Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Интервью записано 6, 12 ноября 2012 года 00. 05 Титры на черном фоне: Правозащитник




страница1/8
Дата02.07.2017
Размер1.68 Mb.
ТипИнтервью
  1   2   3   4   5   6   7   8


Хр.

Видео

Содержание (тэги)

Текст (аудио)

00.00

Титры на черном фоне:

Президентский центр Б.Н. Ельцина
Сергей Ковалев
Интервью записано 6, 12 ноября 2012 года







00.05

Титры на черном фоне:
Правозащитник
Народный депутат РСФСР/РФ (1990 – 1993)
Председатель Комитета по правам человека Верховного Совета РСФСР/РФ (1990 – 1993)
Председатель Комиссии по правам человека при президенте РФ (1993 – 1996)
Депутат Государственной думы РФ (1993 – 2003)








00.13
01:08

07. 14



Видео №1
Титр внизу:
Сергей Ковалев о семье и детстве

Всеобщее равное избирательное право было предоставлено гражданам СССР по Конституции 1936 г. Первые выборы в Верховный Совет СССР прошли в декабре 1937 г.

Климент Ворошилов — нарком СССР по военным и морским делам, затем — нарком обороны (1925 – 1940)

О родителях, детстве, выборах в ВС СССР 1937 г.
[семья, всеобщее избирательное право, Климент Ворошилов]

Наверное, интереснее о детстве и юности, ну, как, скажем, как получил, как я стал таким, какой я есть? Знаете, я вам скажу так: у нас в семье разговоры на острые темы (а эпоха была такая, что такие разговоры требовались) никогда, их никогда не было. Родители совершенно тщательно избегали их. Но дети чувствительны. Я думаю, что моя мать умела очень выразительно молчать.

Когда у нас были первые выборы без лишенцев, 1937-й, кажется, да? Конституция — это 1937-й… Да-да, вот что-то в этом роде. Значит, мне было семь лет. Ну, как всегда, тогда в такой обывательской семье что есть? Есть газета, которую никто не читает, и есть репродуктор, такой картонный репродуктор, который, значит, если его не выключить, он орет очень таким возбужденным громким голосом. И я обращаюсь к матери и спрашиваю ее: почему ты ликуешь? Она очень быстро понимает, что я имею в виду, и говорит: «Я ходила на выборы». — «Да! Но весь советский народ ликует, а ты не ликуешь». И тогда мать снимает пенсне, смотрит на меня очень (так я это себе теперь представляю) такими слепыми (у нее сильная близорукость), слепыми карими глазами смотрит на меня, прямо в глаза, и раздельно и с напором некоторым повторяет: «Я ходила на выборы, понятно?» Что я очень хорошо помню из этого эпизода — это острый стыд, который я испытал. Это, в общем, вроде, и невозможно объяснить, но эта содержательность, понимаете? Просто я почувствовал, что вот эта трескотня по радио… Откуда мне взять там, что весь советский народ ликует? Что это за народ? Что он там? Кто это такое? Что он делает там? Ну, вот, что вся эта трескотня — это все пустое, что это что-то неприятное, стыдное.

Когда я стал было писать мемуары, то я из этого эпизода сделал Бог знает что. И потом решил, что если когда-то эти мемуары выйдут, пусть так и останется, просто я потом скажу читателю: «Вот видите, что значит свидетельство, что значит память мемуариста!» Ну, надо же придумать такую чушь, как из этого там вот возникло то мое отношение к жизни, какое оно стало. Тем не менее этот эпизод для меня важен. Никогда… Ну, правда, мать и отец, они встретились на Украине, там, где жила моя мать, вскоре после революции. Она была юной еще совсем, она 1901 года рождения. Ну, наверное, в 1918–1919-м они с отцом познакомились. Ей пришлось прервать учебу в университете киевском. Не до учебы было — Гражданская война. Ну, вот. А отец приехал из западных районов Белоруссии, которые тогда еще, до революции входили в царство Польское. Так что он по-польски говорил лучше, чем по-русски в своей юности, а потом совсем забыл польский язык. И вот оттуда мы уехали в 1930 году, не в 1930-м, в 1932-м или 1933 году, в общем, мне было два или три года. Я ничего не помню про место, где я родился и вырос. Но родители рассказывали о голоде, о том, что теперь называется «Голодомор». У них этого голода не было, это было по деревням, деревням, как вы знаете, окруженным некоторыми войсковыми частями, отрезанным. Так вот, мать рассказывала, как ползли по дорогам иные, ну, просто на четвереньках некоторые, кто-то шел, шатаясь. Вот эти голодающие. Ну, вот такого рода рассказы были, но никогда, они всегда избегали, в семье всегда избегали, так сказать, политических оценок, что называется. Но они сами возникали как-то. Хотя, надо сказать, что сталинские репрессии семьи впрямую не коснулись. Но было понятно, ну, все это даже в детстве чувствовалось, но не очень сильно. Мы не задумывались над этим, мы, дети. Ну, иногда пели какие-то дурацкие песенки. Например, я помню, что мне здорово попало дома, когда я голосил: «Товарищ Ворошилов, война уж на носу, а конница-буденница ушла на колбасу». Я это понимал совсем не так, совсем не так, как эта частушка была написана. Это потом я стал понимать, что лошадей порезали, а тогда мне казалось, что, ну, куда-то послали конницу. На колбасу, почему на колбасу? Ну, в рифму. На носу — на колбасу, ну, а что? Стихи же должны в рифму писаться. Ну, вот так как-то. В общем, я очень недоумевал, когда мне попало. За что?


07.58

09.19



Титр на черном фоне:

Почему вы приняли решение пойти учиться на биологический факультет МГУ?

Иван Павлов — физиолог, психолог, создатель науки о высшей нервной деятельности, лауреат Нобелевской премии в области медицины и физиологии (1904)

Об учебе в медицинском институте и МГУ
[учеба, МГУ, Первый медицинский институт, Иван Павлов]

У меня были склонности к истории, праву, ну, вот к таким не то чтобы совсем к гуманитарным вещам. Я никогда не считал себя так литературно сколько-нибудь одаренным. А вот история меня интересовала, право. Ну, надо сказать, что, ну, и была вообще общая любознательность. Так надо сказать, что все-таки я оказался настолько неглуп, что понял, что надо получать естественное образование, что если я стал бы заниматься правом или историей, то тогда я вынужден был бы проституировать всю жизнь. Мне этого не хотелось. Естественные науки были мне интересны. И вот было такое довольно глупое, надо сказать, мимолетное увлечение Павловым с высшей нервной деятельностью. Ну, понятно, что это интересно, но что, какое отношение павловские условные рефлексы к этому имеют? Я наивно полагал, что какое-то имеют. Ну, хорошо.
Вот я решил пойти тогда в медицинский институт, а потом перешел в университет, закончивши 3-й курс и имея право на получение фельдшерского, так сказать, аттестата, но почему-то я этого не сделал, ведь в юности не думаешь о том, что может пригодиться. Я перешел в университет в какой-то мере под влиянием нашего доцента, с которым мы как-то сблизились, я начал какой-то научной работой заниматься. Вообще, была неплохая кафедра физиологии и в медицинском институте, но совсем не то. Ну, в общем, короче говоря, я перешел в университет с некоторым трудом, который и закончил.


10.40

11.02


17.26


Титр на черном фоне:

Как впервые проявилась ваша активная гражданская позиция?
Трофим Лысенко — агроном, академик АН СССР, президент ВАСХНИЛ (1938 – 1956, 1961 – 1962), с именем которого была связана кампания против ученых-генетиков в 1930 – 1960-х гг.

Николай Семенов — академик АН СССР, специалист в области физической химии, лауреат Нобелевской премии по химии (1956), вице-президент АН СССР (1963 – 1971)

Об участии в «биологической дискуссии»
[Трофим Лысенко, Николай Семенов]

Моя такая жизнь, общественно-активная, она началась гораздо раньше диссидентства. Так сложилось, потому что я стал биологом, там был Лысенко, как вы знаете, и вся эта биологическая дискуссия, и тогда я все это отлично понимал, а уж, во всяком случае, чувствовал. Вот, собственно, мы молодые, мы с моим приятелем написали, правда, это была идея не наша, были такие девочки с кафедры зоологии беспозвоночных, лаборантки, как и я, а Лева был аспирант тогда. Они нас позвали и сказали, что ж такое, уже культ личности разоблачен, а мы все учим какую-то ерунду. На кафедре генетики критикуют морганизм-менделизм, а вы понимаете, кто такой Мендель, ну и всякое другое. Ну, мы написали тогда письмо, в деканат адресованное. Очень аккуратное письмо. Его дух и смысл состоял в том, что мы — молодые, да, кстати, и не генетики, потому что с кафедры генетики ни один аспирант и ни один лаборант не подписал такого письма, естественно. И что не наше это дело — встревать всерьез в биологическую дискуссию происходящего, но вот нас в университете воспитывают, чтобы мы стали учеными, молодыми учеными, а наука невозможна без свободы мнений. Как это так, нам объясняют, а курс генетики в университете состоит в том, чтобы обругать формальную генетику, а существо дискуссий не излагается, что-то не предлагается и т. п. Очень аккуратное и спокойное письмо без всяких политических вызовов. Нас стали таскать, оно собрало уже довольно много подписей, как вдруг некий доцент с кафедры физиологии растений украл его просто, выкрал и отнес в партком, куда следует. Поднялся дикий скандал, чудовищный скандал! Но ведь это письмо не подписал ни один студент. Это были только аспиранты, ну, недавние выпускники, старшие лаборанты, те, кто был оставлен после выпуска на факультете. Тем не менее у некоторых девочек стали вызывать родителей. Родителей человека с высшим образованием, его родителей вызывают! Черт знает что!

И дальше было очень трудно, нас стали всюду таскать. Большинство сняли подписи, пожалуй, что и большинство, но были и упрямцы. Вот мы с моим покойным близким другом и соавтором — Ливоном Михайловичем Челыхиным, и еще несколько человек, не сняли этих подписей. Нас всячески ругали, а потом устроили общее комсомольское собрание, там выступали разные гонители, профессора с кафедры генетики, как правило. И вот одна такая, Фаина Моисеевна Каплан с таким пафосом сказала: «Им, видите ли, не хватает изучения морганизма-дарвинизма, чтобы они могли сами разбираться! А вот вам читают курс научного атеизма. Вам что, Библию, может быть, читать?» Я не выдержал, вылез на трибуну и сказал: «Да, если вы хотите читать курс атеизма, так вы обязаны читать Библию, чтобы будущие ученые разбирались в том, что им объясняют». В общем, был такой скандал, и мои друзья посоветовали мне… а мне уже стало, мне уже вот было близко 26, это был 1956 год, они мне посоветовали написать заявление, что я по возрасту выхожу из комсомола, а то, говорят, тебя выгонят все равно. Ну, я и написал. Обычно были другие, обычно либо были просьбы оставить в комсомоле или вообще ничего не писали, тогда автоматом человек оставался или не оставался так. Ну, а тут я сослался на то, что я уже старый. Ну, были еще разные околонаучные дела, опять-таки связанные, главным образом, с Лысенко. И мы помогали Николаю, мы — это двое моих друзей и я, помогали Николаю Николаевичу Семенову, академику, писать довольно тогда в 1964-м, на грани 1964 и 1965 года довольно нашумевшую статью антилысенскую, я даже не помню, как она называется. Ну, это целая эпопея.



00.00


00.10


Видео №2
Титр внизу:

Сергей Ковалев о процессе Синявского — Даниэля
Писатели Андрей Синявский и Юлий Даниэль были осуждены в 1966 г. по обвинению в публикации за границей произведений, порочащих советский государственный и общественный строй

О процессе Синявского — Даниэля


[Андрей Синявский, Юрий Даниэль, Николай Семенов, диссиденты]

Важная вещь была для меня — процесс Синявского и Даниэля. А этому, вот оба уже сидели, они были арестованы, и все это знали, хотя официальных сообщений об этом не было, а все знали. И вот мы гуляли с моим приятелем как-то по улице, и он мне сказал: «Сережа, ну, смотри, что происходит, ведь это был не первый политический арест после разоблачения культа личности, что называется. Может, надо что-то делать?» Я подумал немножко, а это уже было начало зимы, что-то такое. Я подумал немножко и произнес такой, так сказать, отточенный, продуманный ответ. Я сказал, что можно делать. Вот что, я представляю себе, можно было бы делать? Это накопить как-нибудь взрывчатки, зайти в их вонючий дом, где они проводят свои вонючие съезды, дождаться этого съезда и взорвать их всех к чертовой матери. Но я не могу этого, даже если бы у меня возможность такая была, я надеюсь, что я этого искушения избежал бы, потому что, если бы я бы участвовал в чем-нибудь таком, я немедленно стал бы таким же, как они. А зачем тогда, зачем тогда взрывать? Поэтому вот у меня, сказал я, есть естественное желание испытывать чувство самоуважения. Вот я честно занимаюсь моей честной наукой. И, похоже, у меня нет другого способа уважать себя. И это было за месяц, может быть, с лишним, ну, в общем, до января 1966 года оставалось совсем немного, ну, может быть, два месяца, может быть, два с половиной. Января, когда был суд Синявского — Даниэля. Но сразу после суда я написал мое первое письмо вот такого ненаучного, не околонаучного, не научно-организационного, там никаких Лысенко, никакого Ленинградского обкома, никакого там Института физиологии имени Павлова, что бывало раньше. А вот просто короткое письмо об этом суде. То есть это для меня было таким внезапным решением, я бы сказал. Это письмо мое подписали еще трое, а наш теоротдел, в котором я тогда работал, теоротдел института биофизики, ну, из него по нашему общему согласию вышло еще три или четыре письма, но разные. И во всех понемногу подписей. Ну, вот. И тогда был… Все это прошло совершенно незаметно. Ну, написал в Президиум, написал, ну, а что я написал в Президиум? Что результаты этого суда, так сказать, существенно подрывают основы Конституции, конституционных норм, и дело Президиума Верховного Совета — позаботиться об этом. Ну, вот, собственно.

И вдруг неожиданным образом Николай Николаевич Семенов позвал вот нас всех троих, своих соавторов, но разговаривал со мной, почему-то, в основном. И это был совершено потрясший меня разговор. Это же все-таки был вице-президент академии, нобелевский лауреат и кандидат в члены ЦК, между прочим. Он мне сказал: «Сережа, ну, вот что-то вы там не в свое вы дело полезли, ваше ли дело — политика?» «А, кроме того, — сказал он, — вообще не солидно ученому составлять свое мнение исключительно на основании газетных публикаций». Я довольно живо возразил ему, я сказал: «Николай Николаевич, зря вы меня упрекаете, позиция моя совершенно правильная, потому что нет закона, который запрещал бы автору воспользоваться литературным псевдонимом, и нет закона, который воспрещал бы автору публиковать свои литературные произведения, где он пожелает. За границей — так за границей». И Семенов меня совершенно потряс. Он подумал и сказал: «Вы правы, такого закона нет. Ну, так вы что, хотели бы, чтобы он был? Вы же знаете, как у нас принимаются законы, — сказал кандидат в члены ЦК. — Так, может быть, лучше пусть эти двое отсидят без закона, чем такой закон появился бы в нашем законодательстве?» Я был совершенно убит этим. Я и до сих пор. У меня глубокая симпатия к Семенову, и вообще он был замечательным человеком. И, по-моему, ну, у нас были хорошие дружеские, в общем, отношения, несмотря на большую разницу в возрасте. Тем не менее так. Такова была наша интеллигенция. Она и осталась примерно такой. Вот почему я это вспомнил. Вот я говорил, что буду только честно заниматься только честной наукой, и вдруг, значит, так. Так что, в некотором смысле, у меня были крестные родители. Может быть, это были Синявский и Даниэль. А, может быть, какие-нибудь судьи, которые их судили.



07.24

07.35


07.47

12.07

12.24

12.26



Титр на черном фоне:

Как вы встретили начало перестройки?
Сергей Ковалев был арестован в 1974 г. по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде и приговорен к 7 годам заключения в колонии строгого режима и 3 годам ссылки
Михаил Горбачев был избран Генеральным секретарем ЦК КПСС 11 марта 1985 г.

«Покаяние» — художественный фильм, снятый в 1984 г. режиссером Тенгизом Абуладзе и вышедший в широкий прокат в начале 1987 г. Демонстрацию фильма, в котором затрагиваются темы тирании и репрессий, принято считать знаковым явлением кампании по развенчанию культа личности Сталина во второй половине 1980-х гг.
Лариса Богораз — правозащитница, первая жена Юлия Даниэля, председатель Московской Хельсинкской группы (1989 – 1996)
Телефонный разговор Михаила Горбачева с правозащитником, академиком АН СССР Андреем Сахаровым состоялся 16 декабря 1986 г. В разговоре Горбачев разрешил Сахарову с женой вернуться в Москву из ссылки в Горьком

О высылке в Калинин, о начале перестройки, о разговоре Сахарова с Горбачевым
[диссиденты, перестройка, Михаил Горбачев, Андрей Сахаров]

Меня посадили в конце 1974 года, а выпустили в конце 1984 года, то есть за несколько месяцев до начала перестройки, за несколько месяцев до того, как в марте 1985 года появился у нас новый генеральный секретарь Михаил Сергеевич Горбачев. Вот. То есть я попал в высылку в Калинин. Мне запретили жить в Москве абсолютно противозаконно, потому что высылка — это уголовное наказание, один из видов уголовного наказания, и она должна быть постановлена судом индивидуально в условиях, когда подсудимый имеет защиту, ну, и так далее, все как по закону. Так вот, этих, таких как я, были не только политические, но и уголовники, и это были сотни, если не тысячи людей, кому запрещали жить в каких-то городах. И чеши! Так что перестройку я встретил в Калинине в высылке этой самой, где я работал то в одном, то в другом месте ночным сторожем, и даже проделал некоторую карьеру, потому что я стал в конце концов попеременно то ночным сторожем, то пожарником, так как-то совмещая, в областном драматическом театре. Это было вообще высокое место в нашей профессии. Ну, вот. И для меня перестройка грянула всерьез, я поверил в перестройку, во что-то, что будет нечто меняться, потому что меня периодически вызывали там, в Калинине, в КГБ, и велись дурацкие разговоры совершенно, никакой перестройкой там не пахло. Мало того, моего друга Вячеслава Ивановича Башмина посадили за хулиганство, якобы он хотел похитить шапку у какого-то пьянчуги. Просто устроили, спровоцировали какую-то возню с этим, а он там тоже в Калинине отбывал. И был довольно редкий разговор тогда, а это уж была весна 1985 года, когда Слава получил три года за хулиганство.

В это время был резкий у меня разговор в Калинине с моими кураторами из КГБ, когда я сказал: «Что же вы делаете вообще? Что ж такое? Вы тут клянетесь всякими переменами и начинаете как-то заводить какие-то международные дружбы, что же вы объясните своим друзьям из американского конгресса, например, по поводу такой явной провокации?» Надо сказать, что первое, что перестроечные были три вещи. Во-первых, внезапно Славе отменили этот приговор, три года он сидел, ждал этапа после суда, и вдруг ему дали полгода по 20% там, что-то такое, знаете? Отработки на этом самом… Совершенно ясно, что это я, не я причина, не мой разговор в КГБ, это дело было где-то там. Второе — это, конечно, демонстрация фильма… «Покаяние», конечно. Это не только для меня, я помню, что Лариса Иосифовна Богораз свою некую надежду прямо с этой демонстрации начинает. С того, что он вышел на широкий экран. Ну и, наконец, телефонный разговор Горбачева с Сахаровым. Я чуть ли не в тот же день позвонил, за много лет уже нашей полной изоляции друг от друга (не в тот же день, наверное, на следующий день позвонил, ведь это сразу стало известно, об этом разговоре), позвонил по вновь поставленному телефону из Калинина туда, в этот самый, в Нижний. И мы впервые с Андреем Дмитриевичем поговорили за много лет, больше десяти. Ну, как больше? Да 13 лет! Потому что перед тем я говорил с ним в ночь перед моим арестом, я уходил от него, а они навязывали мне какую-то меховую куртку. Его жена, старая зэчка, говорила: «Возьми, возьми!» А я говорю: «Да ведь мне ее не отдадут, зачем отдавать ее в эти руки?» И потом я помню, что последняя моя фраза была такая: «Слушайте, давайте, я быстро ухожу, а то, если меня не арестуют, мне стыдно будет в глаза вам смотреть». Но, слава Богу, арестовали. Ну, я поверил. Может, это было влияние Сахарова в какой-то мере, ну, в значительной, наверное, даже мере, но он никогда не навязывал ничего. Это всегда было свободное, так сказать, соглашение, что называется. Поверил, как выражался Андрей Дмитриевич об условном доверии, линии Михаила Сергеевича Горбачева.




00.00
00.24

00:37
00.46
03.21


Видео №3
Титр на черном фоне:

Какое участие вы принимали в создании общества «Мемориал» и клуба «Гласность»?
Всесоюзное добровольное историко-просветительское общество «Мемориал» было образовано в январе 1989 г.
Арсений Рогинский — правозащитник, председатель правления общества «Мемориал» (1998 – н.в.)
Юрий Самодуров — правозащитник, один из создателей Музея и общественного центра им. А.Д. Сахарова
Елена Боннэр — правозащитница, супруга академика Сахарова

О создании общества «Мемориал», об участии в выборах народных депутатов РСФСР


[«Мемориал», Арсений Рогинский, Юрий Самодуров, Андрей Сахаров, Елена Боннэр, выборы в народные депутаты в 1990 г.]

Знаете, «Мемориал» образовывался с моим очень косвенным, отдаленным участием. Многие мои друзья были гораздо ближе к учреждению этой организации. Например, Рогинский. Я помню, что было очень энергичное участие в этом деле Юрия Вадимовича Самодурова. Но тем не менее я был на учредительной конференции. И, более того, именно «Мемориалом» в конце 1989 года я был выдвинут в список в первый избираемый на конкурсной основе русский парламент. Это дело было так. Мне это предложили, и я очень попросил совета Сахарова, сказав, что я вообще не склонен баллотироваться. Мы договорились встретиться в «Мемориале», и я все очень точно могу это вспомнить, потому что мы встретились там 11 декабря 1989 года. Я ожидал обычного сахаровского разговора: «Это твое дело». Мы с ним не были на «ты», то есть я не был на «ты», а он — на «ты», и это было очень естественно, совсем не так, как было принято в партийных верхах. У нас была хорошая дружба, я очень гордился тем, что я с ним на «вы», потому что в нашем кругу считалось вроде медали, когда кто-то начинал говорить: «Андрей Дмитриевич, ты...», а я не хотел медали, мне достаточно было так. Ну вот, я ожидал совершенно ясного разговора в сахаровском тоне: «Это серьезное дело, это твое дело, ты должен решать». И столкнулся с совсем необычным для меня, когда он сказал: «Ты должен, это надо». И Елена Георгиевна при этом присутствовала, она очень энергично его поддержала.



03.38

03.53


04.20

Титр свнизу:

Сергей Ковалев о выборах народных депутатов РСФСР
Андрей Сахаров скончался 14 декабря 1989 г.
Сергей Кургинян — политолог, театральный режиссер, участник выборов народных депутатов РСФСР (1990)

Об участии в выборах народных депутатов РСФСР
[выборы в народные депутаты РСФСР в 1990 г., Сергей Кургинян]

Я был немного удивлен таким категоричным советом. И после некоторого колебания, но потом вполне определенно, я согласился. Поздно вечером, ночью, собственно говоря, 14 декабря мне позвонили и сказали, что Андрей Дмитриевич умер, и я понял, что теперь уж я должен выиграть эти выборы. Надо сказать, что до оглашения результатов я не был уверен, что я выиграю, но я выиграл в первом туре. Как мне казалось, мой самый сильный соперник был Кургинян. А он, вы же знаете, что это мошенник высокого класса, да еще и режиссер. А тогда были приняты такие собрания избирателей, уж он там и припляшет, так он красно говорил. Я все время думал, что на его фоне выгляжу дурачком. Тем более что нашелся еще избиратель, который бросил мне такой упрек: «Так! Мы, значит, тут претерпевали трудности советского периода, а вы там в лагере отсиживались». Но, по-моему, он сыграл в мою пользу. К стыду должен сказать, что Кургиняна, по-моему, не выбрали за национальность. Он, конечно, на большую массу очень действует. Правда, есть разумные люди, которые, если даже не вникают в суть спора, просто видят, что тут не без жульничества.

  1   2   3   4   5   6   7   8

  • Президентский центр Б.Н. Ельцина Сергей Ковалев Интервью записано 6, 12 ноября 2012 года
  • Правозащитник Народный депутат РСФСР/РФ (1990 – 1993) Председатель Комитета по правам человека Верховного Совета РСФСР/РФ (1990 – 1993)
  • Сергей Ковалев о семье и детстве
  • Почему вы приняли решение пойти учиться на биологический факультет МГУ
  • Как впервые проявилась ваша активная гражданская позиция
  • Сергей Ковалев о процессе Синявского — Даниэля
  • Как вы встретили начало перестройки
  • Какое участие вы принимали в создании общества «Мемориал» и клуба «Гласность»
  • Сергей Ковалев о выборах народных депутатов РСФСР