Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Иоанн златоуст вселенский учитель




страница1/2
Дата01.07.2017
Размер0.61 Mb.
  1   2
ИОАНН ЗЛАТОУСТ — ВСЕЛЕНСКИЙ УЧИТЕЛЬ

В нашем рассказе о подвижнической жизни великого святого мы старались не давать легенд, частных подробностей и вымыслов позднейших сочинителей. Нам казалось, что сила Божия так явственно вела своего послушника, что в каждом его реальном жизненном шаге мы можем найти для себя бо́льшую пользу и урок, чем в выросших на этой жизни преданиях. Исторические свидетельства современников, учеников, а когда и негласных противников Златоуста обращают нас к реальным фактам его жизни и борьбы, и духовная брань его, шаг за шагом, открывается в конкретных обстоятельствах - вне этого подвиг личности, внутренняя правда не могут быть осмысленны.

Использованы «Диалоги» Палладия, епископа Еленопольского, (ок. 408г.), одно из первых Житий свт. Иоанна Златоуста, составленное его учениками, подписанное Псевдо-Мартирий Антиохийский ( V в.), а также свидетельства средневековых историков.
Что такое учитель? Тех, кто передает профессиональные навыки, открывает секреты мастерства тоже называют учителями. Сегодня учительство понимается больше как преподавание, а ведь по сути своей это - воспитание, воспитание личности, направление ума, развитие духовных качеств, укрепление воли, совести. Учительство не угнетает свободу личности, как подчас кажется, но помогает ей развиться, из множества знаний, которые приобрело человечество, он выделяет полезные для жизни, и главное, помогает правильному формированию мировоззрения человека, готовит его к встрече с истиной.

Велико место учителя в жизни, и не все могут называться этим именем, но и приходит настоящий учитель только тогда, когда есть ученики, те, кто жаждут истины, горят правдой и могут принять на себя труд ученичества. В ответ на эту внутреннюю готовность, жажду людей Господь воздвигает подвижника и наделяет его силой слова, и, проходя путь своей жизни, он, горя, освящает пути многим.


Иоанн Златоуст родился в Антиохии (ныне юг Турции) по одним данным в 344, по другим в 347 году в семье христиан. Отец его был высокопоставленным государственным служащим, но рано умер, оставив двадцатилетнюю вдову, с двумя малолетними детьми (у Иоанна была старшая сестра). Мать не пожелала еще раз выходить замуж и всецело посвящает себя воспитанию детей, и особенно сына. Овладев начальной грамотой, Иоанн обнаруживает яркие литературные, филологические способности и продолжает учебу у грамматиков, а затем и риторов.

Антиохия в это время – христианский город, но лучшие риторские школы возглавляются язычниками, и учится красноречию и философии будущий святитель именно у них. Иоанн - блестящий ученик, и готовят его к светскому поприщу адвоката. «Учитель мой был суевернейший из всех людей», - впоследствии вспоминает Иоанн в своем слове «К молодой вдове». Может быть, это был знаменитый в ту пору Ливаний или Андрагафий, или иной софист, не христианин, но мыслитель, благоговеющий перед тайной живого слова, усвоивший дух греческой свободы. И учение это не принесло вредных плодов, но успешно развило в будущем святителе ум и саму способность видеть жизнь. К тому же для тех, кто готовил себя к государственному служению, лекции риторов дополнялись практическими занятиями: ученики должны были следить за событиями жизни города, за судебными процессами и вместе обсуждать их.

Иоанн – в гуще событий родного, раздираемого религиозными и социальными противоречиями древнего города. Он становится свидетелем зверств императора Юлиана Отступника: в 362 году тот приезжает в свой родной город Антиохию, желая восстановить языческие культы в Дафне, и увидев оскудение языческого капища, обрушивает на христиан свой гнев.

Государственная служба Иоанна, может быть и адвокатское дело, с которого, кстати, начинали и св. Василий Великий, Амвросий Медиоланский и другие подвижники, поставила молодого ритора лицом к лицу с миром неправд, козней, лжи, злобы мира. И, как вскоре оказалось, жить в этом мире неправд, служить ему и пользоваться доступными благами - Иоанн не смог: пустота такой жизни удручала и пугала его. К тому же лучший друг Иоанна Василий, который, как он говорил, «превосходил всех любовью ко мне… с которым одинаковые имели желания, проистекающие из одних и тех же занятий», - друг избрал иночество.

Вскоре и Иоанн склоняется последовать за ним, он оставляет светское поприще и тоже желает монашества. Но мать умоляет его: «не делай меня второй раз вдовой!» - и юноша откликается на эти слезы любви, остается в доме матери, но решает полностью предаться «истинному любомудрию». Он начинает посещать подвижническую школу (монастырь-университет) пресвитера Диодора, впоследствии епископа Тарсийского.

Пять лет занятий (367-372 гг.) в подвижнической школе дали Иоанну глубокое христианское образование. Историко-грамматический метод толкования Священного Писания, которым славилась антиохийская школа, приучил Иоанна не рассматривать никакой факт Священной истории в отдельности, но запечатлевать в душе как звено Домостроительства Божия. Это открыло перед благоговейным и дерзновенным юношей путь правды: знание становится жизнью, а искание духовных высот прививает любовь к монашеству.

«Итак, - пишет биограф, - исполнившись знания и охватив всякую мысль размышлением о Священном Писании, он устремляется к посвящению в Божественные таинства и принимает крещение». Произошло это примерно в 369 году. Почему так поздно?

В первые века христиане не спешили с этим серьезным шагом. А в Антиохии дело еще осложнялось еще и тем, что здесь долгое время церковь была захвачена еретиками-арианами, а православный епископ подвергался преследованиям и был сослан. Ущербность такой религиозной жизни удерживала христианские семьи от крещения отроков и юношей, и только сознательный шаг выбора духовного пути приводил в Церковь.

Иоанна крестил его духовный наставник епископ Мелетий Антиохийский, с которым он встретился в университете Диодора. Мелетий оказал огромное влияние на одаренного юношу, ищущего высоких путей жизни. Нравственный пример этого честнейшего епископа зародил в душе Иоанна потребность и готовность к церковному служению, сформировал его пастырский идеал.

Через три года после крещения, в начале 372 года Иоанна возводят в должность чтеца в храме. Теперь юный Златоуст на церковном служении, его дар слова зреет и полнится, чтобы расцвесть во благовремении.

В этот период оставляет его любимая матушка, и он, желая вместе со своими друзьями, как они говорили, «истинного любомудрия», то есть монашества, удаляется в одну из ближайших к Антиохии обителей на горе Сильпий. Это произошло примерно в 374-375 году, Иоанну около 30 лет и ревность его по Бозе велика. Вот свидетельства аскетических подвигов святого из древних житий, приоткрывающие нам его духовный путь.

«Побуждаемый совестью не довольствоваться трудами в городе, поскольку он был исполнен жизненных сил юности, хотя и был невредим разумом, он достигает ближних гор и, встретившись с сирийским старцем, проводящим жизнь в воздержании, подражает его подвигу, проведя с ним дважды по три года, сражаясь с шипами сластолюбия.

Когда же он легко победил их не столько трудами, сколько разумом, то удаляется в пещеру, стремясь к неизвестности и, проведя там трижды по восемь месяцев, пребывал по большей части без сна, изучая Заветы Христа для изгнания неведения. Не ложась в течение двух лет ни днем, ни ночью, он остановил, поразив холодом, деятельность органов, соседних с почками» (Палладий).

Итак, сначала монастырь, затем аскетическое пустынничество – пещера. Но надо знать, что в пещеру Иоанн ушел не просто для устрожения жизни, это решительный шаг стал «ответом» на предложение высокого церковного служения. Об этом Иоанн напишет в своей книге «Шесть слов о священстве». Их, ревностных молодых подвижников (Василия и Иоанна), собор антиохийских епископов решил поставить на епископское служение. Это было вызвано большой необходимостью Церкви: православным служителям надо было противостоять сильному арианскому влиянию, которое держалось в Антиохии, и в таких условиях Канон допускал поставление молодых, которых выбирал собор.

Когда же Василий известил Иоанна о готовящемся избрании, тот, не считая себя достойным такой чести, не сказав другу ничего, скрылся и ушел в пещеру на два года. Иоанн считал Василия духовно зрелым и более готовым к подвигу епископского служения, себе же искал, как он говорил, «простых путей». Поступок этот чрезвычайно важен для понимания личности и пути святого, он раскрывает глубокую устремленность Иоанна к чистоте и показывает, сколь он остерегался любых публичных действий, пафос всей его судьбы - в обретении внутреннего мира.

Так, скрываясь от внешних влияний, зрело в нем слово, училась внимать духу душа.

«Получив опыт, что сильная плотская брань упорядочивается напряжением души, - пишет его биограф-ученик, - он решительно приказал душе восстать против плоти. И перерубив при помощи самого воздержания движения плоти и подчинив ее себе, он сделал для души весьма легким небесный бег. <…> О постоянных коленопреклонениях и молитве говорят (все), ибо его колени были стерты в кровь, и «не имеющий колен» называли его враги» (Псевдо-Мартирий Антиохийский).

Вот какой нешкольной борьбой наполнена юность Златоуста! Вот как он стремится освободить себя от власти плоти, чтобы быть открытым Богу, и слышать Его волю.

К этому монастырскому и аскетическому периоду относятся и первые сочинения Иоанна. Все они злободневны, пишутся в ответ на события жизни. Ушел к своей прежней возлюбленной один из братий монастыря - рождается «Слово к Феодору падшему». С воцарением императора Валента, поддерживающего ересь ариан, начинается погром монастырей, египетских, никомидийских - появляется слово «К враждующим против монашеской жизни». С теми же впечатлениями написано и «Сравнение царства и власти с любомудрием монашеской жизни». А отказ Иоанна от епископства и поставление Василия (он становится епископом Рафанским) рождают удивительную книгу «Шесть слов о священстве», где начертан, шаг за шагом, горний путь, каким должны идти служители Церкви.

«Но Бог не допустил, - пишет древний биограф Псевдо-Мартирий, - чтобы доблестный кормчий долгое время находился во внутренней стране, он выводит своего возлюбленного ученика на открытое церковное служение». Епископ Мелетий, возвратившись из ссылки после смерти императора Валента, поддерживающего ариан, рукополагает Иоанна во диакона – это происходит в 380 или в самом начале 381 года.

Дьяконство в Древней церкви – участие в епископском богослужении и служение попечительства и милосердия. Иоанн проявляет на этом поприще неподдельную любовь к людям, живое сочувствие. И книжная премудрость, и монашеский искус, и аскетический опыт пещеры - все принесло свои плоды. Иоанн - неутомимый утешитель и помощник, и дар слова, проникнутого верой, уже согревает и вдохновляет всех прибегающих к нему. «Он из всякой простой беседы с друзьями, - пишет Псевдо-Мартирий,- своевременно делал божественное наставление и, поскольку его сердце было исполнено Священным Писанием, слова появлялись как-то непроизвольно; и хотя он предполагал взирать на иное место, стремился он только к небу, ибо когда соединились друг с другом природа и сильный, решительный разум, пришла и глава благ – благодать».

Нельзя не отметить здесь удивительного наблюдения биографа: «соединились природа и сильный решительный разум». Разъединенное грехом - соединилось, очистившись аскетическим трудом, молитвой, строгостью жизни. А не будет этих трудов, живет человек, разрываем стихийными движениями своей природы и не способным ничего изменить спящим разумом. Если не пробудит себя к жизни деятельной, так и будет нести ярмо рабства плоти. Эта мысль красной нитью проходит в проповедях Златоуста: восстань, спящий!

Через пять лет дьяконства Иоанна рукополагают в пресвитеры Антиохии. Новый епископ Флавиан (Мелетий уже почил) к большому ликованию паствы сам совершает хиротонию. Так в 386 году начинается для Иоанна «служение слова», испытав себя учением и пустыней, он встает на путь открытой, непримиримой борьбы с грехом в мире, борьбы за человека.

Двенадцать лет Иоанн, по свидетельству современников, «прославляет антиохийское священство строгостью жизни, одним предлагая соль целомудрия, других просвещая учением, иных напоя Духом Святым».

Он изъясняет смысл и значение Священного Писания для нашей жизни, делает его доступными для понимания людей. В его устах происходило как бы переложение вечных истин веры с Божественного языка на язык времени и человеческого сердца. «Все желали его слушать: городские правители и судьи оставляли свои занятия, купцы - торговлю, ремесленники свои дела, все спешили слушать поучения Иоанна, заботясь о том, чтобы не пропустить ни слова». Слова же, при всем красноречии Иоанна, вовсе не были блестящими и вёрткими, как у школьных риторов, не были они и сладко ублажающими – но то были слова правды и самой жизни, вопиющей о своих ранах.

Пресвитер Иоанн был ревностный воин Христов, обличитель пороков, дурных нравов и лжи во всех ее проявлениях. О чем только он ни говорит! О вреде развлечений и опасности богатства, о смысле христианской веры и чистоте учения, о девстве и христианском браке, о священстве и чести мучеников, дает наставления вдовам, верующему и неверующему отцу... В это время записываются его беседы и толкования на книги Ветхого Завета: Бытие, Псалтирь, а также на Евангелия от Матфея и Иоанна. Очень любил Иоанн и послания апостола Павла и постоянно приводил их в беседах с народом. Он адресует свои поучения нищим и богатым, царям и простолюдинам - и всегда они актуальны и освещены светом Священного Писания. Воспитатель народа — так можно было бы назвать Златоуста в Антиохии, он свидетельствует о Христе не только словом, но всею своею жизнью. «Он привел в строгий порядок нравы всех», - вспоминают современники, и Слово Божие входило в сознание людей и начинало руководить ими.

И вот внешние обстоятельства жизни Златоуста резко меняются, он вновь призывается к епископскому служению, но теперь уже в этом прочитывается воля Божия - «чтобы подобающая ему честь обратилась пользой для многих».

В древнем житии читаем удивительные слова о высшем Промысле Божием: «…Бог воззрел на великий и населенный множеством людей город, больший из всех городов, находящийся под солнцем, но меньший одного монастыря – я говорю о Константинополе, сыне Рима, где учреждается императорский престол, /воззрел/ на множество высших государственных лиц, на толпы солдат, щитоносцев и копьеносцев, /воззрел/ на большое количество товаров, привозимых в него отовсюду на различных кораблях, и среди них множество золота и серебра, направляемого туда без всякой пользы и цели, с одной стороны, неправедно собираемого и складываемого, поскольку состояло оно из слез бедных, а с другой стороны – расточаемого самым неправедным и беззаконным образом без всякой необходимости, разве только для гибели тех, кто дал, и тех, кто взял, - еще более пагубного, поскольку те, кто так поступают, представляют это дело верхом благополучия.

Там задумывается множество доносов и клеветы, поскольку одни, пользующиеся доброй славой, всегда являются предметом зависти, а те, кто завидует им, в свою очередь, подгоняются к зависти иными, но никогда не насыщаются богатством, - увидев этот город, нуждающийся во внимании сего святого, общий Спаситель Бог, приведя, дал ему власть над ним» (Псевдо-Мартирий).

Это писал духовный ученик и сподвижник Златоуста, свидетель его крестного пути, и все события жизни он осмысляет в свете высшего божественного попечения, и человеческая история разворачивается как благое Домостроительство Божие. Вот школа Здатоуста, церковный ум, не ищущий чудесных преданий, но во всем узревающий путь высшего блага.

А вот как выглядит происходившее в реальной жизни. После смерти епископа Константинопольского Нектария по личному распоряжению императора Аркадия обманом, чтобы не всколыхнуть народ, Иоанна как знаменитого проповедника, вывозят из Антиохии в Константинополь.

Много претендентов из клира было на Константинопольский престол, много блестящих риторов и честолюбцев, но на хиротонию представлен не ищущий этой чести, не знающий императорского двора Златоуст. И вот на вопрос «Аксиос?», то есть на вопрос епископов к присутствующему народу – достоин ли сей муж принять царьградский престол? – раздается ангельский хор: «Аксиос!»

Об этом чуде свидетельствует присутствовавший на хиротонии биограф. «Если бы только человеческим был тогда столь громкий возглас, он показал бы, что все превзошли свою природу, но если ангелы, откликнувшись свыше, воскликнули «аксиос!», этому я, иной раз, верю. Ведь и хиротония уже совершилась, а возглас не прекращался. А его, облаченного в пурпур и увенчанного венцом, так поразили эти возгласы и множество возглашающих, что он возвестил о чуде тем, что сделался недвижим и знаком, и взглядом» (Псевдо-Мартирий).

Нельзя не заметить, с каким внутренним трепетом рассказывает древний биограф об этом чуде. Легенда, предание могут содержать и более сверхъестественные явления, но рассказывается о них, как правило, обыденно, просто, в ряду с другими событиями - без страха. Если же в действительности произойдет что-то, превышающее законы привычной жизни, описывая это - заходится сердце, которого коснулась тайна, скован язык, страшится верить ум. По этим признакам и отличаем подлинные свидетельства о реальных знамениях Божиих от легендарных сказаний. И здесь, трепетность повествования удостоверяет правду – Господь выслал своих служителей засвидетельствовать достоинство нового епископа.

Итак, в конце 397 года Иоанн становится епископом царствующего града, чувствовал ли он, онемев при поставлении, что его ожидает, с чем он встретится и какие придут труды, какие награды?!

С первых же проповедей Иоанн поражает константинопольцев.

«Никто не остался бы язычником, если бы мы были действительными христианами… то именно и извратило всю вселенную, что мы думаем, будто только монашествующим нужна большая строгость жизни, а прочим можно жить беспечно». Он говорил о богатстве и бедности, о несправедливостях, распрях, происходящих из-за пристрастия к богатству, имениям и проч. «У диких животных все общее: земля, источники, пастбища, леса, - и ни одно из них не имеет больше другого. Но человек, «кротчайшее животное», превосходит свирепость зверей, когда имеет в одном своем доме пропитание тысячи и лаже многих тысяч бедных… И это при том, что каждый знает, что скоро должен будет оставить все это».

Эти слова и поражали своей правдой и силой, и вызывали страх - жить по ним могли и хотели не все. Аристократия сразу почувствовала в новом епископе своего противника. А он, не стремясь быть угодным, начинает нелицеприятное обличение пороков, наводить христианский порядок.

Распущенность столичных нравов была Иоанну противна, особенно переживал он грехи клира. И как только церковная власть была передана, он, как пишет Палладий, сразу выступает против «неподобного скверножительства», то есть сожительства тех, кто дал обет целомудрия (а это было довольно частое дело в среде «придворного» клира). Иоанн милостив к людям, но строг, и уверен, что недостойные не должны занимать достойные места, не должны служить в храме Божием - и вот «пламенеющая страстью часть клира начинает притесняться».

Но откуда же могли взяться такие служители в Церкви, может возмутиться наша неопытная душа?! В том-то и дело, что принадлежность Церкви не гарантирует автоматически нашу личную праведность. Церковь - Божественный организм, она свята Богом. Праведность же людей - следствие веры, благодати Божией и… немалых духовных трудов каждого. Поэтому и призывает христианство отделять грех от грешника и воевать с грехом во имя спасения человека – что и совершает новый епископ.

После этого Иоанн начинает речь против несправедливости, «обращая, (последуем за словами биографа) митрополию зол в домостроительство праведности. В результате этого вновь пришла в смятение часть тех, кто смотрит в кошелек.

После этого он начинает заботиться об их образе жизни, убеждая довольствоваться всех простой пищей, чтобы они не предались огню невоздержания, стремясь к образу жизни льстецов и паразитов. Разоблачается большая часть чревоугодников, которые впоследствии примкнули к изобретателям обвинений против Иоанна.

После этого он исследует счетные книги эконома и находит траты, неполезные для Церкви. Он приказывает, чтобы ассигнования на них прекратились. Доходит он и до расходов на епископский дом, находит неподобающую роскошь и приказывает, чтобы издержки были перенесены в странноприимницу. Поскольку нужда в этом была велика, он строит большую странноприимницу, поставив во главе ее двух благочестивых епископов.

После этого он призывает строй вдов, и, найдя неких неправедно живущих, убеждает либо возложить на себя пост, либо скорее вступить во второй брак.

После этого он просит народ пребывать по ночам в молитвах, поскольку мужья не имеют днем свободного времени, а жен просит молиться днем. (Им были организованы вечерние крестные ходы в противодействие ночным сборищам еретиков-ариан).

После этого он касается изобличительным мечом богатых, уча их скромности и справедливости к остальным людям» (Палладий).

Так свидетельствует современник о преобразованиях Златоуста на Константинопольской кафедре. Важно еще понять, что все это, по словам Иоанна, он совершает не по собственному желанию. В 3-й беседе на Деяния апостолов Златоуст излагая свое понимание епископских обязанностей, говорит, что заботы епископа больше и труднее, чем заботы царя, оттого, что «здесь нельзя приказать ничего по своему усмотрению. Если будешь действовать сильно, прослывешь жестоким, если не сильно – холодным… И скольких епископ вынужден бывает огорчить волею или неволею! Как со многими вынужден бывает поступать сурово, хотел бы того или нет!… Я не желаю, чтобы меня хвалили, а вас осуждали. Я желал бы, если возможно, своим взором выказать ту любовь, которую питаю к вам, не подумайте, что хоть что-нибудь говорится мною по неприязненности к вам, нет, я говорю для вашего исправления».

Вот как плачет сердце Иоанна о своей пастве! И многие, «очарованные слышанием его, удивлялись, когда их влекло слово, и не тяготились, когда нрав их подвергался принуждению». То были деяния благодати и неистовых трудов подлинного христолюбца. «И Церковь ежедневно расцветела к лучшему, - пишут современники, - город перекрасился в благочестие, души утешались целомудрием и благочестием. Он сделал всех приверженцами псалмопения, благодаря чему ночь превратилась в день, поле – в Церковь, Церковь – в небо. И не перенес ненавидящий добро демон побега тех, над кем он имел власть, тех, которых отвратило от него слово Господа, через учение Иоанна».

Очень важно судьбу любого подвижника и святого увидеть именно в этой схватке противостояния князя тьмы и дел благодати, тогда становится понятно, что личная свобода человека всегда оказывается вовлеченностью в тот или иной поток, два пути у нас: путь к жизни и путь к смерти. И потакая себе, впадая в расслабленность, мы предоставляем себя врагу рода человеческого. В каноне святым апостолам поется «Всел еси на кони апостолы Твоя, Господи, и приял еси рукама твоима узды их, и спасение бысть еждение Твое верно поющим: слава силе Твоей, Господи». Призывающий Бога, ищущий Его правды, управляется благодатью. Но и враг, стремится овладеть человеком, «оседлывает» безвольных помыслами, хотениями - а так направляет действия зла в мире, зла, которое всегда маскируется под добро и защиту правды.

Вот с такой защитой правды и стала подниматься смута в Константинополе, а точнее, сопротивление Златоусту, и тому делу очищения Церкви, которое он вел. И движителем, вождем ее стал известный своей хитростью епископ Александрийский Феофил. Но, надо сказать, что за Феофилом были и интересы Александрийской Церкви. С возвеличиванием Константинополя, она стремительно теряла свое влияние на востоке, а желание властвовать уже поразило ее вождей, незаметно подменив в их душе духовное - на бренное, - и потому борьба александрийцев с Иоанном стала для них почти делом жизни. К ним присоединился еще епископ Верийский Акакий, который обиделся за нищенский прием: привыкшему к пирам, ему на архиерейской трапезе подали кашу, которую Златоуст обычно ел сам – и затаилась злоба: «я тебе заварю кашу!»

Вошел в оппозицию и Севериан, епископ Габальский, который, чтобы иметь влияние на императрицу, даже намеренно, в отсутствие Златоуста, сделался царевым крестным. Были и другие церковнослужители – те, кто уже полюбил дары власти и, не желал с ними расставаться, как того требовало Евангелие. Вот мерило правды, которое нельзя отвергнуть - Иоанн поднял его и всем предложил подклонить главу. И раздраженные этой ревностью, вошедшие в согласие с миром сильных стали протестовать, искать вины Златоуста - родилась ненависть к самой его личности, поползла клевета.

Наверное, все интриги плетутся по одной канве: среди влиятельных лиц тихо ищут недовольных, обиженных, усиливая наговор, объединяют их, склоняют к решительности колеблющихся, возбуждают к ревности слабых – и быстрый суд, расправа над правдой, при неведении мудрых и общей оторопи народа.

Так было и здесь. Вот список этих позорных деяний, послуживших в итоге славе Божией.

Феофил Александрийский был гибок, за что прозывался «флюгером», в Египте имел он несказанную власть, а в делах его сравнивали с фараоном. Собрав с берегов Нила своих приверженцев, подданных, зависимых и жаждущих выслужиться, он нагруженным подарками кораблем прибывает к константинопольским берегам. И оставив свою «свиту» в порту, «бежав церкви, как пишет древний биограф Златоуста, как будто он был для нее чужим, он обходит дома богатых, испытав, как кто был расположен по отношению к святому… И тайно расспросив, что они могли бы сказать о нраве Иоанна, услышал от одних, что он жестокий и дерзкий - ибо порочные люди называют дерзновение дерзостью, что своими проповедями он запер для них двери в церковь, выступая против любостяжания и сребролюбия, во всеуслышание заставляя каждого обратить взор на самого себя; другие же были опечалены, что он не позволяет им увеличивать незаконными способами богатство, и словом и делом противодействует алчности».

Кто-то из его окружения, кто считался знаменитым, порицал даже проповеди против блуда, говоря: «…он пренебрегает теми, у кого нет воздержания». Им всем Феофил говорил: «Зачем вы против воли несете его иго, в то время, как возможно легко освободиться и жить свободно, умножать свое достояние и радостно вкушать удовольствия?»

Вот на что опирается враг, на приверженность к удовольствиям, на распущенность, самохотение, - а уже нечестие рождает ненависть к чистоте, строгости, и особенно - к чести.

Итак, заручившись поддержкой сильных, а некоторые биографы утверждают, что и войдя в контакт с императрицей, и дав ей обещание «любым путем совершить это низложение, и получив ответ, что не будет предан суду», Феофил отправляется в Египет. И начинает разыгрываться страшная, на крови и золоте, драма, Феофил играет в ней лишь малую роль, но череда обрушивающихся одного за другим событий выдает «другого дирижера», которому зависть, людская злоба и властолюбие открыли двери.

Некая вдова в это время жертвует 1000 золотых монет почтенному 80-летнему монаху Исидору, который был дружен с Феофилом и занимался в Александрии странноприимством. Она хочет, чтобы он приобрел одежду для беднейших женщин, и просит не говорить о даре Феофилу, который, как все знали, очень любил покупать камни для возведения зданий. Исидор поступает по чести, Феофил узнает об этом, негодует и организовывает против своего бывшего друга ложный донос с обличением… не больше, не меньше, как в содомском грехе двадцатилетней давности. Исидор требует доказательств и свидетелей; подкупленные свидетели, юноша и его мать, вдова, страшатся суда - и открываются на исповеди… Исидору, тем упреждая расправу над ним. Исидор без доказательств отлучен от церкви, но жив и бежит к монахам в родную Нитрийскую гору (Египетскую пустыню).

«Феофил, - пишет Палладий, - сознавая, что для него результат победы оказался сомнительным, посылает письма соседним епископам и приказывает изгнать наиболее авторитетных монахов, стоящих во главе монастырей горы и внутренней пустыни». А ведь ранее именно они, старцы «длинные братья», прозванные так за высокий рост, были им особо почитаемы, одного (Диоскора) Феофил поставил епископом, двух других приблизил и сделал пресвитерами. Но по свидетельству древних историков, они, поняв, что «для душ их вредно видеть в епископе человека корыстолюбивого, слишком заботящегося о приобретении денег, отказались далее оставаться при нем, говоря, что любят пустынножительство». Исидор не сразу узнал истинную причину их ухода, но когда она выяснилась, гнев его умножился чрезвычайно.

И вот этих досточтимых подвижников приказано изгнать. Старцы и монахи приходят к епископу искать объяснений и пытаются ходатайствовать и за Исидора, но только вызывают гнев в порочном сердце. И, возвратясь в свои монастыри, они, как и подобает подвижникам, «предались предлежащему подвигу, утончая природу научением» (аскетическое изучение Священного Писания).

Вот этому-то ученому аскетическому монашеству, «базальтовому основанию Церкви», и был нанесен следующий удар. В 399/400 г. Феофил собирает в Александрии малый собор против оригенизма, будучи, кстати, еще год назад последователем этого знаменитого александрийского богослова, что нашло прямое отражение в его пасхальном послании. И на соборе подготовленные епископы вполне справедливо осуждают некоторые частные положения богословия Оригена: его идеалистический спиритуализм, учение о предсуществовании душ, нечувствие христианской антропологии. Другие же богословские определения Александрийского учителя многие присутствующие признают за истинные и полные откровения. Феофилу же глубина богословской мысли была не интересна, его захватила жажда вершить судьбы, и здесь же на соборе он выносит обвинение в «оргенизме» славному нитрийскому монашеству. «И не пригласив их для оправдания и не дав им слова,- пишет Палладий, - объявляет об отлучении от Церкви трех наиболее видных мужей, боясь вынести приговор сразу против многих».

Собор «развязал руки» мстительному властолюбцу - в обход совета старцев он готовит смену духовной власти пустыни, связывая всех, втянутых в эту склоку, взаимными удостоверяющими письмами и доносами, которые, как говорят, он сам сочинял. И вот придя к префекту, наместнику власти, Феофил, как пишет Палладий, «кладет от своего лица обвинения против них (т. е. монахов), и, скрепя их письмами, содержащими донос, требует, чтобы эти мужи вообще были изгнаны их Египта».

Разрешение получено, так как власть Феофила в Египте была велика, и он «набирает множество (людей) падких на возбуждение беспорядка - и при наступлении ночи устремляется на монастыри, напоив вином слуг, которые были с ним. Прежде всего он приказывает низвергнуть с престола Диоскора, являвшегося святым епископом горы, утащив его с помощью своих эфиопов, может быть и не просвещенных рассветом. (…) После этого он грабит гору, дав малое достояние монахов в вознаграждение своим молодцам. Разграбив кельи, он начинает искать тех троих (отлученных им от Церкви монахов-старцев), которых опустили в колодец, положив на отверстие циновку. Не найдя их, он зажигает хворостом их кельи, сжегши все важные книги, в которых раскрывалось христианское учение, и как говорят очевидцы, одного отрока и Святые тайны» (Палладий).

Древние биографы пишут, что причина погрома была не означена, обвинение монахов в оригенизме «всплыло» позже, жестокость же ночного налета поразила всех, еще раз указывая на реального «вдохновителя» этого дела.

«Утих бессмысленный гнев, - пишет историк, - и тем дал путь бегства святым. Взяв свои милоти, с пресвитерами и диаконами горы, триста ревностных монахов вышли из пустыни, одни направились в Иерусалим, другие рассеялись по разным местам». Феофил же вдогонку посылает письма к палестинским епископам: «Не следует вам принимать их в своих городах!..» (Не отпускает враг человека, если тот начинает ему служить, вырвать себя из лап зверя - что умереть.)

Изгнанные монахи вынуждены переходить с места на место, и достигли, наконец, столицы, и припали, как пишет Палладий, к коленам Иоанна, «моля помочь душам оклеветанным и гонимым. Иоанн встал и увидел седины пятидесяти избранных мужей, облеченных в деяния святых трудов, и охваченный чувством братолюбия, подобно Иосифу, залился слезами – «какой дикий вепрь напал на эту многоплодную лозу?!». Он поручает изгнанников заботам диаконисс и предоставляет им место отдохновения при церкви, именуемой Анастасия. Вскоре Иоанн узнает подробности происшедшего бедствия от клириков Феофила, которые были специально засланы им в Константинополь, и, разобравшись, как смог, в деле, он решается заступиться за обиженных и пишет Феофилу: «Окажи мне милость как чаду и брату, приняв в объятия этих мужей, возврати им общение, так как они право мыслят о Боге».

Феофил такой милости не оказал, но, служа лжи, вновь направляет в Константинополь своих людей, уже с клеветническими письмами на изгнанных монахов - всегдашняя тактика клеветника: обиженного не прощай!

Когда монахи, до сих пор молчавшие о ходе разгрома горы, узнают о новых доносах на них, они решаются открыть дело письменно и обращаются к Августейшим особам. Обнаруживаются чудовищные подробности жестокости и тирании Феофила, явной становится и клевета доносчиков, посланных им. Дело передается в суд, префекты решают - заключают в тюрьму доносчиков, по тем временам их ждет суровое наказание, вплоть до смертной казни. Феофил же должен предстать перед судом Иоанна как обвиняемый во многих преступлениях.

Казалось бы, победа справедливости! - но не стоит спешить: не таков враг. У Пушкина в «Дубровском» есть страницы, которые многие пролистывают, а там как раз рассказывается, как можно судом заполучить себе чужое имение. Троекуров, как известно, после ссоры с отцом Дубровским именно это в отместку ему и делает. Велики возможности клеветника - обходя, обойдет суд человеческий!

И в нашей истории пособничество его Феофилу было таково, что путем даров, подкупов, пиров, лести и прочее, последний предстал на суде не обвиняемым, а обвинителем. Как?!

Кратко. «Хотя правосудие начало проводиться в жизнь, - пишет Палладий, - окончилось оно тупиком… Как обремененный навозом скарабей, изливая сверх зловонной зависти ароматы лучших сокровищ Египта и самой Индии, вступил Феофил в шестом часу пятой субботы Великого Поста (в Константинополь) под рукоплескания толпы моряков, приобретая позорную славу… В одном случае, он щедростью золота подкупил против истины тех, кто из числа власть имущих был охвачен страхом (за грехи); в другом, обильной трапезой служил чревоугодникам; привлек к себе замешанных в обмане клириков лестью и обещанием больших должностей. Связав их всех без веревки, с помощью удовольствий обвораживая уязвимое место души, подобно некоему соблазняющему людей демону; он стал искать дьявольскую личину для исполнения этой драмы и нашел ее. Нашел двух дьяконов, отлученных Иоанном от Церкви (одного за убийство, другого за блуд), и убеждает их дать обвинения против Иоанна, обещая восстановить в сане и дать хорошие должности».

Как похоже плетутся сети для праведников во все времена! Обвинители найдены, теперь надо брать инициативу в свои руки. И вот, собрав всех «повязанных нелюбовью», Феофил подает прошение императору о намерении провести собор епископов и разобраться со множеством обвинений на первенствующего епископа Константинополя. Тут и обвинение в насаждении ереси Оригена (принял монахов, которых обвинили в оригенизме), и обвинение в самоуправстве, жестокости, превышении власти, и гордый, есть один, гнушается совместной трапезой, и воровство, изъяв, продал церковные сокровища и пр. и пр. Много лжи и грязи было приготовлено, чтобы вылить на голову святого.

Но обвинение - еще не доказательство! Так, если суд - правый. А если – лживый? То, в чем обвинен, - с тем и пойдешь.

Место для этого позорного действа было выбрано в предместье Константинополя, в имении префекта Руфина, его называли еще «у Дуба» (видимо, там рос какой-то заметный дуб). «И случилось, - пишет Палладий, - как у иудеев, когда все у них решило золото».

В действительности же надо говорить, что в сентябре 403 года состоялось как бы два собора одновременно. (Противостояние часто провоцируется ложью, чтобы ей получить правовое место в политической игре). Позорный собор «у Дуба» собрал 36 епископов (из них 29 прибыли с Феофилом из Египта, а 7 – примкнули к ним в Константинополе). В трапезной же и приемной зале епископского дома в Константинополе собирались епископы, верные своему избранному Церковью предстоятелю. «Нас было сорок (епископов), сидящих с Иоанном, - пишет Палладий, - изумляющихся, КАК подлежащий суду, тот, которому было приказано одному явиться в столицу по обвинению в нечестивых делах, прибыл вместе со столькими епископами! и как все они перемешали мысли, находящихся у власти, совратив к худшему многих из клира!

Когда мы находились в большом замешательстве, Иоанн, вдохновленный Духом Святым, говорит всем: «Молитесь, братия, и, если любите Христа и ради меня пусть никто не оставит своей церкви. Ибо я становлюсь жертвой и время моего отшествия настало (2Тим.4.6), согласно сказанному, и, претерпев многие скорби, я как вижу, оставлю жизнь. Ибо я знаю коварство сатаны, он больше уже не переносит вражды моих поучений против него. Итак, да пребывает с вами милость Божия! и в молитвах ваших вспоминайте меня!»

Это пишет друг Иоанна, очевидец событий, епископ Палладий, ему также предъявили обвинение на позорном соборе «у Дуба». Как дорого для нас это свидетельство! Все здесь открыто и дает ощутить и слова правды, и то напряжение духовных чувств, которое в брани испытывает сердце христианина.

Правые не отступили перед натиском клеветы, были предложены и предприняты формы защиты, противодействия, борьбы, но многим, между тем, было понятно, что черное дело уже сделано – лживый собор состоялся как факт. Проникаясь же словами и самой готовностью Иоанна к жертве, Евлисий, один из верных епископов, задает вопрос своему архиерею: «Неизбежно, что мы, оставшись в своих Церквях, будем принуждаемы к общению и к тому, чтобы поставить подписи (имеется в виду подписи под деяниями позорного собора «при Дубе»)». И поразмыслив, Иоанн дал ответ: «Общение имейте (то есть Причастие), чтобы не произвести раскол в Церкви, а подписей своих не ставьте, ибо я в себе самом не сознаю ничего, достойного низвержения».

Это, в сущности, завещание епископа своим братьям, и… конец архиерейского служения по устроению Церкви как Дома Божия – впереди личный крестный путь.

Итак, Феофил, епископ Александрийский, пригласил Иоанна на собор «при Дубе» - как обвиняемого. Златоуст отказался прийти, состоялось 13 заседаний, на которых все обвинения против него были приняты, и, как следствие, он был низложен, извергнут из сана, и должен был отправиться в ссылку.

Имел ли право Александрийский епископ судить Константинопольского? Конечно, нет, но дело было представлено очень тонко,- пишет наш историк Болотов, - будто судией выступает митрополит Павел Ираклийский, а александрийцы только присутствовали. Императору же представили уже готовое Решение позорного собрания, от него требовалось лишь завизировать и отдать приказ к исполнению – и против Иоанна высылают вооруженный отряд.

Как мы уже говорили, в некоторых древних житиях есть указания на то, что императрица Евдоксия лично стремилась изгнать Иоанна, наказать за злой язык, за обличения ее в роскоши… С уверенностью можно утверждать одно: Августейшая чета не воспрепятствовала позорному суду - и приняла впоследствии всю ответственность за неправедное деяние.

Слухи об изгнании Иоанна мгновенно распространились в городе, повсюду начались волнения; люди стерегли Иоанна в церкви, не желая выдать его страже, и искали везде Феофила, чтобы утопить его в море. Лишь на третий день, когда народ стал кое-как расходиться, Иоанн сам потихоньку вышел из церкви и сдал себя в руки стражников. Его погрузили на корабль и переправили в предместье Пренет в Вифинии (устье Понта).

И сразу же в городе вспыхнули народные восстания, пишет историк, все, «даже недруги Златоуста стали жалеть о нем, и говорили, что он оклеветан, хотя незадолго до этого сами ждали его низложения». Есть свидетельства о землетрясении, поразившем Константинополь в это время, но главная буря бушевала в сердцах людей. «В народном крике слышен был большею частью ропот на царя и собор епископов. Испуская вопли и рыдания, народ дошел до царского дворца и просил об отозвании Иоанна». В это время какие-то драматические события, по свидетельству современников, произошли в императорской спальне. «Наказание унесло младенца», - пишет Псевдо-Матририй, намекая, что у царицы случился выкидыш или родился мертвый ребенок. Это стало последним ударом и переломило ход событий.

Император по горячим просьбам супруги распоряжается послать за Иоанном отряд, и просит его вернуться. Императрица лично пишет святителю скорбное письмо. И Иоанн возвращается из Вифинии, но остерегается входить в город и требует созыва нового церковного Собора для снятия с себя обвинения.

Если бы он знал, чем обернется это требование! При общем волнении народа, (ведь поругание и изгнание любимого пастыря все-таки состоялось, а виновники - где они? - так и не наказаны!) при затаенной злобе противников (она не иссякла) – Златоуст в безмолвии поселяется в предместье, историки даже говорят, что по просьбе императрицы он жил в ее загородном дворце.

Итак, епископ возвращен, а кафедра пуста; требование созыва собора принято властью, но епископы собираются медленно: нет вдохновителя, никто их не организовывает, не привозит, не подгоняет. Собравшиеся говорили, что «епископу, так сурово и безрассудно низложенному, подобало вступить в Церковь и управлять ею… Другие же, выставив причиной своего отсутствия длину пути, письменно высказали согласие с присутствующими». И все-таки дело затягивалось, окончательного решения не было.

Златоуст впоследствии в письме к Папе Иннокентию напишет: «Мы не успокаивались, считая, что должен состояться суд, разбирательство, слушание, ибо мы были готовы показать, что сами мы невиновны, а они нарушили закон в высшей степени. Находились здесь и некие сирийцы, совместно с ними, сочинившие всю драму, которые прибыв сюда с ними, тут и остались. Мы были готовы судиться и против них и часто об этом беспокоились, считая, что мы или должны получить протоколы и жалобы обвинителей, или узнать характер обвинений и кто сами обвинители. Но ничего из этого мы не получили».

Вот какое грозовое было создано затишье. Город все это время находился как бы во взбудораженном состоянии, ненависть народа к Феофилу и его приспешникам возрастала, так как именно с его именем было связано изгнание Иоанна. Главным виновникам смуты пришлось, в конце концов, спасаться бегством, а между толпами находившихся в столице египтян, жителей Александрии, где «правил» Феофил, и константинопольским народом начались боевые столкновения.

Есть свидетельства и о восстании неких монахов, захвативших в это время Церковь и запретивших возносить традиционные молитвы. Смута выражалась во всеобщем напряжении чувств и нарастающем хаосе, и некому было церковным словом правды остановить этот распад. И тогда император призвал Златоуста к умилостивлению внутренней бури, и пастырь, понимая в каком положении находятся люди, власть и сам город, принял решение вернуться к епископскому служению, не дожидаясь окончательного разрешения Собора.

Как его встречали! Весь город с огнями выплыл навстречу своему епископу! Нельзя не привести здесь слов очевидца.

«Когда же город узнал об этом, то сбежался весь, и то, что они кричали, я до конца выразить не могу, поскольку все, подгоняемые ударами страсти едва не отважились броситься в волны, ведь я сам, присутствуя, видел это, о, мужи!

Встречавшие святого составили победные гимны, одни из слов блаженного Давида, другие – великого Моисея, только что перешедшего море словно посуху, иные из гимна Захарии, возвещавшего мир Израилю, а другие шли воспевая песнь ангелов «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение» (Лк.2: 14). И не было ни одной десницы, которая не держала бы лампаду… Тогда весь город стал похож на розовый куст, закрывающий землю листьями и ветвями, показывая высоко над стволом желаннейшую из роз, прекрасную цветом, поскольку почва не была видна из-за множества людей, которые держали в руках огни, летающие наподобие цветов, в одном случае обитающие в папирусе и елее, а в другом - в воске. Тогда из-за путешествия по морю тот день напоминал об иудейском народе… И также как и, когда появляется солнце и уничтожает уныние тьмы, так и тогда, когда явился сей праведник, от каждой души отлетело всякое отчаяние, и всякое порочное собрание было уничтожено».

Царьград торжествовал, вновь оказавшись под омофором святого епископа.

Но торжество это длится недолго, Иоанн предчувствовал, что враги Церкви не отступят легко. И уже через два месяца ему предъявляют обвинения, что он неправомочно занял кафедру, будучи отлученным, – и начинается новый виток преследований.

Это опять «потрудился» Феофил, он сам не приезжает на этот «второй собор», но присылает вместо себя двух своих молодых епископов с четкими указаниями действий. Местные недоброжелатели Иоанна как будто ждали их руководства, и, воссоединившись, они укрепились с намерением – нападать! Приезжие епископы чувствовали настороженность Иоанна, и чтобы снять ее, предложили начать диалог не с заседания собора, а с богослужения, то есть вошли в общение с Иоанном, уверив его в своей любви.

Страшно сказать, но это была уловка. Теперь, после преподания Даров, константинопольскому епископу было вменено в вину участие в литургии после низложения, то есть «самовольное служение», и указывалось точное каноническое основание этого «беззакония» – 4-е правило Антиохийского собора, по которому, занять кафедру можно только с разрешения Церковной власти, не взирая на приказания императоров и давление народа; нарушивший же это установление безвозвратно лишался права быть епископом где бы то ни было.

Старые епископы знали, что правило это – арианское, рожденное еретиками в борьбе с Афанасием Александрийским, и православные не должны им руководствоваться, но молодые епископы, подготовленные Феофилом, и сочувствующие им недоброжелатели Златоуста настаивали на «исполнении всех канонов».

И еще один «секрет» был открыт оппозиционным к Иоанну меньшинством 2второму собору» в оправдание решений первого собора« у Дуба». «Еписком Леонтий Галатийский с несколькими сообщниками, - как пишет ученик Иоанна, - сообщил всем, что «об отце всех и общем благодетеле священства и царства (т.е. Златоусте) было вынесено решение теми, кто находится у власти».

Ох, и хитрый это был ход! Публично назван был «настоящий» судия святителя, и он был царь. Значит, и отменить решение суда может только император, а с другой стороны, как же дела Церкви, о которых так радели?! Началась цепная реакция лжи, недоумений и смущений. «Говоря, что не желают раскола, они совершают дела, которые к ним приводят», - читаем у Псевдо-Мартирия, - они для вида что-то предпринимают, но ни в чем не приносят пользы и ничего не достигают». (Какой знакомый почерк управления сознанием! Удивительно, что в начале 5 века эта «техника» была уже на вооружении.)

Августейшая чета будто попала в ловушку. Не может царь с легкостью отказываться от своих решений, чтобы быть почитаемым. «Император оказался преданным, - писал сам Златоуст - по городу же начали распространяться слухи, что на соборе не победят ни те, ни эти, и император хочет отдать кафедру вообще кому-то другому…

А недалеко от церкви в это время происходит открытие статуи императрицы, отлитой из серебра и поставленной на порфировом столбе. Златоуст всегда был немилостив к роскоши и развлечениям. Он как пастырь знал, что несут они с собой только духовный вред, и потому его проповедь скромности и воздержанности была неутомимой. А тут, по свидетельству древнего историка, «производились рукоплескания и всенародные зрелища плясунов и лицедеев, как было тогда в обычае при поставлении статуй», и храм наполняли эти чуждые звуки.

Иоанн в своих проповедях не оставляет этот факт без внимания, он чувствует в этом оскорбление всей Церкви. Слова его становятся известными во дворце, затаивается обида, а ведь и прошлые царапины по царскому самолюбию еще не забылись… Противостояние священства и царства. Какая симфония? Может быть, только пауза между сражениями: два закона, два мира, два царя… разве только земной подклонится Небесному?..

Надо понимать, что в отношении Иоанна к царице Евдоксии на самом деле не было никакой личной неприязни. Проповедуя образ христианской жизни, Златоуст предлагал всем его нести, и в первую очередь - царям. Это требовало подвига, собранности, напряжения сил; и внутренний протест против этого горнего пути рождал обиды на духовного наставника, что, по сути, было противостоянием всему делу Церкви. Те же из служителей алтаря, «которые более служили власти, чем Отцу Небесному», были обласканы, услышаны и снискали доверие в верхах.

Император Аркадий вновь оказался втянут в оппозицию к Иоанну: смутили его и умело подобранные «аргументы второго собора», и противостояние епископу всей аристократии, и порицание святителем императрицы, – и вот на Рождество Христово 25  декабря 403 года, как пишут историки, он не пришел в церковь, извещая, «что не может вступать в общение с епископом, над которым тяготеет церковное осуждение».

Сторонники Златоуста надеялись, что будет продолжено исследование обвинений, но время шло, а никаких серьезных действий в защиту святого не совершалось. И вот Великим постом 404 года было обдано августейшее приказание – удалить Иоанна из Церкви. Императорская власть опять приняла сторону себялюбцев и клеветников. Аристократия была неумолима в неприязни к своему епископу, о народе же никто не вспоминал. Разворачивался последний акт высокой трагедии любви и служения тем, кто не только не принимает этой любви, но мстит за нее.

Многие церковные историки задавали себе вопрос - как возникла такая стена непонимания и противоборства святому? «Представители власти разочаровались в Златоусте… - пишет Болотов. - Избиратели Иоанна желали иметь в нем красивую декорацию, красноречивого проповедника для торжественных дней, но встретили истинного пастыря, учителя практической нравственности. Пресвитеры и дьяконы в лице нового епископа получили автора книги о священстве, где идеал священства был поднят до такой высоты, которая доступна (как им казалось) только ангелам. К тому же Златоуст не был проникнут клерикализмом, не заступался перед светскою властью за духовное лицо, если оно было виновно… Златоуст вообще был натура автократическая, против него можно было вполне выдвинуть обвинение, что он самовластно распоряжается церковным имуществом. Свободно он смотрел и на местную литургическую практику, был непримирим к святокупству, поставлению за деньги - и низложил 13 епископов, повинных этому греху.

Если же посмотреть на Константинопольскую интеллигенцию, то она была задета резкостью языка Иоанна. Златоуст действительно не смотрел на лица».

Вот какой неудобный учитель, духовный наставник, строгий молитвенник, аскет, непримиримый борец за правду, все в своей жизни подчинивший делу Церкви и Духа был дан Царьграду. Круг людей преданных Церкви был и кругом Иоанна, перед ложью он не отступал, перед богатыми не заискивал, народ же любил его несказанно, чувствуя в нем истинного служителя Христа и неспособного к лицемерию милостивого заступника.

В первом житии, написанным учеником Златоуста, есть рассказ о строительстве больницы для прокаженных, которое начал Иоанн. В Вифинии он был поражен открыто лежащими беспомощными больными, и у него рождается мысль о странноприимном доме, где несчастные могли бы найти приют. Возникают жертвователи, Иоанн покупает землю у реки и начинает строительство, но когда «возводит фундамент, его поглотила война… - пишет биограф, - ибо большое количество владельцев ближайших имений обвиняли его, что прежде река протекала через их землю, а ныне, как они подозревали, переносила нечистоту».

Вот еще один повод ненависти к Иоанну, землевладельцы невольно обнаружили свое жестокосердие, ибо неразрешимы оказались противоречия богатства и Евангелия, сильные не могли поступиться своей силой, богатство, золото – узда для сердца. Иоанн же, «изгладив их гнев словами о Царствии Божием и о геенне, отпустил не желающих подчиниться делать то, что им хотелось, а сам все силы направил к делу строительства». Эти землевладельцы стали еще одним крылом оппозиции, и влиятельным, и многочисленным, ибо земли вокруг Константинополя принадлежали знати.

История эта с приютом для прокаженных разыгралась как раз незадолго до первого позорного собора «при Дубе». А как только он завершился, на здание, которое было уже возведено до второго этажа, поспешно был наложен арест. Разве хотели добившиеся этого, чтобы Златоуст вновь возглавлял епархию? Нет, они готовы были простить ложь и принять любые доводы, лишь бы не терпеть рядом с собой праведника, обязывающего их быть милосердными.

Итак, второй собор, который, также как и первый собор «у Дуба», начинался иском Иоанна, весной 404 года, сделал его обвиняемым, и скоро стало распространяться мнение о виновности Иоанна в незаконном занимании кафедры и правоте первого собора «у Дуба». Иоанн же в письме к Папе Иннокентию позже будет призывать «остановить это беззаконие, охватившее Церковь… Ибо все совершенное ими – вне последования и вообще церковного закона и канона. На это вообще никогда не осмеливались ни в мирских судах, ни даже в судах варваров: ни скифы, ни сарматы так никогда не судили, осуждая предвзято, в отсутствие обвиняемого, отвергающего не суд, но вражду говорящего… И если этот обычай победит – все погибнет, необъявленная война бежит по всей вселенной, когда все всех изгоняют и изгоняемы всеми!»

Страшные пророческие слова, сказанные великим святым в самом начале V века. Нет, не своей судьбой обеспокоен Златоуст, но - судьбой Церкви.

Видя бескомпромиссную несгибаемую силу Златоуста, и рост сочувствия к нему, противниками святого предпринимается попытка убить Иоанна. «И найдя человека, являющегося жилищем некоего демона, - пишет Псевдо-Мартирий, - купили его жалкое обещание, думая, что демон будет всячески способствовать ему. Но тот, приступив к исполнению, был обличен по беспокойному взгляду и внешнему вид, высмеяв драму прежде дела, и еще держа в руках кинжал, приводится народом к префекту, и тот мог бы раскрыть весь заговор, если бы отец, послав епископов, не похитил бы этого, одержимого болезнью рассудка из рук палачей: народ же к стыду хранил молчание». Вот какую милость оказывает Златоуст своему убийце, не желая его мучений и смерти! «Поистине человек этот свят».

За этим следует вторая попытка убийства. «Приходят ко второму убийце, никоим образом не находящемуся во власти беса, - пишет биограф, - но дерзостью и предприимчивостью превосходящего все бесовское племя. Это слуга пресвитера Елпидия, хвастающегося глубокой старостью и сединами». Палладий уточняет: «Говорят, ему было заплачено 50 монет, чтобы погубить святого Иоанна». Он пробирается в епископский дом, но его узнают и стараются задержать, «он посек, имея три ножа, поочередно семь человек, которые его от этого удерживали. Из них четверо были тотчас похоронены, а трое, окруженные заботой в течение долгого времени, были спасены». Убийца все-таки схвачен народом, приведен к императорскому дворцу с поличным, но «там не захотели замечать насилия», послав всех к префекту, а тот, «нанеся для успокоения гнева народа несколько легких ударов убийце, через малое время отпускает его на свободу».

Власть и на этот раз оказалась на стороне преступления, но люди церкви и в этом видели высокий промысел Божий.

«Почему, - задает вопрос биограф, - если праведник молился, чтобы окончить жизнь в образе мученика, и Господь дал согласие, для чего в тот момент Он воспрепятствовал нанесению удара? - Потому что он ждал других, которые будут участвовать в подвигах вместе с ним… и потому что готовил ему более блистательный мученический венец… и, третье, потому что знал, что он будет служителем домостроительства для спасения в отдаленных городах. Но если нужно назвать тайную причину – потому что Церковь, оскверненную человеческой кровью, следовало очистить огнем, чему Господь и допустил (вскоре) совершиться, чтобы тот священный престол, престол отца, не был осквернен телами блудников» (Псевдо-Мартирий).

Вот как ученики Иоанна осмысливали события жизни, не только как историю страны или как разворачивающуюся во времени панораму человеческих судеб, но за внешним движением усматривали внутреннее, чувствовали направляющую руку Божию - так живет Церковь.

И вот приступили к императору в конце Великого Поста «радеющие о правде» епископы с требованием решительных действий в виду грядущей Пасхи, и он, не вспомнив, что так же приходили некогда фарисеи к Пилату, отдал письменное распоряжение Иоанну через своего нотария: «Акакий, Антиох, Севериан и Кирин (главное «обличители» Златоуста) возложили на свою голову твое осуждение. Итак, предав себя Богу, изыди из Церкви!»

На что пастырь, как свидетельствует биограф Палладий, отвечал: «Я от Спасителя Бога принял Церковь сию для попечения о спасении народа и не могу оставить ее добровольно, если только не буду изгнан силою».

И вот в Великую Субботу был отдан окончательный приказ взять Златоуста из Церкви. А ведь именно в этот день, ближе к вечеру, совершалось в Древней Церкви Святое Крещение, и в белых одеждах с зажженными свечами новопросвещенные обычно шли из баптистерия и вливались в храм белыми потоками, переполняя его. Служба Великой Субботы – образ самой Церкви, растущей людьми, принявшими и хранящими благодать просвещения.

«В качестве последней защиты, - пишет Палладий, - епископы, верные Иоанну, равночисленные дням Великого поста, пришли в храм Мучеников к императору и императрице, со слезами умоляя пощадить Церковь Христову, вернуть епископа ради Пасхи и тех, кто должен быть возрожден, будучи посвящен в таинство. И не были они услышаны, даже притом, что Павел, епископ Кратеи сказал с бесстрашным дерзновением: «Евдоксия, побойся Бога, пожалей своих детей, не попирай праздник Христов кровопролитием!» И возвратившись сорок епископов бодрствовали в своих домах, одни со слезами, другие со скорбью, иные – пребывая в духовном оцепенении, как каждого направило чувство».

И вот наступает Великая Суббота 404 года.

«Как расскажу я обо всем происшедшем, что вообще превышает всякую трагедию? - напишет позднее Златоуст в письме к Папе Иннокентию. - Какое для этого явится слово? Что, кроме трепета, вызовет эта весть? Все множество войска в Великую Субботу, когда день подошел к концу, вошло в церкви и с помощью силы изгнало весь клир, поддерживающий нас. Вокруг престола стали вооруженные солдаты, а женщины, разоблачившиеся для крещения, в это самое время бежали из церквей от страха этого ужасного вторжения. Многие получившие раны, были вышвырнуты наружу, купели наполнились кровью, и святая вода обагрилась от этих ран. На этом ужас отнюдь не прекратился, но солдаты, из которых некоторые, как мы узнали, даже не были крещены, войдя туда, где находились Святые Дары, осмотрели все вокруг, и в этом смятении Святейшая Кровь Христова пролилась на их одежды. Они осмелились на все, и словно при нашествии варваров, народ был изгнан в пустыню, все люди бежали из города. В такой праздник в церквах не было народа, более, чем сорок епископов, находящихся в общении с нами, были изгнаны, и вопли, жалобные крики, рыдания и сетования повсюду, каждый квартал города наполнился несчастиями».

Так начиналась Пасха, Светлое Христово Воскресение, гонители святого показали себя и гонителями Церкви. В Светлое Воскресение 404 года, история сохранила дату 17 апреля, храмы Константинополя стояли пустые, народа в них не было, но были служители, враждующие со Златоустом, «совершая литургию, скорее, для облеченных властью, чем для Христа , - пишет Псевдо-Мартирий, - и служа таковыми молитвами врагу Церкви вместо Спасителя».

«Окровавленный же и израненный народ,- продолжает он, - собравшись вместе с новорожденными (новокрещеными) и увидев блудников, увивающихся вокруг матери (Церкви), совершил издавна страшный для них раскол (исход). И, покинув одни стены и за стенами неразумных людей и делателей беззакония, они пришли к тому, что было построено основателем города (Констанциевы бани) и объединили то духовное здание отца, против которого велась война. И построенное благочестивыми людьми из камня становится вместилищем духовного здания, составленного из благодати и веры, построенное для попечения о телах - послужило делу спасения душ».

Собравшись тайно в главной зале общественных Констанциевых бань, люди жили праздником, «совершали бдение, - пишет Палладий, одни – читая Священное Писание, другие – крестя оглашенных, как и подобало ради Пасхи». Но «поврежденные мыслью и страстные умом» заговорщики считали, что нужно помешать собравшемуся там народу. Они тревожились, «что император, придя в церковь и не найдя никого, почувствует благоволение народа к Иоанну и признает нас клеветниками, поскольку именно мы говорили ему, что вообще нет ни одного добровольно к нему присоединившегося, как к человеку непримиримому».

Но народ, как оказалось, строгого отца не предал, но, наоборот, в этой-то ревности и узрел правду и верный путь. Клеветники убеждают, «просят словами золота» магистра императорской гвардии послать войска и силой оторвать народ от своего святого пастыря, «привести народ в церковь, убедив словами, или прекратить праздничное собрание, устрашив гневом».

И Лукий, язычник, начальник отряда тяжеловесных воинов отдан в распоряжение клеветников, и во вторую стражу ночи (по Палладию) они отправляются в констанциевы бани. Вместе с клириками Акакая, «четыреста фракийцев, вооруженных мечами, недавно призванных в войско и чрезвычайно бесстыдных, напали и разделили толпу сверкающим железом». И «вновь поспешили к преследованию и вновь надругались над Святыми Тайнами, превзойдя грех Навуходоносора - дополняет Псевдо-Мартирий, - ибо он лишь использовал священные сосуды для дел намного меньших, как обыкновенные, эти же объявили войну самой святыне».

На следующий день народ, верный своему епископу, собрался в предместье Константинополя на пустыре, «вышедшие из египта страстей» вынуждены были искать убежища на ипподроме. Император же, «выйдя для совершения гимнастических упражнений, - пишет Палладий, - увидел на соседней равнине незасеянную землю, покрытую белым и, пораженный видом цвета новопросвещенных, ибо их было около трех тысяч, спросил у копьеносцев: «Что означает эта собравшаяся толпа?» Они, чтобы отвести гнев императора, полностью солгав ему, говорят: «Толпа еретиков». Главари же убийства, узнав об этом, тотчас посылают самых жестоких из своего конвоя, чтобы разогнать учеников и схватить учителей. Они, прибыв, вновь задержали многих клириков и еще больше мирян».

Нет, не благополучие несет с собой крест, но брань миру поднебесному!

Избиения и гонения постигли верных, «схваченные пресвитеры и дьяконы были ввергнуты в темницу, а наиболее достойные из мирян изгнаны из столицы. По местам были изданы одно за другим постановления, содержащие различные угрозы. «Но, несмотря на происшедшее, собрание любящих учение, а лучше сказать - любящих Бога, - пишет Палладий, - не было разрушено, согласно сказанному в книге Исход «чем более изнуряли его, тем более он умножался» (Исх.1.12).

«Я удивляюсь их вере, - вторит ему Псевдо-Мартирий, - и вере всех, кто праведным движением души вверил себя Богу, и поскольку они много слышали о таинствах, о вкушении и питии Господнего Тела и Крови, о Сошествии Святого Духа и обо всем другом, во что мы верим, увидев тогда попираемое неразумными людьми страшное Таинство, столь ужасное для демонов, не получили от этого соблазна никакого вреда для души, но когда было рассеяно по земле оскверненными руками неприступное для херувимов Тело и вновь пролилась Господня Кровь, прибегли к долготерпению Господа, приняв на ум, что нет ничего чрезмерного в том, чтобы видевший то первое святое Тело, пригвожденное ко кресту, не поколебался духом и допустил произойти и этому».

«И наполненные тюрьмы различных префектов, - продолжает Палладий, - сделались церквами, в тюрьмах совершались песнопения и Возношения Святых Тайн, а в церквах состязались друг с другом удары плетьми, пытки и бросающие в дрожь клятвы, чтобы заставить произнести анафему на Иоанна, враждовавшего до смерти со злом дьявола».нвсе по Палладию, отправляются в сверкающим железом"звычайно бесстыдных - не было разрушено"ятствовать Иоанну. Церковькруг ма

Отец, как его сердечно звали ученики, не называя имени, не был схвачен стражниками в дни Пасхи. После покушения верные ученики и чада охраняли Златоуста круглосуточно в архиерейском епископском доме, он находился фактически под домашним арестом и кольцевой охраной. Именно в этот период было написано письмо к Папе Иннокентию, где дан весь ход неправого суда и низложения его с кафедры.

А в это самое время «сошедшиеся против него епископы, - сообщает древний историк, - жаловались на нарушение церковных законов и говорили, что за совершенную справедливость суда над Иоанном они ручаются, и приказывали ему выйти из города, ибо иначе не укротить народ» (Созомен).

И так пришел праздник Пятидесятницы, а на пятый день после его окончания, историки указывают дату 9 июня, Златоусту императорской волей приказано незамедлительно оставить епископский дом и сам город. «Кто-то из боголюбивых вельмож, - пишет Палладий, - сообщает Иоанну: «Лукий, муж дерзкий и бесстыдный видом, в общественной бане вместе со своими солдатами, и готов, если ты станешь противоречить и задержишься, выволочь тебя и изгнать силой. Постарайся уйти тихо, чтобы народ, встав на твою защиту, не вступил в борьбу с солдатами».

И Иоанн вышел тайно, простившись лишь с самыми близкими, говоря, «что он хочет, чтобы император знал, - читаем у Псевдо-Мартирия, - что он неправедно осужден как им, так и в равной мере, теми (епископами), и, испытав произвольное, безрассудное и беззаконное насилие, требовал суда, который имеет место и для человекоубийц, и для блудников, и для нарушивших закон колдунов».

Вышел Иоанн, «вышел вместе с ним и ангел, - пишет Палладий, - не перенесший опустошения Церкви, которое совершили порочные вожди и находящиеся у власти, сделав ее подобной театру». И в тот же день, как Иоанна взяли под стражу и на корабле отправили в Вифинию, - в соборе святой Софии произошел пожар.

«Причину пожара,- пишет историк Созомен, - партии приписывали одна другой: злоумышленники Иоанна обвиняли его приверженцев, которые негодовали на определение собора, а последние утверждали, что это клеветы, что враги возносят на них собственное свое дело, замыслив сжечь вместе с церковию и их самих».

А вот свидетельство епископа Палладия: «Столп пламени, уподобившись по своей высоте древу, пожрав, наподобие змеи, чрево, через цепи перенесся на крышу церковного здания, словно наказание, чтобы вразумить через вид таковых зол, ниспосланных Богом, и дать назидание не знающим назидания; но не только, но чтобы оставить память о жестоком соборе… Даже здание, именуемое язычниками Сенатом, находящееся против Церкви и отстоящее от нее много шагов на юг, огонь разрушил разумно, перекинувшись подобно мосту, через площадь, посредине которой туда и сюда ходил народ, и не прежде ту часть, которая находилась ближе к церкви, но ту, которая была во дворе императорского дома, чтобы мы не близости приписывали эту катастрофу, но чтобы чудо этого события, явило его как средство для вразумления, ниспосланное Богом, ибо меж двух огненных гор можно было видеть людей.

Так огонь, перелетая кругом и волнуясь, подобно морю, идя, словно по сигналу, и беспощадно воспламеняя кругом дома, позаботился лишь о домике, в котором находилось множество священной утвари, стыдясь не золота, но чтобы не предоставить доносчикам места для клеветы против праведника, как незаконно присвоившего что-либо из драгоценностей. Возмутившийся огонь поднял свою гриву вспять, идя по следам зависти, чтобы обличить безумие Феофила.

И среди таких толп огня не была потеряна ни одна душа, ни разумная, ни неразумная, но силой огня очистилась нечистота нечестиво там живущих».

А вот еще одно свидетельство очевидца-ученика.

«Я видел благоразумие природы бесчувственного огня, - огонь сохранил сокровища, продвинулся до самого преддверия и встал на дыбы, словно торопясь замкнуть не имеющие стыда уста. При этом выделанный камень не украшал то строение, но поддерживал потолок и стены и одновременно упорядочивал резьбу, сделанную мастерами из дерева. И можно было видеть удивительное зрелище: камни плавились, а дерево ради защиты праведника сопротивлялось огню» (Псевдо-Мартирий).

«Позволив огню уничтожить церковь при всеобщем молчании, они (воины) устремились, словно это дело приносит им трофей против отца, арестовывать святых иереев и народ… Наполнив ими весь гарнизон, оскорбляя и угрожая смертью, они отправляют к святому множество палачей посмотреть, есть ли у него какое имущество и одновременно арестовать всех бывших с ним «преступников».

Иоанна и его сторонников обвинили в поджоге храма Святой Софии и усиленно искали доказательства для вынесения смертного приговора. А пока он вместе с двумя другими епископами Кириаком и Евлисием содержались в Вифинии в оковах, как сообщает Палладий. Вскоре епископов переводят от Иоанна, а он готовит защитительную речь, опровергая обвинения в поджоге, но ему опять не дали слова для правды, и по императорскому указу он отправлен в ссылку в заброшенный городок Малой Армении, осаждаемый ночью и днем исаврийцами, – в Кукуз.

С изгнания Иоанна начинается новый этап жизни и всей константинопольской Церкви, ибо пастырь не просто един с паствой, он ей и славен, в ней совершается, свершается его жизнь. И теперь отправляясь в изгнание, Иоанн понимал, что его слово уже не будет уздой для всех пороков людей, церковь, люди должны будут стоять жизнь сами.

И потому этот период жизни Иоанна лучше смотреть как бы с двух концов: что происходит с ним, и что - с ними.


Иоанна пешим ходом, рассчитывая на его смерть в пути, отправляют с конвоем в Кукуз. Он пишет с дороги письма дружественным епископам, иереям, своей любимой духовной дочери и сестре диакониссе Олимпиаде:

  1   2

  • «служение слова»