Даниила Московского и его сына, Ивана Калиты. На втором плане — об антиордынских восстаниях (главным образом, о Тверской трагедии 1327 г.), смерти Семена Гордого и его завещании («…свеча бы не погасла!»). Но быт, стиль, прибитое к земле искусство той эпохи, разгромленное и угнетенное ремесло, нищие города мало кого интересуют и мало кому известны. Так же мало осталось от середины — второй половины XVII столетия. Помнят в основном отдельные события: присоединение Украины, бунты разного рода, правление Софьи, учреждение Славяно-греко-латинской академии. Меньше задержалось в массовом сознании интеллектуалитета имен, процессов, бытовых черт эпохи. Разве что московское барокко, да прозвище Алексея Михайловича — Тишайший… Закатное время Московского царства оставляет впечатление некоторого общественного окостенения.12 Живой отклик в сердце сегодняшнего интеллектуала вызывает, пожалуй, лишь история церковного раскола, драматичная, жутковатая, глубинно-русская, вся писаная в красках пламени и крови. Иногда кажется, что великий Раскол — вне времени, это сюжет, раз за разом повторяющийся в нашей истории. Будто срабатывает вечный механизм, встроенный в плоть народа, принадлежащий ей, как кожа и волосы принадлежат человеческому телу… Итак, сердцем русской истории и временем, когда русский культурно-исторический тип сформулировал себя как устойчивую систему, является эпоха, протянувшаяся от последней четверти XIV-го до первой половины XVII столетия. Исторические фигуры, «маркирующие» ее с обоих концов: митрополит Алексий, преподобный Сергий Радонежский, великий князь Дмитрий Иванович, может быть, церковный просветитель Стефан Пермской, и — царь Михаил Федорович, патриарх Филарет, вожди 2-го земского ополчения князь Дмитрий Пожарский и Козьма Минин. Первые инициировали громадные изменения в судьбе русского общества, для их времени подходят слова «буря и натиск» — даже в отношении церковных реформ, стремительно трансформирующих Московскую митрополию. А вторые должны были защищать Россию, ее общественный, культурный и религиозный уклад, ее территорию, ее народ. Вот оно, акмэ. Вернее, акматическая фаза плюс первые шаги под уклон, по нисходящей. И отделить одно время от другого можно лишь интуитивно. На глазок. С очень большой долей условности. Ведь разница не в цвете, а в оттенках… При Иване III (1462—1505 гг.) происходит рождение России из чресел Руси. Тогда — все впервые. Первый свод законов,13 первые попытки устроения общегосударственного Двора, первая примерка царского титула, сложное и бурное развитие административного аппарата, масштабные военные операции, централизация… При Василии III и Иване IV развитие продолжается, но уже замедленными темпами. Реформы 50-х гг. XVI в. представляют собой, во-первых, «косметическую доводку» отдельных архитектурных деталей, после того, как здание государства и культуры возведено; во-вторых, каталогизацию и закрепление Русской Картины. К первому относится, например, окончательное формирование системы приказов и Государева Двора, возникновение стрелецкого войска, перестройка управления на местах. Ко второму — создание «Стоглава» и Макарьевских Миней Четьих, «надстраивание» и уточнение Судебника 1497 г. в Судебнике 1550 г., упорядочение местничества,14 ликвидация последних серьезных очагов еретичества на территории страны15, присоединении Казани и Астрахани. Таким образом, в 50-х годах XVI столетия социальное, политическое и, отчасти религиозное развитие перешло от прогрессирующей стадии, усложнения, цивилизационного движения вверх, к «плоскогорью». А в середине 60-х годов, кажется, пошло под гору. Можно назвать и более точную дату: перелом произошел в 1563—1565 гг.: от величайшей победы русского оружия под Полоцком и величайшего приобретения русской культуры (начало государственного книгопечатания) через страшное поражение 1564 г. к воздвижению опричнины… Теперь Русское акмэ видно совершенно ясно. Оно занимает хронологическое пространство между правлением митрополита Алексия (1354—1378 гг.) и опричниной (1565—1572 гг.). Полагаю, в акматической фазе раскрывается не только истинная суть цивилизации, но и все основные линии ее будущего. В расцвете виден закат, видна будущая причина смерти, будущая слава, будущий позор и все основные реплики будущих сцен действа. Акмэ, по сути, представляет собой концентрат, постепенно разбавляемый временем до полной прозрачности. «Онтологию» Русского культурно-исторического типа составляет несколько твердых принципов. Их очень огрубленно представили в полубеспамятные времена Российской империи боевым кличем «За веру, царя и отечество!» Русская цивилизация — прежде всего цивилизация церковная, религиозная. Православие — самый глубинный ее код. Все в России можно объяснить либо исходя из православия, либо исходя из нарочитого противостояния православию. Лучшее в русской культуре так или иначе вышло из православной веры. Со второй половины XIII столетия христианство на Руси укрепилось. Его закалило иноплеменное и иноверное иго. Церковь — одна на всю раздробленную до состояния политического крошева страну — была самым мощным объединяющим фактором. А укрепившись, русский побег христианского куста дал прекрасный цветок северной «Фиваиды». Возникшая в местах диких, лесных, суровых, на неплодородных землях и в условиях неласкового северного климата, «Русская Фиваида» оказалась, может быть, лучшим из всего, что подарила Россия миру. «Русская Фиваида» раскинувшаяся на просторах от Северного Подмосковья до Кольского полуострова и Соловков, свидетельствует о великом времени, когда тысячи людей ради Христа и веры Христовой искали тишины, уединения, спокойствия духа и бежали суетной жизни, оставляя мирские блага, не думая об условиях простейшего комфорта. «Русская Фиваида» — место во времени и пространстве, где монашество спокойно и сладостно. Если кто-нибудь приезжает в северные наши земли неспокойным, мятущимся, духовно бездомным, то здесь он чувствует: вот он, истинный дом! Где-нибудь у стен Спасо-Прилуцкого монастыря на окраине Вологды, или в ферапонтовской глуши, или в маленькой лодочке посреди лабиринта соловецких каналов, или на пустошах макарьевских находишь необыкновенную, неповторимую тишину. Приехав из шумных мест, из Питера какого-нибудь, из Москвы или Нижнего, здесь находишь нечто более родное, нежели в местах, где родился и провел всю жизнь. Здешняя трава, здешний ветер, здешние иконы в старинных церквах как будто приглашают: «Останься тут! Останься тут навсегда! Разве не видишь — тут тебе лучше всего…». Вся пестрота городов, биение делового нерва, вся некрасивая громада политики тут обретает смысл и оправдание. И если бы дала Русь только одну эту молитвенную тишину, только монастырские стены в лесной глухомани, только подвиги пустынников, постников и подвижников на берегах неспешных северных рек и вечных озер, то и тогда лоно ее следовало бы считать плодоносным и благословенным. Леонтьев писал: «Тысячелетняя бедность творческого духа еще не ручательство за его богатые плоды». И, далее: «Мы прожили много, сотворили духом мало и стоим у какого-то страшного предела…».16 Пророчество его относительно страшного разлома революции, куда рухнул Русский культурно-исторический тип, сгинув в 20-х годах на последних своих плацдармах в Крыму и на Дальнем Востоке, сбылось. Но «Русская Фиваида», ее история и ее особенный дух были неизвестны Константину Николаевичу,17 хотя монастырский быт он знал не понаслышке: учился монашеству на Афоне, послушничал в подмосковном Николо-Угрешской обители, постригся в Оптиной, кончил дни свои в гостинице Троице-Сергиевой лавры. А знал бы, так наверное примирился бы с ужасной судьбой падающей России: она успела сотворить духом самое главное, она успела создать сущность новую, доселе невиданную и включить ее в мелодию всемирного концерта… Николай Сергеевич Борисов как-то подметил, что святость в высших ее проявлениях словно кочует по Руси. Покидает одно место и появляется в другом, а побыв там, вновь ищет себе иного пристанища. Так, Троица, великая духом при Сергии и Никоне, отпустила тонкий дар праведности на север, в Белозерье. Русская церковь и русская вера привыкли жить в условиях осажденной цитадели. То противник на дальних подступах, то у самых стен, вот он занял первую линию укреплений, а вот обессилел и отступает… В XIV—XVI столетиях наша Церковь обязана была стать воинствующей и благословлять пересветов на рать с басурманами. Эта традиция сохранилась даже после падения Русской цивилизации, она и до сих пор жива. И чем более в ней хранительства, тем большим авторитетом обладает она в народе. В XV—XVI веках наше православие было пестро и разнообразно. Оно вмещало в себя заволжских старцев с их проповедью скитского пустынножительства, бедности, отказа от сокровищ материальных ради главного сокровища — стяжания Духа Святого; рядом с ними существовало и до поры до времени мирно уживалось домовитое, практичное иосифлянство; народная стихия плодила романтические образы христианства, а заодно и корявые, неуклюжие апокрифы. Казали рожки горластые еретики, да их не жаловали, хотя до поры кое-кто и увлекался их речами…18 Да и рясофорная Русь в середине XIV — первой половине XVI вв. отличалась многоцветьем: знала и монастырскую киновию, заботливо поддержанную Свв. Алексием и Сергием Радонежским, и скиты, и величественную монашескую колонизацию, и хозяйство больших обителей, работавшее как часы, и одинокое нищее пустынничество, и утонченное исихастское учение, и византийскую обрядовую строгость, и византийскую же литургическую роскошь. Церковь послемонгольских времен выпестовала Русь, дала ей правильную, регулярную форму и открыла ей дорогу в Россию… Монархическая власть знала в эпоху Русского акмэ разные виды и формы. Патриархальная ее форма досталась в наследство от XIV столетия, прошла испытание на прочность в горниле междоусобной войны второй четверти XV в., испытания не выдержала и была переделана Иваном III в спокойное эффективное единодержавие, стоящее над военно-служилым сословием, хотя и зависимое от него в разумных пределах. Их хаоса XV в. родилась стройная, почти византийская иерархия следующего столетия. И единодержавие, и подчеркнуто иерархичная структура политической власти, и весьма значительный комплекс ее прав по отношению к подданным также стали частью русского цивилизационного узора. Мощь центральной власти была необходима, необходима по сю пору и будет необходима, вне зависимости от количества демократических завитков у подножия трона. В пору, когда рыхлая, аморфная, неоднородная администрация пыталась управлять огромной страной, из которой можно было уйти на новое место поселения куда угодно, страной, бедной природными ресурсами, страной, с трех сторон не защищенной от сильных врагов, самодержавная («македонская»)19 форма высшей власти обязана была родиться. А наличие ее впоследствии неоднократно оказывалось спасительным для России. Вместе с благой стороной «русской македонщины» родилась и ее противоположность. Суровое и прагматичное единодержавие хорошо только тогда, когда государь — первый из христиан, сам осознает это и к подданным относиться как к братьям и сестрам во Христе,20 когда он помнит свой главный долг — защитить своих подданных и создать наилучшие условия для спасения души каждого из них. Если этого нет, простой злой деспотизм21 ничем оправдан быть не может. Впрочем, такой же дух должен овевать лиц, стоящих ближе всего к монарху, иначе нет оправдания и их честолюбию22; простое стремление к свободе, независимости и процветанию таким оправданием служить не может. У монарха российского — как бы он ни назывался — есть только три ограничителя власти, и ни один из них к правовой сфере не относится. Это, во-первых, бунт, который подданные могут устроить, если увидят в монархе разрушителя веры или же бессмысленно жестокого мучителя христиан,23 во-вторых, заговор вельмож, высшей аристократии любого рода, если ее самовластие допущено при дворе, и, в-третьих, непримиримый конфликт с Церковью. Монархическая власть, если Церковь не поддерживает ее своим пастырским словом, бесконечно много теряет в авторитете. Только симфония Священства и Царства дает России благое состояние. Так было, например, в середине XVI в. при митрополите Макарии. Последний принцип Русского культурно-исторического типа таков: все население страны, кроме иноверцев, должно чувствовать себя частью мировой христианской общины, исповедовать чистую веру, чтить Церковь и со смирением подчиняться власти ради благого долга перед миропомазанным государем. Терпение, смирение, милосердие, трудолюбие и добротолюбие сочетаются с исповеднической твердостью. «Отечество» суть преданность этим идеалам,24 утвержденная в народе. Таково ядро Русской цивилизации, родившееся в недрах нашего акмэ. Акматическая фаза в культуре нашей отмечена необыкновенным подъемом. Именно тогда творили живописцы и воздвигались постройки, ставшие впоследствии эталоном русскости, основой «русского стиля»: Даниил Черный, Андрей Рублев и Дионисий; Успенский собор в московском Кремле, церковь Вознесения в Коломенском, Покровский собор на рву (собор Василия Блаженного). Летописание и хронография испытали расцвет.25 Общественная мысль наполнилась шумом полемик, идеи, рожденные тогда, остаются в интеллектуальном быту вплоть до нашего времени («Москва — Третий Рим», «Москва — Второй Иерусалим», диспут между властью лице в Ивана Грозного и «первым диссидентом» — князем Андреем Курбским, диалог стяжательского и нестяжательского мировидения). В стране утверждается книгопечатание, вводится целый ряд технических новинок. И в то же время акмэ нашего культурно-исторического типа проходило в условиях, когда чужой нож редко удалялся от русского горла. Пока Россия была достаточно сильна и организованна, ей удавалось удерживать стальной хваткой руки своих убийц. Но московский разгром 1571 года был тревожным звоночком, преддверием страшной Смуты: нож никуда не делся, страна не имеет права быть слабой. Равнинное расположение России, отсутствие естественных географических рубежей по границам делало необходимым тратить прорву ресурсов на поддержание обороноспособности. Это — ахиллесова пята России, и «перегрев» всего социального механизма в конечном итоге сильно укоротил жизнь Русского культурно-исторического типа… Собственно, хронологическое пространство от опричнины до петровских реформ трагично. Россия исполнена колоссальной жизненной силы, ей устраивают кровопускания — одно другого ужаснее, она болеет, встает на ноги, получает еще один удар, опять болеет, и все-таки опять встает на ноги… На протяжении нескольких десятилетий старомосковское общество, вздыбленное опричниной, болезненно пережившее конец династии Рюриковичей и годуновское самовластие, находится в состоянии еле сдерживаемого взрыва. Наконец, рванула Смута. В 1611 г. России не существовало. Размеры катастрофы Смутного времени сейчас трудно себе представить. По всей вероятности, потери, понесенные тогда русским народом, сравнимы с последствиями гражданской войны, если только не больше.26 Сильная вера, сильная нравственность и огромная жизненная энергия, содержавшиеся в людях того времени, дали возможность спасти рушащийся дом. А потом пережить нашествие королевича Владислава, поражение в Смоленской войне, Разинщину, городские бунты всех сортов, тяжкие войны на юге и западе, мятежные выплески стрелецкой стихии. Сохранение того, что родилось в эпоху акмэ, требовало чудовищного напряжения, огромных жертв — и от простого народа, и от правящего сословия. В XVII столетии Московское государство (и, значит, Русский культурно-исторический типа) проявило необыкновенную волю к жизни. И величественное здание Российской империи — наша «золотая осень» — встало на прочный фундамент старомосковских ценностей, старомосковской Традиции… Вернуться в акмэ невозможно. Но стоит надеяться, что Бог дарует нашим потомкам новое, иное акмэ. Надеяться и готовить их к этому. КРИТИКА
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13