Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Интервью Интервьюер Александр Бейдерман Февраль, 2003




страница1/6
Дата10.06.2017
Размер0.74 Mb.
ТипИнтервью
  1   2   3   4   5   6
Михаил Гаузнер

Одесса


Украина

Интервью

Интервьюер Александр Бейдерман
Февраль, 2003

Я, Гаузнер Моисей Яковлевич, коренной одессит, еврей. Я 36-го года рождения. Мне в этом году, даст Бог, исполнится 67. Я постараюсь, как могу изложить историю своей семьи, своих родственников. То, что помню, постараюсь изложить. Самый дальний по возрасту, по иерархии в моем генеалогическом древе, это мой прадед по матери. Звали его Хайм-Шмуль Курлянд. Он, где-то, 1860 года был. Провизор по специальности, т.е., среди еврейского населения местечка, где он жил, я, к сожалению, не знаю его названия, но это, где-то, Винницкая область по теперешнему административному делению. Он даже держал свою аптеку, небольшую, т.е. он был чем-то вроде еврейского интеллигента. Одновременно, он, по рассказам моей матери, был чрезвычайно набожным человеком. Молился, надевал талес, эти…



Тфиллин.

Тфиллин, да, и сохранял, умудрился сохранить эту набожность до самого страшного, 41-го года. Тогда, когда уж совсем не поощрялось это отношение к религии. В 41-м году он отказался эвакуироваться вместе со своими дочерьми, моей матерью и ее старшей сестрой. Будучи уже давно вдовцом, остался в Одессе и погиб здесь в гетто. Обстоятельств его гибели мы не знали, потому что никто из соседей, то ли не хотел, то ли не знал их. Только сказали, что он «как все ваши, пропал». Его дети, одна из них – моя бабушка Мария, уже она считалась Ефимовна, а не Хаймовна. И по документам она была Мария Ефимовна. И, кроме того, были еще двое детей: был сын Нухим (Наум), тоже поддержавший семейную традицию, тоже он был провизором и работал до преклонного возраста в аптеке, уже в Одессе. И была дочь, которую звали Боба, я не знаю ее точного имени. Ее в семье звали: тетя Боба. У нее были две дочери, у дяди Нюмы (Наума) была дочь, единственная моя родственница, Женя Курлянд, которая и сейчас еще в Одессе. Вот этот Хайм-Шмуль Курлянд, самый давний, не давний, самый отдаленный по иерархичности дерева.



По восходящей линии.

По восходящей линии… По нисходящей?



По восходящей, а Вы по нисходящей

Да. Это единственный мой прадед. Теперь, мои дедушки и бабушки. Одного дедушку моего, Моисея Вайнштейна, я знать не мог, потому что он умер за двенадцать лет до моего рождения. В 24-м году, в возрасте 44-х лет. Видимо, это был рак, но тогда этого слова не произносили, говорили, что от опухоли, или от воспаления желудка. Был он управляющим сахарного завода, не владельцем, а управляющим, так как сейчас говорят: менеджером, в местечке Томашполь, теперешней Винницкой области. Имел дело, в основном, с русским и украинским населением. Люди, которые привозили сахарную свеклу на завод, работали на заводе, его звали: «Наш Мошка». И, когда гайдамаки в очередной раз, или другие бандиты, входили в местечко и устраивали погром, мужики выстраивались вокруг завода и говорили: «Мошку не трогать. Мошка хороший, справедливый человек, его не трогать». И ни его, ни его семью, ни разу не тронули. А власть там менялась неоднократно. Моисей Бенционович Вайнштейн. Моя бабушка, я ее тоже практически не помню, урожденная Курлянд, Вайнштейн Мария Хаймовна. Она умерла в эвакуации от сыпного тифа, в 43-м году, в Андижане (Узбекистан), в возрасте 57-ми лет. Помню я ее очень смутно. Помню, что она была очень красивой, статной женщиной с черными вьющимися волосами, живыми глазами. Но это впечатления пятилетнего мальчика. А мне в 41-м году исполнилось пять лет. Естественно, это самые отрывочные, общие впечатления. У этих двух моих деда и бабушки было четверо детей. Одна из них моя мама, урожденная Вайнштейн, по мужу Гаузнер Рива Моисеевна.



Она была младшей?

Она была средней. Я начал с нее, потому что это мама. Это один из самых дорогих мне в жизни людей. Старшая ее сестра, Хася. Ее все звали Ася, и по документам она была Ася. Она 8-го года рождения. Мама – 9-го, брат Марк – 12-го и младший брат Борис – 18-го года. О них – коротко. А потом о матери – более подробно. Марк и Борис, оба служили на флоте, на военном флоте проходили срочную службу. Марк служил на Тихом океане. Отслужив, остался там, работал на оборонном заводе. Не получив специального образования, в силу, видимо, достаточно хороших способностей, стал заместителем директора крупного оборонного завода, как принято было тогда говорить, коммерческим директором. Там обзавелся семьей, там жил до конца своих дней. Там умер. На фронте не был. Младший брат Борис тоже служил на флоте, его застала в этом качестве война. Он служил на артиллерийской батарее, на даче Ковалевского. Прошел всю войну. Был ранен, контужен, бит, переломан. Потом, длительное время, до самого отъезда в Штаты, жил в Одессе, обзавелся семьей, хорошей. И в 89-м году они с семьей уехали в Штаты, где он и умер. Яркое впечатление, не знаю, нужно или нет, но расскажу коротко. Когда моя семья шла на пароход в порт, а отец оставался одним из последних в Одессе, я потом о нем рассажу. А на Таможенной площади у входа в порт, которая была забита народом. Вот это я помню, я помню это голубое небо, это солнце, и этот вой сирены. Начался налет. Немцы сбрасывали бомбы на порт, на суда, а, отбомбившись, поливали эту толпу из пулеметов. И вот дядя Боря, младший мой дядька, схватил меня в охапку. Паника страшная, крики, вопли, раненые. И утащил меня в какую-то парадную. Куда-то, в общем, мы спрятались. Где были родители, где были бабушка с дедушкой, мы не знали. Потом, когда окончился налет, мы долго искали родителей. Так что, в какой-то степени, он меня спас, хотя, видимо, вероятность лично моей гибели, была не такой большой. Вот этот штрих я помню. Всю войну он прошел. Старшая тетка, тетя Ася, не получила, как и моя мама, специального образования. Обе они работали бухгалтерами. Только мама всю жизнь работала и дослужилась, так сказать, до высоких бухгалтерских чинов, а тетка работала только до войны. Потому что ее муж, Соломон Менделевич Шевелев, из семьи одесских биндюжников, один из молодых комсомольцев, членов партии, очень убежденный, искренне веривший во все это. Он перед войной перенес тяжелый ревмокардит, или что-то такое. Поэтому он не ушел на фронт, хотя очень хотел. А тетка была беременна. Они уехали в эвакуацию, попали в Андижан, Узбекистан. И когда… Он там стал работать где-то, он инженер-механик, потом стал инженером-механиком. И когда тетка родила, 42-м году, в апреле, он в июне ушел на фронт. Прошел всю войну, инвалид Отечественной войны первой группы, политрук. Очень тяжко болел всю свою жизнь после войны, перенесший огромное количество операций всяких. Хотя он при этом, на костылях, в специальном аппарате, сжимавшем ногу, потому что не сгибалась она, он при этом работал. Он тяжко болел и тетка, в связи с этим, уже больше не работала. Вот это, если коротко, о родственниках матери. Достаточно, наверное?

Да.

Мама работала, как и тетка старшая, с четырнадцати лет. Начала в бухгалтерии, на этом сахарном заводе, где ее отец был управляющим. Дальше работала бухгалтером ЖЭКа, домоуправления какого-то еще. И всю жизнь она в этой системе коммунального хозяйства. Ушла она на пенсию с должности главного бухгалтера Централизованной бухгалтерии Жовтневого райжилуправления. Пользовалась огромным уважением. Это я не понаслышке, я знаю от ее коллег. Она была, что-то вроде ребе в юбке, не только для коммунальщиков своих, для председателя исполкома, для заместителя. Она была мудрая женщина, и ее советы очень часто были востребованы. Вот это по материнской линии. Я не слишком подробно рассказываю?



Нет, нет. Теперь по отцовской: дедушка и бабушка.

Теперь по отцовской линии. Дедушку и бабушку по отцовской линии я прекрасно помню, потому что мы вместе с ними жили. Мама пришла в семью отца. Мы жили вместе с ними до войны.



В Одессе?

В Одессе, на Ланжероновской. Вместе с ними эвакуировались, я уже помню и эвакуацию, и потом, послевоенные годы. Мы жили в этой квартире вместе. Здесь, в этой квартире они оба умерли. Так что их я помню очень хорошо.



Наверное, после возвращения из эвакуации не так просто было вернуть квартиру?

Вы говорите о квартире?



Да.

Это…


Это отдельная история?

Я могу отвлечься.



Нет. Мы дойдем.

Значит, дедушка отца был каким-то торговцем. Он держал мануфактурную какую-то лавку, мануфактурный магазин. Он родом из Звенигородки. Это местечко теперешней то ли Черкасской, то ли Винницкой области.



Это Подолия.

Да. А бабушка родом из местечка Калюс, тоже из той же оперы, местности. Дед был «нетрудовым элементом» с точки зрения Советской власти. Бабушка домохозяйкой была всю жизнь, как принято было во многих еврейских семьях.



Когда они поженились, они жили в Звенигородке?

Да. Нет, они жили в городе Могилев-Подольский. Они перебрались туда.



Это было до революции?

Да. Они поженились в 903-м году. Или в 5-м, или в 6-м году у них родился первенец, старший брат моего отца с труднопроизносимым по нашим тогдашним понятиям, Езекииль. Его звали Юзя. Он был рабочим. Добрейшим дядькой, простым. Мечтал быть военным всегда, не получилось. Мечта сбылась в 41-м году, он ушел в армию и погиб. Второй их сын – мой отец, Яков Давидович Гаузнер, 7-го года рождения, инженер. Я, наверняка, необъективен, но я все-таки, скажу свое мнение: яркий инженер и очень яркий человек. Отдельно о нем можно говорить, если в этом будет необходимость.



Обязательно расскажете.

Я кое-что о нем написал. Это отдельная тема. Еще была у них младшая дочка, Танечка, где-то 10-го года. Она умерла то ли от тифа, то ли от дифтерита, в возрасте десяти лет. Еще до переезда этой семьи в Одессу. Когда они перебрались в Одессу в двадцатых годах.



У них в Могилев-Подольске тоже была торговля, а потом его экспроприировали?

Что-то там такое произошло, ну и они оттуда, грубо говоря, наверно, сбежали.



После НЭПа, естественно.

Они каким-то образом попали в Одессу, у каких-то родственников пристроились. И вот тут надо отдать должное мудрости моего деда. Он завязал со своей деятельностью нетрудового элемента.



Коммерческой деятельностью?

Да. И вместе со своим близким приятелем, тут в Одессе обретенным, они вдвоем. Вернее, не вдвоем. Тот приятель придумывал, у него была техническая сметка, хотя он был недоучившийся медик. Его исключили по классовым соображениям с четвертого курса медина. Он придумал какой-то автомат или полуавтомат для производства долгоиграющих граммофонных иголок, которые не тупились так, как обычные иголки. Я не буду сейчас вдаваться в технические подробности, но тогда это была, можно сказать, техническая революция. Иголки-то эти, может быть, не он придумал, а вот машинку, устройство, которое их почти без участия ручного труда щелкало, он вместе с дедом, своими руками соорудили. И работали. Дед работал в качестве слесаря. Приходил домой, у него руки пахли керосином. Все-таки, так как у него коммерческая жилка была, сбыт этой продукции он организовывал. Но при этом основная часть его работы была за этим устройством. И я повторяю, он стал полностью пролетарием. Я помню, что пахло от него керосином. И умывался он, отфыркиваясь, на кухне, и лужа была огромная. Дед плохо слышал, общение с ним из-за этого было затруднено. Т. е., он слышал, он не был глухим, и, может быть поэтому, может быть по его свойству душевному, по характеру, он был очень заядлым книголюбом. Он приходил в библиотеку раз в неделю, в пятницу, почему-то с авоськой. И приходил домой с авоськой книг. И читал. У него было два хобби: работа и книги. У бабушки был еще брат старший, Яков Соломонович Хасилев. Он дожил до весьма преклонного возраста, и умер, здесь в Одессе, в 53-м году. Дедушка умер в 60-м, бабушка в 65-м.



Скажите, на каком языке они между собой говорили?

Теперь вот о еврейских традициях и об этой стороне. Ну, о прадеде моем я уже сказал. Он был… Все остальные, на моей памяти, никаких еврейских традиций не придерживались. Т. е., бабушка пекла эти пирожки «амены вухи» на?…



На Пурим.

На Пурим, но это была, скорее дань традиции такой, внешней, чем внутренней. Я никогда не задавался вопросом: молятся ли они, верят ли они в бога?



Внешние проявления были?

Внешних проявлений никаких не было. Разговаривали дома на русском языке, переходили на идиш, когда хотели сказать, что-то непонятное мне. Только с этой целью. Может быть, иногда бабушка с дедушкой, друг с другом в своей комнате и переходили на идиш. Думаю, что идиш был их родным языком в их семьях, когда они еще были детьми, в их юности и жили у своих родителей. Думаю, что идиш был тогда родным языком. Но, когда они окунулись в одесскую жизнь, в жизнь такого цивилизованного и интернационального города как Одесса, то они перешли на русский язык.



Дед был большой любитель чтения и читал на русском?

Да.


На еврейском книг в доме не было.

Ни одной книги на еврейском, я в доме не помню. О своих… Да, хорошо. Теперь можно перейти, наверно.



К родителям.

Отец получил сугубо техническое образование в Одессе: машиностроительный техникум, очно, работа, начинал конструктором, инженером. Потом, очень быстро был замечен, как организатор, а он был великолепный организатор. Лидер прирожденный. И он перешел на административную работу. Он был заместителем начальника производственного отдела на одном заводе. Главным механиком, начальником цеха, на известном в Одессе, заводе Кинап. Это было до войны.



А где он учился и когда?

Он после техникума окончил вечернее отделение Одесского индустриального, теперь политехнического института, по профессии, специальности инженер-механик.



Среднюю школу он в Одессе оканчивал?

Он писал в своей биографии, что он окончил трудовую школу. Было ли это еще в Могилеве или уже в Одессе мне трудно сказать. Они перебрались в середине двадцатых годов. То, что он занимался в школе в Могилеве – это бесспорно, и, скорее всего, там и окончил.



А какая это была школа, вы не знаете?

Нет.


Может быть, это была еврейская школа?

В 20-х годах? Не знаю. О том, чего не знаю, не могу судить. Его окружение в Одессе, по его рассказам, было совершенно интернациональным. Тогда вообще этой проблемы национальной в межчеловеческих отношениях, видимо, не было. Один его закадычный друг был мой тезка, Миша Екельчик, еврей.



Женский голос: Чай, кофе?

Спасибо, кофе

Моя жена.



Мы уже познакомились.

А другой был Алеша Майданюк, украинец. И эта троица была закадычными друзьями. Алеша Майданюк, сокурсник отца, был вскоре выдвинут на партийную работу, стал инструктором, а потом заведующим промышленным отделом обкома, за что и поплатился – был посажен и исчез. А отец тоже начал свою карьеру с довольно высокого старта – он был главным инженером или главным механиком какого-то треста. Но потом он вовремя понял, что сначала нужно стать инженером, потом, если уж так сложится судьба, главным инженером. Он оставил эти все свои посты и пошел на такую «пахоту». Он был начальником механического цеха одесского завода Кинап. Для неспециалистов в двух словах скажу: механический цех, это основной цех любого машиностроительного завода. Самый большой по численности, по количеству оборудования. И отец там был, видимо, очень на месте. Почему я об этом сужу? Когда завод Кинап эвакуировался, то почти все руководство завода и значительная часть оборудования эвакуировались, а отец остался с частью, не уехавших людей, и в механическом цехе своем они организовали производство корпусов мин или чего-то такого, что было необходимо для обороны Одессы. И уж совершенно было далеко от деталей киноаппаратов, которые выпускали до войны. Когда Одессу начали особенно интенсивно бомбить, и одна из бомб попала где-то очень недалеко от нас, на Ланжероновской…



Женский голос: Я прошу прощения, молоко?

Нет, спасибо.

Тебе?

Спасибо. Мать сказала: «Если суждено, то погибнем вместе». И мы переехали в комнатку, при кабинете отца, на заводе. Какое-то время перед отъездом жили там. О том, как мы уезжали, я об одном эпизоде сказал.



Вернемся теперь к матери.

Я несколько о матери уже говорил. Я несколько сумбурно это говорил…



Как они познакомились?

Вы знаете, я не знаю, как они познакомились. Я не помню. Где-то, на какой-то вечеринке, в какой-то компании. Вот так.



И такое было странное совпадение: он – еврей и она – еврейка. Вы же говорите, что был полный интернационал?

Вы знаете, я не думаю, что это было странным совпадением. Потому что, одно дело это отсутствие национальных предрассудков при общении, а, видимо, совсем другое дело – укоренившаяся в нашем народе привычка создавать еврейские семьи. Я вот смотрю: отец и мать - евреи, тетка, о которой я говорил, старшая, и ее муж Соломон Менделевич – евреи, младший брат матери Борис женился на еврейке. А вот другой брат, который создавал семью в Хабаровске, при всем его желании не мог жениться на еврейке – у него была русская семья. Рассказать немного еще об отце? Да. Эвакуировались мы в город Йошкар-Ола. Это столица Марийской автономной республики, под Казанью.



Если Вы будете рассказывать об эвакуации, там будет жизнь отца и Ваша. Давайте мы сейчас перейдем к Вам непосредственно и лично. Вы расскажите, о своем детстве, а потом, когда будете рассказывать о том, как вы эвакуировались, расскажете и об отце и о матери.

А это переплетенные вопросы. Я могу рассказывать о себе со ссылками на отца.



Правильно.

Или желательно это разделить.



Давайте о себе.

Значит, в 41-м году, в конце, мы добрались в этот город.



Вы родились в 36-м году?

Мне было пять лет.



Вы ходили в детский сад?

Да, я ходил в детский садик в Воронцовском переулке. Жили мы на Ланжероновской. В нашем доме было внизу бомбоубежище. Это редкий случай. Обычно были какие-то подвалы, а это было что-то вроде оборудованного бомбоубежища. Я помню, как более старшие ребята, после ночного налета выбегали на улицу и собирали осколки, рваные. И мне давали. Я вот вижу этот осколок с рваными краями, который мне дали поиграть, или подержать. Вижу, или слышу, как матери и моя этих ребят выскакивали и загоняли нас назад. И энергично высказывались в наш адрес и в адрес немцев, и, вообще, обо всем. Приехали мы в этот город Йошкар-Ола.



Давайте еще немного подробнее о моменте эвакуации. Вы эвакуировались на судне?

Да. То судно, на которое мы шли. Я говорил о налете на Таможенной площади. Могло стать совершенно доступной мишенью, потому что бомбили именно суда. Оно срочно снялось с якоря. Как говорят моряки, обрубили концы, лавируя, вышло из порта и ушло в море. Это нас спасло, потому что это судно, по-моему, оно называлось «Ленин», подорвалось на мине. И погибли, практически, все. То есть, этот немецкий налет спас нам жизнь. Через некоторое время отец получил посадочные талоны на другое судно, оно называлось «Каменец-Подольский». Оно благополучно миновало и минные поля, а они были. Я слышал об этом рассказы потом. Естественно, в своем пятилетнем возрасте я это вряд ли бы запомнил. Были какие-то и с воздуха налеты и минные поля. В общем, мы прибыли в Мариуполь.



Вы, это ваш отец, мать?..

Отец, мать, бабушка, дедушка и я. И в этом же составе мы на перекладных, в теплушках.

А на судне мы размещались в трюме, где было душно, и ужасно, и воды не было, и т. д. Но это было все-таки терпимо, раз все остались живы. Приехали в Йошкар-Олу. Нас, всю партию, прибывших, поселили в зале бывшего краеведческого музея. Зал, который мне, пятилетнему мальчишке, казался огромным, я думаю, что был он совсем не таким огромным. Но жило там человек сорок. Вповалку, какими-то простынями или какими-то тряпками на веревочках отгораживали какие-то жизненные пространства для семей. Отца я, практически, не видел. Отец пропадал день и ночь на заводе.

Что это был за завод?

Это был очень интересный завод. Туда был эвакуирован ленинградский ГОМЗ – государственный оптико-механический завод.



Знаменитый.

Самый крупный и практически единственный оптико-механический завод на территории Советского Союза. И одесский Кинап, как завод, который тоже производил аппаратуру, оптику и т.д. Потом оказалось, что слишком много для этого маленького городка и заводика, эвакуированных. И почти всех, приехавших из Одессы, перевели дальше. И они уехали в Белово. А я умудрился заболеть крупозным воспалением легких, двухсторонним. Лекарств тогда, практически, не было, врачей – почти тоже. И от меня, реально, медики отказались. Ждали, когда я уйду из этой жизни. Естественно, до этого события мои родители сняться с места никуда не могли. Они, в числе четырех или пяти одесских семей, остались в этом городке Йошкар-Ола. Все остальные - уехали. Отец был очень вскоре, как и в Одессе, назначен начальником механического цеха. Я уже говорил, что это основное производство машиностроительного завода. Только цеха, как такового, не было. Ничего, если я буду, рассказывая о себе, отвлекаться.



Конечно.

Были стены, коробка какого-то недостроенного, видимо, промышленного сооружения. Без крыши, без фундамента. Там, прямо на замерзшую землю устанавливали станки, и эти станки начинали работать. Одновременно, пытались перекрыть это крышей, одновременно поочередно, снимали станки и ставили их, поосновательнее, на фундамент. Работа не прекращалась ни днем, ни ночью. Отец иногда приходил на три-четыре-пять часов домой. Достаточно часто, мне даже трудно сказать, что было чаще, не приходил. Несколько часов дремал и опять уходил на завод. Завод этот выпускал артиллерийские танковые прицелы. Без которых, практически, невозможна была стрельба. Входил этот завод в 4-й Главк Наркомата вооружения. Курировал этот наркомат…



Берия.

Совершенно правильно, печально известный Лаврентий Павлович Берия. Отец мне рассказывал, что неоднократно, находясь на совещаниях и по каким-то другим поводам, в кабинете у директора, он слышал, как звонил Берия и кричал: «Гдэ прицелы, гдэ прицелы? Пойдете все в штрафные батальоны. Гдэ прицелы?». Не хватало прицелов. Отец наладил работу этого цеха. Я не знаю, естественно, подробностей, а тем, что знаю, не буду отягощать, потому что это техника. Упомяну только, скажем, два момента: первое – не хватало площади для размещения станков, а новое здание строить не успевали никак, это ясно. Отец предложил строить крышу выше обычной, организовать, что-то вроде антресоли, и поставить на нее легкие станки, как на второй этаж. Это шло совершенно вразрез со всеми канонами инженерными. И отца предупредили: «Ответишь головой». Он это, достаточно энергично пробил, и не только пробил.

Как проект?

Разрешение сделать это. Резко увеличился выпуск деталей, а, соответственно и прицелов. Основная территория завода и этот цех были за городом. А в городе, в помещении какого-то техникума, был организован оптический цех, где работали элитные оптики ленинградские. Вообще, эта профессия издавна считалась элитной. Это те специалисты, которые шлифовали стекла, полировали стекла, выдерживали точные их размеры, радиусы и т.д. Всех не оптиков они считали невеждами и достаточно свысока относились к ним.



Была рабочая аристократия.

Да. Тем не менее, технология обработки этих линз оставалась архаичной с давних времен, практически штучной, и увеличить выпуск до той степени, до которой это было необходимо, невозможно было при этой технологии. Отца назначили начальником оптического цеха, не снимая с него обязанности начальника механического цеха. Над ним подшучивали, говорили, что ты, Яша, начальник несуществующего цеха № 7. Механический был № 3, а оптический - № 4. Отцу дали бричку с ездовым. На этой бричке он мотался с одной территории на другую, организовывал работу та и поддерживал или организовывал работу здесь. В этом оптическом цехе он поломал всю их технологию. Он организовал производство так, как принято организовывать массовое производство любых деталей: железных, стеклянных, деревянных, окаянных, любых. Это было встречено в штыки. Он замахнулся на основы. Его опять предупредили: «Ответишь головой». Ему опять это удалось. Цех резко увеличил выпуск линз, а вот эти оптики его зауважали и признали своим.

  1   2   3   4   5   6