Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Интервью Представьтесь, пожалуйста. Назовите Вашу фамилию, имя и отчество




Скачать 298.47 Kb.
Дата05.07.2017
Размер298.47 Kb.




Гольдентрахт интервью
Представьтесь, пожалуйста. Назовите Вашу фамилию, имя и отчество.

Я Гольдентрахт Энгелина Владимировна.



Гольдентрахт – это по мужу фамилия, а девичья как?

Девичья фамилия Зорина.

А вот имя Энгелина, оно достаточно необычное.

Это в честь Энгельса. Брат у меня Юлен, это юный ленинец, и у него над кроваткой всегда висле портрет Ленина, а у меня – над кроваткой на коврике висел портрет Энгельса. Родители мои были старые большевики, преданные советской власти.



А в каком году вы родились?

Я родилась 18 декабря 1924 года.



Где, в каком городе?

В Бердянске.



То есть, родители постоянно жили в Бердянске?

Они были там в коммуне, и они там жили. Я родилась, и они сразу уехали оттуда, две недели они там жили, я не знаю, сколько, я же не могу знать, когда они оттуда уехали. Скоро я уехала в Днепропетровск, там все родственники у нас в Днепропетровске.



Расскажите, пожалуйста, о ком вы знаете, самом древнем представителе вашего рода как со стороны отца, так и со стороны матери?

Со стороны мамы я заю дедушку и бабушку.



Как их звали?

Звали Стравец Арон Гильевич, бабушку звали Стравец Матля Калмановна. Девичью ее фамилию я никогда не знала.



Примерно, какого года рождения они?

Этого я не могу сказать, потому что моя мама второго года рождения, и она не самая старшая, были еще старше.



Где они жили?

Они жили в Днепропетровске. Но я думаю, что дедушка мой из Пинска. Почему я так думаю. Потому что иногда, они вообще очень мирно жили, никогда не ссорились, она, бывало, когда сердилась, она говорила : «Ой, пинский упрямец». Так я думаю, что он из Пинска.



А чем они занимались, ну. Бабушка, наверное, была домохозяйкой?

Бабушка была домохозяйкой, было пятеро детей – три дочери и два сына. Ученые все, грамотные. А дедушка был подрядчиком. Он строил дома. А себе, в конце концов, он смог построить трехкомнатную квартиру. На всю семью, без канализации, ну, это было до революции.



То есть до революции он выполнял заказы, распоряжался работой?

Да, у него были рабочие, которыми он распоряжался, и они строили дома, если были заказы. Перед революцией их не так много и было. Так что семья жила очень скромно, но все учились. Дети ходили к преподавателям, мама моя ходила.



Вы говорите, он только себе небольшую трехкомнатную квартиру построил, это перед революцией или еще до нее?

До революции он построил трехэтажный дом, и на третьем этаже у него была даже не трех, а четырехконатная квартира, но комнаты были очень маленькие. Кабинет у него был, где он работал, была спальня, детская, и была гостиная- столовая.



То есть, в том доме, который он строил для кого-то, он построил и себе квартиру?

Да, на третьем этаже было две квартиры- дедушкина и еще кого-то. Я плохо помню, была маленькая. На улице Философской, рядом была синагога, которую в войну разбомбили. А дом, и дома, по-моему, нету.



А дедушка был образованный человек?

Да, образованный.



А что он окончил?

Он не имел высшего образования. Когда пришла советская власть, он преподавал в строительном институте. А они ему не могли платить. В конце года директор ему говорил. Чтобы он подал заявление в суд. Что с вами не рассчитались, и каждый год повторялась такая история. И он получал эти деньги.



То есть он был препоавателем без высшего образования.

Да, он был практик. Но это еще такой дедушка был. Когда ввели плату за образование, он все свои деньги роздал студентам, которые не могли платить.



А когда ввели плату за образование?

Я не знаю, это было в начале советской власти. И ему почти все вернули. Но в тот момент, или надо было заплатить, или уйти из интситута. И он раздал почти все деньги, особенно стоящим студентам, из которых, он видел, получатся настоящие инженеры. Семья жила небогато, хотя, уже дети зарабатывали. В общем, как-то так он крутился, и целый год ничего не получал. В общем, вот такой дедушка был. Он был безбожником. Был нерелигиозный. Сын его старший, Абрам, он ушел в революцию. Он в девятнадцать лет окончил экстерном юридический факультет.



А какого года Абрам?

Я не знаю точно, но он намного старше мамы то есть родился еще в позапрошлом веке. Он был юристом, и он ушел в революцию, был главным редактором подпольной днепропетровской газеты «Молодь». Я забыла название, мама мне всегда рассказывала, как называлась их группа.



Они были большевиками?

Это были большевики в Днепропетровске. Они ушли в Харьков, и в Харькове эту группу настигли. Дедушка его искал и нашел в Харькове. Дедушка был на повешении Абрама, его повесили. Предложили завязать глаза и ему, и сыну.



Это еще до революции было?

Да, когда немцы пришли.



Это было уже во время гражданской войны, по-видимому?

Да, да. Вот еще что. Они выпускали листовки в Днепропетровске. Газету распространяли, это значит, до революции все-таки было. И бабушка, мать Абрама, дедушка был против революционной деятельности брата, бабушка была против тоже. Но она даже помогала разносить эти газеты, он ее посылал на базар смотреть, как читают газеты.



То есть, она еще и помогала сыну?

Да, это был самый любимый и самый умный сын. Он еще переписывался с Горьким. О нем очень хорошо Писарев писал. А с Горьким, он перевел на русский язык «Суламифь». Горький его считал очень достойным человеком. У нас еще была книжка, но это же война была, мы все немножко растеряли, ну не знаю, не могу найти. И он после этого сразу попал в сумасшедший дом.



Кто, дедушка? Он присутствовал при казни сына?

Он стояли. Немцы им предложили завязать глаза. Они оба отказались, и они смотрели друг на друга, до того момента, как сына повесили. И дедушка сразу попал в сумасшедший дом. Когда он туда попал, никто не знал, что случилось с Абрамом, никто не знал. И когда он вышел, два месяца он был в сумасшедшем доме…



А где он был, в Харькове или в Днепропетровске?

Не знаю. Во всяком случае, когда он оттуда вышел, и вернулся домой, он никому ничего не рассказал, просто сказал детям, что у вас уже нет брата. Никто не мог раскрыть рот и задать ему вопрос, что же случилось с Абрамом. И когда через какое-то время он с одним другом Заманским, он с ним выпивал, сидели за столом, и ему он рассказал эту историю. Он, конечно, это специально рассказал, чтобы рассказали семье, но сам он рассказать не мог. И, когда он через некоторое время куда-то уехал, Заманский пришел и все рассказал бабушке и всей семье, они все собрались. Вы себе представляете, что уже там было.



Значит, он молодым юношей во время первой немецкой оккупации был казнен как революционер.

Да, и когда случилась эта беда, дед начал верить в Бога. Он считал, что его бог наказал за то, что он безверный. Я, конечно, не знаю, ходил ои он в синагогу, наверное, ходил, потому что она была рядом возле дома. Но дома он молился. Он надевал талес, он одевал колодочки на руки, я ему их наматывала. Я была первая внучка, самая старшая и самая любимая. Потом были одни мальчики. Единственное, он меня просил, чтобы я была строителем. Я была умненькая, и он хотел, чтобы я была строителем, ну, дети все строители. Кроме меня, я врач стала. После пяти мальчиков рдилась сестра.



Вы потом расскажете о маминых братьях и сестрах и их детях. А дедушка до какого возраста дожил?

Вы знаете, в эту войну его уже не было. Он умер лет за пять до войны, в середине тридцатых годов. А бабушка умерла, я была на Камчатке с мужем, они мне не писали, когда я приехала, еще бабушка жила. Ей было 86 лет, и она еще бы жила. Но она заразилась от детей коклюшем, и она закашлялась и упала и ударилась и уже не пришла в себя. Какая была старуха, что в войну. Как ни голодали, но все равно, вчерашний суп она не ела. Когда-то у нее была язва желудка. Умерла она, я приехала с Камчатки в 1954 году, она еще была жива. Умерла она в конце пятидесятых годов.



А бабушка была верующая?

Я не знаю, во всяком случае, еврейки же не молятся дома.



Но вот шаббат она отмечала?

Не знаю, вот это я не могу сказать. Думаю, что нет, потому что семья была очень светская. И дед был светский до тех пор, пока не погиб сын, он посещал всякие мероприятия, а после его смерти он стал верующим.



И даже традиционные праздники они не отмечали?

Не знаю, мы не жили там, мы уехали. Папа же у меня в НКВД работал, и мы сначала в Чернигов уехали. А когда я была маленькая, я не могу этого вспомнить.



Вы рассказали о самом старшем брате Абраме, который трагически погиб. Кто за ним был следующий?

За ним была Рахиль. Врач, которая всю войну провела на фронте.



Значит, она окончила медицинский институт в Днепропетровске?

Да, еще до революции или сразу после. Она была замужем, фамилия ее мужа была Гурвич, она была не Гурвич, она была Стравец, и моя мама была Стравец. А дядя был Павлов, это была его партийная кличка, и моя мама потом взяла его эту кличку, и была Павлова- Стравец. Она Стравец были, и Павлова, кто как хотел, так ее и называли.



А у тети Рахили дети были?

Да, у нее был сын. И он был строителем, его звали Абрам (Алик) в честь старшего брата. Жил он в Ижевске, умер в прошлом году, там у него осталась большая семья.



Они там были во время эвакуации?

Нет, он получил туда направление после института, и там уже и остался. Он был начальником строительства огромного аэродрома. Его называли Абрам Михайлович. Он был очень красивый, самый любимый наш брат. Она была тетя Роза, всю войну она прошла на фронте. Она была очень больная и плохо спала. Если кто-то проходил мимо, она тут же просыпалась от малейшего скрипа. О когда она была на фронте, нам рассказывала ее подруга, попала бомба в часть дома, и часть дома отвалилась, а Роза не проснулась.



Она прошла всю войну, осталась жива?

Да, она вернулась, и сразу стала болеть.То есть, ее война держала. Вскоре после войны она умерла. Лет через пять.



А кто был после Рахили?

После Рахили был Беня, Бенцион Аронович. Он был инженер по стротельству кинофабрик, он строил кинофабрики.



А что он окончил?

Он окончил строительный институт в Днепропетровске. Они все были в Днепропетровске, уехали только мы.



У него была семья?

У него было два сына, жена-врач. Сын погиб в конце войны.



Вы сразу имена называйте, как звали жену и как звали сыновей?

Абрам сын, в войну его сделали Алексеем. Причем не по его инициативе. Человек, который выписывал ему документы, не знал имени Абрам, и написал Алексей.



И он погиб?

Он не погиб, погиб младший брат, которого звали Галий. Что это за имя, его придумала тетя Соня, жена дяди Бени. Хорошая, преданная женщина. И вот этот мальчик погиб в конце войны, он не воевал еще, он был молоденьким. Но он летал на планере, и планерист, по-видимому, был пьяный, и планер разбился. Так что он остался.



Бенцион был в эвакуации, по-видимому?

У нас все были в эвакуации. А потом Беня верулся в Днепропетровск.



Его уже давно нет в живых?

Во всяком случае, позже, чем тетя Рахиль, он умер. Следующая моя мама, Любовь.



О маме вы позже расскажете. У мамы еще была сестра или брат?

Еще сестра была Маруся. Она была примерно четвертого или пятого года.



Как ее судьба сложилась?

Она врач. Вышла замуж за русского по фамилии Григорьев, дядя Юра. Они кончили институт. Дедушка, конечно, это была трагедия в семье, то, что она вышла за русского. Дедушка был против и никогда ей этого не простил, но помогал только ей. Несмотря на то, что они были два врача. Они получили назначение в село и уехали и жили в селе.



А где Мария была во время великой Отечественной войны?

Во время войны она была с детьми, а Юрий, из-за того, что мой отец был репрессирован. Сначала его хотели взять в армию, он не хотел. Он просто врач был, очень хороший человек. Его не хотели брать…



Его отец был репрессирован?

Нет, мой отец.



Вы об этом еще ничего не рассказали.

Мы еще не дошли до этого. Его не хотели брать. Она самая младшая, Маруся, умерла недавно в Днепропетровске. Дочка уже живет здесь, потому что Щербицкий вынул его и сделал его министром спецобразования. Это уже муж дочки, Пархоменко.



Дочку как звали?

Неля Григорьева, дочь Юрия и маминой сестры Маруси, вышла замуж за своего соученика Пархоменко. Учились они в химико-технологическом институте. И она профссор, была завкафедрой в автодорожном институте, а он академик. Его вытащили из Днепропетровска, всех же оттуда тащили. И вот его притащили, он был там ректором института, и сделал его замминистром высшего и спецобразования.



Это при советской власти?

Нет, это теперь уже, они же молодые.



Это же не Щербицкий его вызвал.

Нет, не Щерицкий. Они же из Днепропетровска вызвали всех умных людей, даже Кучму. Еще был отдельно министр общего образования. Когда случилось слияние, он ушел в академию.



Это Нелин брат. А кроме Нели кто у нее?

Есть еще другой сын, Женя, он строитель, живет в Санкт-Петербурге.



А Маруся умерла уже?

Маруся умерла. Юрий умер давно, у него был рак, лежал у нее в отделении, она была заведующей, умер у нее на руках. Дедушка его не любил, он мог в трусах сесть за стол. А дедушка был настощий светский человек. В доме был этике, современный своему времени. За стол садились ну, разве что, без галстука. Дети были одеты. Меня назыали «любимка».



Ваша мама второго года. Как мамина судьба сложилась до ее встречи с отцом?

Она была комсомолка, потом член партии.



Подождите, она второго года. Как она жила до революции, она училась где-то?

Она пошла в мединститут и не смогла…



Что она до института окончила, гимназию?

Гимназию.



А в гимназию тогда была какая-то квота для евреев?

Ну была квота. Но Днепропетровск – это очень еврейский город, там очень много было евреев. Окончила она гимназию и потом пошла с тетй Рахилью в медицинский институт. Но она не смогла преодолеть анатомку, когда трупы режут.



Это уже было при советской власти?

Это уже было, наверное, при советской власти. И ее послали в Москву в институт марксизма-ленинизма. Она уже была членом партии. Она сразу поступила в партию, как только пришла советская власть.



Она уже была знакома с папой?

Я не знаю, как они познакомились. Они же были все вместе, в коммуне были.



Папа тоже из Днепропетровска?

Папа тоже из Днепропетровска, они все оттуда.



Скажите, пожалуйста, вот на семье бабушки-дедушки сказались как-то погромы?

Я не знаю про Днепропетровск, не знаю, были ли там такие погромы, как в Киеве, например. Значит, они с папой поженились в Днепропетровске. Родилась я в Бердянске, но жили они там недолго. У них было, что ли, какое-то задание в этой коммуне?



А что значит, коммуна, чем они там занимались?

Это была комсомольская коммуна. Они голодали, им привезли бочку капусты. Мой папа был худой, и его за ноги опускали в ту бочку, чтобы он собрал капусту. Но жили очень весело. Мама всегда говорила, что ничего мне не надо, только вернуть это время.



А в каком году они поженились?

Я родилась в 1924, значит, где-то в 23. О, моя мама член партии с 1923 года.



А до этого она была комсомолкой?

Нет, комсомолкой она не была. А папа был комсомолец. Он моложе ее на два года, он четвертого года.



Расскажите теперь о папиной семье в том же порядке, как о маминой. Кем были его родители?

Там такая бабушка была, домашняя хозяйка.



А как ее звали и фамилия ее?

Ее звали Софья Менашевна Усикер. Папа взял фамилию Зорин. А дедушку звали Давид. Отчество не помню. Его никогда не называли по отчеству. Его фамилия Усикер, а бабушкину девичью я не помню.



А папа фамилию Зорин каким образом взял?

А в комсомоле они все меняли. Друг его был Свердлов, еще один был Демьян Бедный. Это была одна компания, и папа писал стихи. Но вот они все выбились, а папа только в домашнюю газету писал стихи.



Значит, папа четвертого года? Дедушка Давид был обычным сапожником?

Был обычным сапожником, жили они в Днепропетровске, очень бедно.



А вы помните их дом?

Помню. В полуподвальном помещении, на одной площадке с Набатовым. Я не знаю, где они жили до революции. Но когда я уже их знала, они жили на углу Садовой. В доме Андриевского. До революции снимали квартиру, а потом ее им дали.



Небольшая квартирка была?

Две комнаты я точно помню. А тетя вышла замуж, она уехала отдыхать в Баку и вышла замуж за армянина.



Это папина сестра, да?

Да, тоже несчастная судьба. Он женился на ней. Он приехал, все привез. Он был персидскоподанный, и не принимал подданство, ничего не могди с ним сделать. А мой папа работал в НКВД, и ему угрожали, что у него будут неприятности, что у вас в семье подданный Персии, что вы не можете сделать его советским. Этот дядя Рома. Он так нас любил, он был сапожником высокого класса. Самое главное, что как только он принял подданство, его арестовали…



Когда это было?

Мне было лет пять, в тридцатые года. Началась эта вся компания.



Как фамилия его, не помните?

Симонян, армянин.



А как звали тетю, папину сестру?

Гудл, тетя Гудл. Она осталась одна. Когда его забирали, он намекал – подметки, подметки. А она всю обувь его выбросила. А, наверное, в подметках было золото или ценности, он ведь из Персии сюда перебрался. Детей у них не было.



Это папина старшая сестра, Гутя.

Это старшая сестра.



А еще были братья и сестры у вашего отца?

А потом еще был папа, а потом брат четырнадцатого года, большой разрав был, и сестра Галя.



Расскажите о брате папином и Гале, как их судьба сложилась?

Младший брат отца, Яков, всю войну был на фронте, в политотделе.



А кем он до войны был?

До войны он был известным в Киеве журналистом, Яков Зорин. Они все приняли папину фамилию.



У него было какое-то образование, у Якова?

Он до войны, это был самородок. Он работал в газете «Вечерний Киев». Главный редактор Иванов говорил : « Мне два таких Зорина, можно всю редакцию закрыть». Моя мама заставила его окончить университет еще до войны. Такой способный парень был, что он его кончил, играючи. На фронте он работал в политотделе, а потом работал в Киеве в газете. Был членом партии, конечно.



А он был женат?

Жена у него русская, Нина. Дочь Наташа Маслова имеет двоих детей.



Репрессии никак не сказались на Якове?

Знаете, когда моего отца посадили в 1938 году, причем посадили его, это вообще.Он был на курорте, у него язва желудка была и ему давали путевку в Железноводск. И он был в Железноводске. И за три дня до возвращения его там арестовали.



Ну они любили на курортах арестовывать.

И девятилетнего мальчика, домашнего, оставили на улице. И была телеграмма…



Какого мальчика?

Брата моего.



Он был вместе с ним?

Да, он его взял с собой. Его арестовали, а брат остался на улице. Девятилетний домашний ребенок. До сих пор мы не знаем, что он там делал. Наверное, его кормили, это же санаторий. Его прямо в санатории арестовали и увезли в Минводы. Там была тюрьма, там уже было несколько таких, как он, врагов народа. И вдруг в камеру влетела птичка и села к нему на плечо и вылетела. И там сидел один человек, он скзал отцу : « Ты выйдешь скоро». Когда его привезли в Киев. Дали нам телеграмму, мы с мамой были в Сочи, у нее ревматизм был и она купила курсовку. Папа взял с собой брата, а мама меня. Мы с мамой приехали за братом, а потом поехали домой. В Киеве у нас была хорошая трехкомнатная квартира на улице Розы Люксембург, там, где сейчас театр кукол. Там был клуб НКВД, а мой папа был его директором. Он вообще никогда не был следователем, какое он имел отношение к врагам народа, не знаю. Его сделали, я только не помню, или японским или немецким шпионом. Вот эта часть очень интересная. Мы жили в доме НКВД. Его допрашивал человек, который жил с нами на одной лестничной площадке, Городинский такой, моей подруги папа. Его допрашивали,во всяком случае, так он говорил. Я так думала, пока не прочитала Солженицына. Он его бил острым носком сапога по ноге, по голени во время допроса. Когда он вышел, мы потом два года лечили эту голнеь. Там была рана до кости, которую очень трудно было вылечить. Плакал он всегда. Единственное, что он один единственный из всех, ничего не подписал. Когда ему говорили : «Ну подпиши что-нибудь, ну напиши, что ты воровал» - «Я не воровал. Ну иногда останется после совещания в клубе три пачки "Казбека», я заберу домой.» Он это написал, и следователь ему швырнул в лицо эту бумагу вместе с чернильницей. Там же выдавали детям подарки на праздники. Я один раз пришла и открыла коробку, он меня чуть не убил –«Как ты смеешь, это чей-то подарок. Эту коробку забирай домой, это будет твой подарок, и чтобы я тебя больше не видел в клубе». Это были святые, коммунисты, сейчас делают из них рогатых, это были люди, которые… Ну, в общем, короче говоря, и ему не давали клизму, а у него не было по две недели стула. Так ему товарищи по камере вставляли мундштуки, что они не делали, ничего не могли сделать. Ну, в общем, когда-то что-то выходило. И он говорил так : « Я бы подписал уже все, у меня нет сил.»Но у него был психоз. Он целый день стоял и смотрел в глазок, ему казалось, что там я, мое лицо. Ему казалось, что брату девятнадцать лет, а на самом деле было девять. И он боялся, что если он подпишет, что он враг народа, его сына не возьмут в Красную Армию. И он терпел. То, что он терпел, он голодал. Он вышел. Когда Ежова сняли, тогда говорили – ежовые рукавицы, что это враг. Его сняли, расстреляли и пришел Берия.



Сначала был Ягода, потом Ежов, потом Берия. То есть, когда Ежова сняли, часть людей выпустили.

Потом Берия. Ввиду того, что отец ничего не подписал, он вышел первый. До этого вдруг маме звонят : « Принесите теплые вещи». Мама решила, ну, слава богу, отправят куда-то, мы к нему поедем. Что он говорил отцу, этот самый Городинский, что у меня туберкулез, что моя мама гуляет.



Это он говорил отцу, провоцировал его?

Да, провоцировал. Папа говорил, что все, что угодно, туберкулез может быть, хотя непохоже, я была очень здоровенькая девочка. Но что моя жена гуляет, это ты мне не говори, я тебе не верю. И он сидел, вот так вот бил его носаком с рантами. Он его поколачивал, это ведь четыре месяца продолжалось.



Он приходил домой, продолжал жить рядом с вами, этот Городинский?

Да, и ничего, маме говорил, что, с мамой беседовал.



А мама знала, что он ведет это дело, наверное, еще другом семьи пытался быть?

Не знаю, не был он другом семьи. Мой отец еще и за этого страдал. Мама уже обрадовалась, думает, раз вещи значит, не расстрел, ведь стреляли всех. У нас весь двор был арестован. Бывало, спим ночью, слышно крик, значит, арестовали кого-то.



По ночам, в основном, арестовывали?

Да, брали ночью, воронки эти приезжали. Мама звонила, а когда можно принести вещи, у нее был телефон начальника этого. Он говорит : “ Вы знаете, не надо пока. Может, обойдется”. Мама решила, опять плохо. А потом он говорит, потому что мама начала плакать, : “ Не расстраивайтесь, все будет хорошо”. И вдруг заходят в камеру и какой-то говоит : “Товарищ Зорин”, когда его назвали товарищем, он потерял сознание. “ Вот, вы были таким мужественным большевиком, не поддались, не оклеветали себя. А сейчас, когда

Вас назвали товарищем, вы потеряли сознание (плачет) . Короче говоря, выпустили его.

В каком году это было?

Это было в 38 году, посадили в тридцать восьмом и выпустили. И он куда. Домой. Так, сначала у нас было три комнаты. Не то, что мы сами жили – жила бабушка, дедушка, дядя Яша с нами жил.



Это папины родители с вами жили?

Да, папины. Было семь человек. Было три комнаты. Сначала забрали одну комнату. Потом забрали вторую комнату. Приехал какой-то с деревни, с курами, и он сказал, что ему «тисно», и нас выбросили, сказали освобождать комнату. Мама стала просить, нам же надо куда-то деваться с детьми. Нет, детей, нас отвезли сразу. Причем нас не отдали бабушке и дедушке, боялись, что нас тоже заберут, у бабушек и дедушек находили детей, а отдали теткам.



Мама фактически спрятали вас и брата?

Да, мама нас спрятала. Братик был и Гути, а я была у тети Маруси, той, что мужа не хотели брать в армию из-за того, что отец был арестован. У маминой сестры я была. И мама спросила. Где же нам жить. Ей сказали, что есть подвал. Мама пошла, угольный подвал. Она говорит, что не может сюда детей привести, они же пропадут. И вещи пропадут. Куда она девала вещи, я не знаю. Но родственники были дальние с папиной стороны, они ей разрешили у себя ночевать. Утром она в пять утра уходила и сидела на вокзале до работы.



А где мама работала?

А мама работала в обкоме работников искусств. Потом она сидела на вокзале и после работы в библиотеке, пока она не закрывалась. Чтобы не компроментировать родственников. И ночью она возвращалась, чтобы там переночевать и утром бежать. Потом ей устроили партийное собрание, хотели исключить из партии. А партийный билет же нельзя забрать на собрании. Должны в райком вызвать или куда-то. И он говорит, что вы модете сказать. Она говорит, ну что я могу сказать, я никогда не поверю, что мой муж враг народа. У него отец был простой сапожник, они жили в глубокой нищете. Когда он стал работать в НКВД, у него большой чин был, он носил шпалу. Он получил квартиру, за что он мог ненавидеть советскую власть, чтобы стать врагом народа? Ей ответили : «А, вы не верите работникам НКВД» – один Алеша, в общем-то оказался хорошим человеком. Он ей сказал отдать партийный билет. Она отдала. На партийные собрания шли же с билетами. И когда окончилось собрание, все во главе с этим Алешей шли за ней и плакали с нею вместе. Ну время такое было. Этот Алеша продержал этот билет, не отдавал в райком, и когда папу освободили. Он отдал его маме. Никому не сообщил об этом, и такая парторганизация была порядочная, что никто не продал его. Все, больше не могу.



Вы рассказывали, что папа, когда вышел, он не домой пошел, маму искал?

Да, он пошел домой. Туда, в нашу квартиру. Когда его выпустили, у него не были денег на трамвай. Он стучится, еле тащит свой мешок, а один выходит и спрашивает, что такое. Отец сказал, что у него нет денег на трамвай. Тот говорит : « Господи, тебе еще подадут там, ты посмотри на себя». Дал ему какие-то копейки. Он доехал до Энгельса, и пытался подняться вверх по крутой горе, не смог. Шел полковник Лебедев, еще не арестованный, я не знаю его судьбу. Он взял его вместе с мешком на руки и понес на гору, потому что не было веса никакого, он голодал, ничего не ел (плачет). Пришел он во двор, а ему говорят, что нас выселили. Начали ему все выносить кушать и у него сделался заворот кишечника. Он переел. Его тут же отвезли в больницу, потом уже как-то нашли маму, ну, в общем, все. После войны, у него же был туберкулез, умер от него, может, и рак был, ничего там не было видно. Да, когда началась война, у него был белый билет, и он пошел в другой военкомат, чтобы его взяли на фронт, потому что в своем военкомате его бы не взяли. Его взяли и он ушел на войну, но он очень недолго там был, и вернулся.



Вы потом подробно расскажете. Это я задала вопрос о Якове, а вы рассказали об отце. А Якову ничего не было?

Ничего. Даже, когда отца арестовали, он давал в Москву телеграммы, что считает дело молодчиков из НКВД преступным за то, чо они арестовали отца. То ли эти письма не доходили никуда, не знаю, но его никто не тронул пальцем.

И он работал. Он не пострадал никак. У него все было благополучно. Жена Нина, дочь Наташа, двое внуков.

А еще была сестра, Галя.

Галя уже умерла. Она вышла замуж, она была самая младшая. Муж ее, Лапидус Леня, был кадровый военный, провоевал всю войну. Потом они уехали в Чернигов, но его ролину. Вышла она замуж там, потому что папа служил там одно время. Она родила двоих детей – дочка живет в Израиле, сын в Америке. Гали и Лени нет в живых.



Так, у нас немного сумбурно получилось.Восстановим, папа и мама встретились, поженились в 23 году, а потом жили в комсомольском коммуне в Бердянске. Потом они приехали в Днепропетровск. Рассказывайте, что было потом.

Пять лет мы были в Днепропетровске. У меня еще фотографии были с дедушкой.



А кем мама работала там?

Ну она была партийный работник.



А вы говорили, что маму послали в институт марксизма-ленинизма в Москву. Когда это было?

Это я не помню, родилась я уже или нет. Послали ее с отцом. Но они не выдержали экзамен, им предлагали оставаться. Но она была беременная мною и она сама уехала.



И они прожили лет пять в Днепропетровске.

Потом они уехали в Чернигов, в Харьков.



Кем они работали?

Партийные работники. Папа работал в НКВД, но не следователем. Мама моя, кстати, следователем работала в революцию работала. Все хотели к ней идти, поттому что она ббыла честной. Стрелять она не умела, но у нее на столе лежала «лимонка». Сказали, что если на тебя будут нападать, чтобы ты бросала гранату.



Она же совсем молоденькая была. Это был комсомольский призыв какой-то.

Но это было недолго, об этом можно даже забыть.



После Днепропетровска поехали в Харьков?

Уехали в Харьков, потом в Чернигов. Туда приехала Галя, а потом она там вышла замуж.



А папа всегда был на культурной работе в НКВД?

У него же шпала была, это подполковник. Он всегда заведовал клубом и был на партийной работе. После Чернигова в 1934 году, я была в третьем классе, когда столицу перевели из Харькова в Киев, отца перевели в Киев. Он стал работать в Киеве, сразу стал начальником клуба НКВД.



Вот вы говорили, что в Киеве в вашей большой квартире жили дедушка Давид и бабушка Соня, папины родители?

Да, это папины родители.



Значит, они оставили Днепропетровск. Когда это было?

Сейчас я скажу. В Харькове они с нами не жили, в Чернигове тоже нет, они еще не были тогда такими старыми. Когда мы приехали в Киев, папа забрал их. Дедушка уже не работал. Я даже не знаю, получали ли они пенсию.



А вот папина семья, папа был революционер, это понятно. А вот дедушка и бабушка, они были религиозными?

Моя бабушка кричала, ругала очень большевиков, а когда папа сидел, то она приходила, на улицах кричала, что моего честного сына посадили. Она такое творила, мамина мама была интеллигентная, а эта простая… Любимый сын у нее был Яшенька, мизинчик, как говорят. Она любила мальчиков, девочек не очень.



Вот вы говорили, что мамина семья была светская, интеллигентная. А папина семья, были ли они верующими?

Я не знаю, думаю, что нет.



В доме у вас, я так понимаю, не было никаких праздников.

Не было ничего, мама была коммунистка, нас даже языку не научили. Это же ужасно.



Вы запомнили время до войны, ведь детская память очень четкая.

Единственное что, на Хануку дедушка приезжал. В

Это время у меня был день рождения, и дедушка приезжал. Я ведь была любимая внучка, любимка он меня называл.

Это мамин папа. Да?

Да. Этот дедушка был тоже хороший, но никакой. Они были такие себе простые люди, но добрые. Но они не могли мне много дать. Да и мамин папа, что он мог мне дать, ведь я не жила с ним. На Хануку дедушка давал мне и братику по десять рублей, ханука гелт, как говорят. И мы год ели ириски на эти деньги.



Значит, приезжал к вам в гости мамин папа Арон, а жил с вами папин дедушка Давид. А вот когда вернулся отец из тюрьмы, где вы жили?

Наша квартира была занята,и нам дали комнату репрессированных людей комнату на улице Ленина. Комната была большая, но одна.



Кто там жил?

Там жили мы с родителями и дядя Яша.



А дедушка с бабушкой где находились?

Они уехали к тете в Днепропетровск.



Когда арестовали папу,вам было уже четырнадцать лет. Вы учились в обычной или в спецшколе для детей работников НКВД.

Нет, это была обычная школа на Печерске.



А в первый класс вы куда пошли?

Еще в Днепропетровске.



А в какую школу, русскую или еврейскую?

В русскую школу.



А еврейская школа была в Днепропетровске?

Может, и была, но мы о ней не знали.



А где вас застал 32-33 год, когда был голод на Украине?

Мы жили тогда в Чернигове. Мы тоже н очень голодали. Был хлеб у нас, и было очень много яблок. Мама там работала в МТС ( машинотракторная станция). Она работала заместителем начальника МТС по женработе. Она учила купать детей, ездила по селам. Все ее называли Люба, все ее очень любили. Она ездила по колхозам, они не купали до года детей, говорили, что они помруть. Мама отвечала, что тогда убьете меня, если они умрут. Она учила их купать, ухаживать за детьми, и заставляла не давать детям жевать мак с хлебом, как раньше макуху делали.



То есть ваша мама как бы несла новую жизнь людям на селе?

Да, это в Чернигове, когда мы жили. Когда один раз, она пришла домой, лежит сота и мед течет. Оказывается, днем пришел какой-то мужик и сказал, тут Люба живет, и оставил этот мед. И мама устроила бабе скандал, зачем она взяла бесплатно мед, который ей привезли. Ничего никогда нигде не брали. Яблоки, возьмет мешок яблок, это очень полезно. Никто не смел ничего задаром взять. И ночью была скорая помощь, потому что бабушка рыдала, она говорила, откуда она знает, зашел человек, может ты купила мед, просила его передать.



Маму звали Люба, это ее еврейское имя?

Да, ее так звали от рождения.



А папу Владимиром звали?

Папа был Захаром. Он потом все поменял, даже отчество. Я не хочу об этом говорить, мама его ругала. Он должен был быть Давидович, как Яша, а был Аркадьевич. Он был Владимир Аркадьевич Зорин. Мама очень сердилась за это.



У него не было какого-то чувства отторжения всего еврейского?

Нет, нет, у них были друзья и такие, и такие, всякие, очень интересные люди приходили в дом. Я сейчас не могу припомнить.

Какие праздники у вас отмечали в доме?То, что еврейские не отмечали, это я поняла.

Первое мая, Октябрьскую революцию. Приходили гости, и родители ходили в гости.



А в школе вы отмечали праздники, ходили на демонстрации?

Ходили, я была октябренком, потом пионеркой, комсомолкой.



Вы занимались какой-нибудь общественной работой?

Конечно. Я не помню, чем, ну вот, была санитаркой, старостой.



В школе вы просто учились или у вас были какие-то любимые предметы?

Математика. Физика. А пошла в медицинский институт, ну это уже по несчастью. Я и училась полгода а физмате в пединституте. А когда мы приехали в Челябинск, там был киевский мединститут.



Ну это уже во время войны. Давайте, мы потом подберемся к этому времени. Отца арестовали, вам было четырнадцать лет Как вы это воспринимали, ведь это ужас, как вы относились к своему отцу?

Знаете, как это воспринимали? Вот вилите, моего папу выпустили, значит, он не был врагом. А вот те остальные он враги. Те, которых расстреляли, они враги. Мы во все верили. Это же была вера в Сталина. Когда умер Сталин, мои родители упали на пол и кричали. Хотя отец и пострадал из-за него.



Но он это не связывал со Сталиным?

Нет, нет. Сталин- это святой. Моя мама, когда пришла с закрытого собрания, когда Хрущев был…



Это в 1956 году после ХХ сьезда партии?

Да, для нее это был ужас, просто шок. Самый настоящий.



Папа вернулся домой в 1938 году? Он работал после этого еще?

Он ушел на фронт, а до этого… я не помню. Но работал, надо же было что-то кушать.



Вы помните начало войны, вы тогда уже окончили школу?

Я окончила девять классов в 1941 году. Когда началась война, было одивление какое-то. Стыдно сказать, но было ощущение праздника. Военные, затемнение, мы ходили по темным улицам, нам было интересно. Но дело вообще не в том, я вспомнила, я была не в Киеве, когда началась война. Мы 21 числа меня и брата посадили в поезд, мы поехали на лето к бабушке и дедушке в Днепропетровск. В поезде было очень много военных, молодых ребят, все ехали в отпуск. Было очень весело, нельзя было уснуть. И утром, когда мы приехали, нас накормили и положили спать. А в двенадцать часов мы слышали выступление Молотова. Мы были в Днепропетровске. Папа сразу, в первые дни войны ушел в армию. Мама взяла домработницу Устю, которая уже была не домработница, а член семьи, взяла наши теплые вещи и приехала в Днепропетровск. Из Днепропетровска мы эвакуировались.



Кто же уехал в эвакуацию?

Бабушка, мамина мама, родители папы, причем дедушка был парализованный. Его занесли в вагон, ехали мы в теплушке. Бабушка, мамина мама, уезжала не с нами, она потом приехала. Тетя Рахиль ушла на фронт, дядя Миша, муж Рахили с Аликом и с бабушкой уехали в эвакуацию. Тетя Рахиль была в эвакогоспитале. Она была врач кожновенеролог, а ведь сразу в армии сифилис появился.

Долго ехали вы?

Ехали долго. Что-то нам давали на станциях. Приехали мы в Кустанай, сняли какую-то квартиру. Потом умер дедушка Давид, а за ним и бабушка. А мамина мама пережила войну. Я, мама, брат и Устя жили вместе. Если бы не Устя, мы бы сдохли с голоду.Она пошла работать уборщицей в театр, и часто приносила то хлеб, то какую-то крупу. Мама тоже работала. Я не помню, где. Потом папа приехал с фронта больным, и мы уехали во Фрунзе. Там уже с нами были и бабушка, и дядя Миша с Аликом.



А папа работал во Фрунзе?

Во Фрунзе он устроился работать – начальству он развозил гусей жареных. Гуся ему не давали, но жир, который оставался, он приносил домой,и мы хлебом его вымакивали. Ему ничего не было положено. Жир он сливал в банку, какой-то горьковатый был жир.



Жили вы тяжело материально?

Очень тяжело. Сажали картошку. Моя мама работала у какой-то министерши, она была у нее помощником. Министерство культуры. Во время обеда она и министр культуры ели из одной миски, они ели руками, а маме давали вилку. Она была хорошая, добрая женщина, понимала, что дома она ничего не ест, и кормила ее. Сначала нам давали в Кустанае рисовую кашу, когда отец был на фронте, детям давали.



А чем вы занимались?

Я пошла в педучилище после девятого класса. Преподавали там корейцы, которые раньше жили на границе, а во время войны их сослали. Хорошие были люди, хорошие преподаватели. Помню, что они ели конину, я не пробовала. Тетка где-то доставали бараньи хвосты, это была хорошая пища. В Кустанае ничего у нас не было, а уже во Фрунзе у нас был огород. Был огород и во дворе, а папа нас заставлял поливать каждый день, и выросла ботва, а не картошка, потому что картошку не нужно поливать. «Дети, вы не поливали картошку», -«Папа, мы поливали вчера» – «Каждый день надо поливать, ты воду пьешь каждый день, и она хочет пить». Выросла ботва, а картошки не было. Отец вернулся в армию, но не на фронт, конечно. Да, после Кустаная был Челябинск, там я пошла устраиваться в пединститут. Мама привела меня, я была очень худая. А уборщица там говорит : « Не отдавайте ее сюда, у нас дети сидят в колхозе, и никто не учиться, они еще ни одного дня не учились. Дети в колхозе голодают, не отдаайте ее сюда». Это уже было в марте. Мы увидели объявление о том, что в Челябинске Киевский медицинский институт. Ректором там был Лев Иванович Медведь, он вывез институт – педагогов и оборудование.



Они вывезли и педагогов и оборудование, а студенты пешком дошли до Харькова.

Ректор очень хотел набрать киевлян. Когда я пошла сдавать экзамены, я ничего не знала, ни физику, ни химию, потому что не училась в десятом классе. Я написала какой-то диктант. Больше я ничего не сдавала. Когда я увидела в списках поступивших свою фамилию, я поняла, что меня приняли фактически без экзаменов. Я не пошла ни на один экзамен, чего я пойду, если я уже поступила. И я начала там учиться. А потом я уехала во Фрунзе, потому что в Челябинске было голодно и холодно. Я перевелась в медицинский институт во Фрунзе, мне дали выписку с тем, какие я сдала экзамены. Во Фрунзе я училась о возвращения в Киев.



Когда вы вернулись в Киев?

Киев освободили 6 ноября 1943 года, а мы приехали в апреле 1944, помню, что был сильный снег, большие сугробы в апреле.



Как вы приехали, ведь сложно было приехать.

Папа уже был в Киеве, он был в армии, но не фронте, я так полагаю. Я не помню просто. И он нас вызвал. Мы приехали в свою комнату на Ленина. Там жили другие люди, они тут же ушли. Дело в том, что они жили в нашем на верхнем этаже, и боялись, что попадет бомба. Им казалось, что на нижних этажах спокойнее. Они перешли в нашу квартиру и заняли ее. Одна наша соседка, жен Кадышева и он сам, была в оккупации. У них было две комнаты, а у нас одна, хотя нас было пятеро. Но мы были так счастливы, когда нам дали эту комнату, что не думали об этом. Мама после войны была директором клуба РАБИС ( клуб работников искусств).



Ваша мама была директором знаменитого в Киеве клуба, и долго она там работала?

Не очень, до тех пор, пока приехал Свердлов, начальник Клуба. До войны мама была инструктором клуба. Я поступила на четвертый курс Киевского мединститута. На пятом курс 23 июня я окончила институт, а 24 вышла замуж. А потом уехала с мужем на Дальний Восток.



Кто ваш муж, с кем Вы познакомились?

Мой муж врач, а познакомились мы с ним на танцах.



Как фамилия, имя и отчество вашего мужа?

Гольдентрахт Михаил Григорьевич.



Расскажите о нем, пожалуйста, о его семье.

Мама и папа у него врачи, папа киевлянин, а мать москвичка.



Как звали родителей мужа?

Мама Александра Наумовна, а папа – Григорий. Мой муж был старше меня на четыре с половиной года. Он окончил институт в Фергане, это второй мединститут туда был эвакуирован. И потом всем курсом ушел на фронт, хотя ему предлагали остаться. Потом муж служил в армии до 1961 года, пока была объявлена демобилизация Хрущевым – миллион двести тысяч человек были уволены из армии.



То есть, вы, когда познакомились, он еще был военным врачом.

Да, мы же уехали на Камчатку. Муж был сначала младшим, потом старшим врачом в тяжелом танковом полку. Дослужился там до майора. Я раюотала врачом в военном госпитале. Потом мужа перевели под Ленинград, в город Павловск. А потом после его увольнения из армии мы приехали в Киев и получили квартиру, в которой я и живу.



Скажите, до войны вы себя ощущали как еврейка, вообще существовал ли для вас вопрос национальности?

О чем вы говорите. Нет, нет, какие национальности.



Все были равны? А вот когда лично вы столкнулись с антисемитизмом?

Вы знаете, я не сталкивалась с этим. Мне не приходилось. Я же работала детским врачом, ну кто мне скажет слово об этом. Но вот моя мать столкнулась. До войны мою мать пригласили работать инструктором горкома партии. В Киеве это была большая должность. Она пришла к ним и сказала, что она не кончала институт марксизма-ленинизма, и не готова к этой работе. Прошло какое-то время, опять ее вызывают и говорят, что мы же знаем вашу работу, Любовь Ароновна, и считаем, что вы можете работать. Она пришла домой и папа сказал, что если тебя так приглашают, нужно согласиться. Она согласилась и на этом все кончилось, ее никуда не вызывал. Теперь, когда ее это взволновало, она пришла и сказала, что вы меня уговаривали и два раза вызывали. Ей сказали, что в Москве отказали, сказали выдвигать национальные кадры. Маме было очень обидно, она даже плакала. Но они с отцом посчитали, что это не антисемитизм, а то, что нужны национальные кадры, значит, и русской бы отказал. Это после того, что ее все там уговариали. Вот это такой был первый щелчок по носу. По жизни, когда я училась в институте. Когда мы приехали в Киев, всех ребят с еврейскими фамидями перевели на неврологческое отделение, это считалось хуже. А я была Зорина, меня не тронули.



Скажите, вот конец сороковых годов, начало пятидесятых, когда начался государственный антисемитизм, дело врачей, как это вас коснулось?

Мой муж тогда был врачом в части. И на совещании разбирали «дело врачей». А у них в части завелись крысы. И кто-то сказал, что не могут избавиться от крыс. Тогда командир сказал, глядя на моего мужа, он был единственный врач-еврей в части: «Вот людей убивать научились, а с крысами справиться не можете». Мой муж, наивный человек, даже не подумал, что он ему это говорит. Но когда он шел домой, все офицеры части провожали его до дома. Шли с ним, они его очень любили, он был очень хороший добрый человек. Всех солдат называл Ваечка, Коленька, Петюня. И его проводили до самого дома, ничего не говоря, просто солидарность проявили таким образом. Наш домик был в самом конце, и никогда в жизни его больше никто не обидел. Правда, в части было мало евреев, но я никогда ничего не слыхала больше.



Скажите, вот вы говорили, что родители очень тяжело восприняли смерть Сталина. А как вы и муж отнеслись к этому?

Мой муж оставался на Камчатке, а я в это время поехала с Аллочкой к родителям, очень скучала. Меня сперстьСталина застала во Владивостоке. Мы ехали до Москвы, и, когда приехали, уже было после похоон и этой страшной давки, кода погибло. Москва уже была спокойная. Но дорогой ехали молодые ребята и кричали, что не мог он раньше умереть, потому что похороны попались на их отпуск, и радио отключили и нельзя веселиться. До Москвы ехали почти две недели, все в вагоне становились как родные. Когда объявили, что умер Сталин, как раз я садилась в поезд, у проводницы выпали билеты мои из рук, так она расстроилась, а я никак,мне было все равно.

Ваша дочка Алла в каком году родилась?

Алла родилась в 1947 году. Мы приехали с Аллой в Киев 1953 году, а в 1954 отсюда уехал в Ленинград к месту назначения мужа. Алла училась там в школе, а в 1961 году вернулась в Киев.



Когда вы работали врачом в поликлинике, были ли у вас конфликты на национальной почве?

Нет, никогда не было. Никто мне слово не мог сказать.



А муж где работал?

Муж тоже работал в поликлинике, и все его любили и уважали. Вообще, я не знаю, как его не посадили в то время. Он вечерами слушал «Голос Америки», это вдь не разрешалось, глушили эти голоса. А муж слушал ночами. И потом, он был политагитатором, и он на лекциях говорил не то, что в газетах, а то, что он слышал по голосу Америки. И все считали, что он обладает какой-то информацией, не от радиостанции, а какими-то другими путями. Но никто на него не доносил. Он читал в санэпидстанции, еще где-то.



Он был членом партии?

Да. Но это был такой член партии, что его друг говорил, чтобы я ему дала что-то возбуждаюшее, потому что он всегда спит на партийных собраниях. Он как сядет, сразу спит и храпит. У меня в детском саду, где я подрабатывала ( я всю жизнь подрабатывала на машину, гараж) была большая неприятность. Я была не виновата, там случилось какаая-то инфекция в те дни, когда меня не было, и я могла иметь большие неприятности. Когда узнали, что моя фамилия Гольдентрахт, спустили все на тормозах. Его все любили, никто не «настучал» о том, что он рассказывает. Моя мама смеялась, когда ему дали звание «Лучший агитатор района», она говорила, что он провокатор, а не агитатор. На Восьмое Марта благодарности были только ему –вылечил того, спас того, он был идеальным поликлиническим врачом.



Когда он умер?

Шесть лет назад, в 1996 году. Тринадцатого августа.



А отец когда умер и мама?

Отец, как пришел с войны, не жил. Он уже не работал – то в госпитале, то в больнице, умирающий был. Он умер пятидесяти четырех лет, а мама умерла в семидесятом году.



Скажите, пожалуйста, ваша дочка Алла поступала в институт?

Она училась в институте иностранных языков, но она его не окончила, потому что уехада с мужем в армию. Потом она еще училась. Ее муж, Карельштейн Александр, он строитель. Их дочка Марина тоже окончила строительный институт, она очень хорошо училась, у нее была одна четверка.



Скажите, ваша дочь Алла сталкивалась с проявлениями антисемитизма, в школе или при поступлении в институт были у нее сложности?

Не было сложностей, потому что она занималась с англичанкой, которая там работала. Правда, когда она поступала, ее не было, но Алла сдала на все пятерки. Я думаю, что ей просто ставили мои подруги, они все были в комиссии.



Как ваша семья относилась к Израилю?

Очень хорошо.



А вы никогда не хотели уехать?

Я не помню, разве когда муж умер, уже уезжали?

Когда еше он жил, помните, шестидневная война?

Он говорил :” Наши взяли и тд”, подразумевая, что наши – израильтяне. А об отъезде никогда не было разговора, бы, например, поехала. Номне е с кем было. Именно в Израиль или в Америку, но не в Германию. Было время, когда ехали в Израиль, а из Вены попадали в Америку, но мы это прозевали. В Германии молодым делать нечего, а пожилым хорошо – курорты, и больницы.



Я понимаю, что выросли в коммунистической семье…

Да, но ни я, ни брат не вступили в партию.



А вы когда-нибудь сталкивались с еврейскими традициями?

Я хожу в синагогу Бродского, слушаю Тору, мне это интересно, там ведет Хана, жена раввина. Мне это интересно, я пытаюсь задержать что-то в голове. У меня появился интерес к еврейской традиции, мне очень нравится Хесед.



Вы и праздники отмечаете какие-нибудь еврейские?

Дома нет, но иногда в Хеседе или в синагоге бываю на праздниках.



Появился какой-то интерес, жизнь совершила какой-то оборот.

Хотя я не была в коммунистической партии, я говорила маме, что не собираюсь в партию, она говорила, что меня там никто не ждет, лучше пойди на танцы или в магазин за покупками. Для того, чтобы быть в партии, нужно быть человеком с большой буквы.



Как судьба вашего брата сложилась?

Он окончил киевский строительный институт, был инженером. Работал во многих городах – в Тикси за полярным кругом, в других городах, пять раз был женат, жил очень весело. Последние годы он жил в Израиле, я к нему успела съездить, а три года назад он умер. Его дочь Валерия уехала в Америку, а Юлен уже был с ней разведен, и не уехал с ними. Когда дочка уезжала, она не плакала за Юликом, а за своим отчимом Валерием.



Спасибо большое.
Каталог: sites -> default -> files -> person -> interview
interview -> Транскрибированный текст
interview -> Биография я, Ривкина Рахиль Борисовна, родилась в 1925 году в местечке Хотимск, Могилевской области, в сегодняшней Белоруссии. Деда моего по отцу звали Нахман-Ише Ривкин. Он зарабатывал на жизнь ремонтом металлоизделий в местечке
interview -> Интервью с Львом Евгеньевичем Дробязко
interview -> Интервьюер: Наталья Резанова Дата интервью: март 2004 Кассета №1, сторона А
interview -> Интервью Петр Рабцевич
interview -> Интервью сегодня 11 июня, город Москва. Я светлана Богданова провожу интервью с Рахиль Александровны Мейтиной
interview -> Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета 1 сторона
interview -> Интервью Интервьюер Александр Бейдерман Февраль, 2003
interview -> Интервью у Петра Бограда Расскажите, пожалуйста о вашей семье, что вы знаете о ваших предках
interview -> Интервьюер Наталья Фомина Дата интервью: июнь, 2004 Кассета №1, сторона А