Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Илья Франк. Прыжок через быка




страница1/16
Дата21.07.2017
Размер3.18 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
Илья Франк. Прыжок через быка
Еще есть у меня знакомая пожилая дама, у нее две собачки, которые часто выводят ее на прогулку. <…> Про себя я называю ее Владычицей Мира или еще Защитницей Вселенной, — такой у нее вид: она ходит, надменно вскинув голову, но притом не отрывает взгляда от земли.
Август Стриндберг «Одинокий»
«Мне весьма приятно, что у меня есть идеи, которые я могу видеть глазами».
Гёте в разговоре с Шиллером, рассказывая об Urpflanze1


Вместо аннотации
Почему, оказавшись между двух людей с одинаковыми именами, вы можете загадывать желание? На сей насущнейший вопрос и отвечает эта книга.

Если же говорить серьезно, то она рассказывает о зверином (териоморфном) двойнике в художественном произведении.




Текст на обложке:
Кто убил звериного двойника, или Содержание книги в двух словах
От каменного века до нас дошли изображения богинь с двумя зверями (или птицами, или рыбами) по бокам. Богиня и два противоположно направленных зверя, иными словами, источник жизни (и смерти) и два двойника-антипода, представляют собой некую «сущностную форму» (Гёте), которую можно проследить во многих произведениях искусства.

Эта сущностная форма «пульсирует»: богиня и два зверя подчас предстают как мифический зверь и два героя по бокам. Или так: герой ↔ мифический зверь ↔ звериный двойник. Или так: герой ↔ богиня (в книге условно названная разными именами: «Изидой», «Хозяйкой зверей» и т. п.) ↔ звериный двойник.

Видимо, перед нами не статичная симметричная («ради красоты») картинка, а путь героя, его переход через источник жизни (или, что то же самое, через смерть в чреве мифического зверя) к новой ипостаси — его звериному двойнику. Смысл такого перехода тот же, что был заключен в первобытном обряде посвящения: научиться понимать «птичий язык», то есть научиться читать книгу жизни, играть в шахматы с судьбой, распознавать следы и приметы, стать взрослым охотником.

Наблюдая, как сущностная форма «работает» в конкретных произведениях, можно заметить такие неизменные (хотя и варьирующиеся, «пульсирующие») признаки и «аксессуары» звериного двойника, как его косматость (либо тела, либо одежды: шкуры или тулупа), экзотическая смуглость или темные волосы, зеркало, неподвижный (или сверкающий) взгляд, нож (или меч, или топор), отрезанная голова или маска, мяч и игра в него, подмигивание, подающая признаки жизни статуя или оживающий портрет, дружеское объятие или объятие-схватка, умение говорить на особом языке или на множестве языков, связь со стихией (морем, лесом, снегом…), безумие или просто необычность поведения, решающее влияние (пагубное или благотворное) на судьбу героя…


Вместо предисловия

Богиня подмигивает

В Москве, на берегу моря

Причудливы стези людские

Читал охотно Апулея

Морская роза

Снежная королева и улыбка Джоконды

Рыжелистая рябина

Зеленая дверь

Бабочка

В гостях у Белой Богини



Прыжок через быка

В бричке сидел господин

Приметы

Зимняя сказка и летнее преступление



Ритуальный нож

Папагено из Житомира

Обрили уже

Короче, Склихософский!

Одолжи карандаш

Все русские на одно лицо

Вместо послесловия


Вместо предисловия. Кошмар учителя литературы
Урок литературы, проходят «Войну и мир». Учитель смотрит на класс — и вдруг словно в глаз что-то попало. Он протирает глаза, смотрит на класс снова. О чудо! Где его ученики? Перед ним за партами сидят персонажи «Войны и мира». Только всем им по шестнадцать лет и все в школьной форме.

И тут-то учитель осознает всю тщету проекта: преподать этим юношам и девушкам «Войну и мир». Совершенно ясно, что ни красавице Элен, ни красавцу Анатолю эта книга не нужна, хотя они и сидят на первой парте, сложив лапки, выпрямив спинки и выкатив глазки. Юного Кутузова интересует только развлекательное чтиво, для отдохновения. Юный Наполеон листает под партой журнал «Юный техник». Масон о чем-то задумался, о чем-то далеком от предмета изучения, о чем-то глубоком. Юный старый князь Волконский нетерпеливо ерзает, его вообще все это раздражает. Попробуй рассказать ему о «непротивлении» или о том, что личность в истории роли не играет! Они с Наполеоном такой шум поднимут!

Николай Ростов — хороший парень, равно как и Денисов. Но видно, что на уроке они уже готовятся к перемене, которую хотят провести так, чтобы не было потом мучительно стыдно за бесцельно прожитые минуты.

То же на уме и у Наташи Ростовой. Вот княжна Марья… нет, ей нужно либо Священное Писание, либо что-то доброе, душевное. А книга начинается с лицемерий в светском салоне да с терзаний-сомнений неудачно женившегося человека!

Платон Каратаев сидит тихонько, поведение хорошее, но видно: думать ни о чем не собирается, все и так знает.

Только троим интересно: Пьеру Безухову, Андрею Болконскому (под вопросом) да Пете Ростову. Но это же невозможно, только трое! Что делать с остальными? Нужно, пожалуй, просто закрыть книгу и потихоньку ретироваться из класса. Тем более что — вон там, на задней парте — Тихон Щербатый как-то нехорошо улыбается…




Богиня подмигивает
Вот уже больше недели мысли мои занимает Изида — и как божество древней религии, и как женственный облик, являвшийся некоторым поэтам и художникам. Вчера вечером я, устав от наплыва этих мыслей, от многообразия «соответствий», решил: «Надо хотя бы на часок выбросить все это из головы и просто почитать прозу, отвлечься и успокоиться. А завтра уж сесть и начать писать об Изиде.

Изида. Расписанный рельеф из гробницы Сети I в Долине царей. XIX династия. Около 1360 года до н. э.
Читаю же я в данный момент замечательный роман австрийского писателя Артура Шницлера «Der Weg ins Freie» («Путь на волю») 1908 года. Я открываю роман на том месте, на котором остановился прошлый раз, и начинаю читать (с нового абзаца). И вот что мне попадается, судите сами:

«Когда Георг вошел к Эренбергам, комната была почти темной. За пианино светилась мраморная Изида, а в эркер, где сидели друг напротив друга мать и дочь, проникал сумеречный свет вечереющего дня. В первый раз вид (Erscheinung) этих женщин показался Георгу чем-то странно трогательным. В нем возникло предчувствие, что, возможно, эта картина попадается ему на глаза сегодня в последний раз, а улыбка Эльзы вспыхнула ему навстречу столь болезненно и сладостно, что какое-то мгновение он думал: уж не здесь ли в конце концов было счастье?..»

Ну вот, приехали что называется! Откладываю книгу и засыпаю. Утром просыпаюсь, под душем и за кофе думаю, как буду писать: что сначала, что потом. Сначала решаю написать про вчерашнее совпадение. Ведь тема «Изида» большая и жуткая, если же начать непафосно, от какого-то конкретного случая, да еще и от себя — это и легче, и интересно в смысле композиции. А вот следующую главу напишу об Изиде как Музе и связи ее с водой. Но я никогда не сажусь сразу после завтрака писать. У меня есть золотое правило: начинать день с небольшого отдыха. И вот я опять беру в руки роман Шницлера, начинаю читать — и через несколько абзацев натыкаюсь на следующее (композитор Георг, главный герой, беседует с другом о своем квинтете):



«Мне нравится в нем больше всего тема адажио.»

Георг кивнул. «Ее я как-то услышал в Палермо.»

«Как, — спросил Лео, — неужели это сицилийская мелодия?»

«Нет, она прошумела мне из морских волн, когда однажды утром я пошел погулять один по побережью…»

Какая, однако, настойчивость! Придется сесть и писать. Вот, сижу и пишу.




В Москве, на берегу моря
Нет человека, который не предавался бы каким-либо дневным грезам (daydreaming). Кто-то, задумавшись в метро, видит себя в кресле начальника, кто-то за завтраком видит, как он наказывает преступников или даже совершает мировую революцию, кто-то, отведя взгляд от бумаг в офисе, видит себя в объятиях гурии или даже гурий… И тому подобное. И все же в наших обычных грезах наяву, сколь бы живо мы ни представляли желаемое (а бывает, что и нежелаемое — то, чего боимся), это именно представления, а не видéния. А вот у меня есть опыт грезы-видéния. Нечто, так сказать, «соткалось из воздуха», как сказано у Михаила Булгакова в «Мастере и Маргарите».

Честно говоря, мне не очень хочется об этом рассказывать (я чувствую, что что-то нарушаю, мне как-то немного не по себе), но все же расскажу, поскольку без этого рассказа не получится рассказать и все остальное, что задумано.

Это нечто соткалось передо мной из воздуха в 1983 году (мне было 20 лет), в Москве, поздней осенью. Я увидел море и на его фоне — облик женщины. Пахло водорослями и другими острыми ароматами, как бывает на берегу после шторма. Кроме того, я видел выброшенного на берег дельфина. Затем вся эта картина начала как бы разлагаться, расползаться (включая женственный облик), и это было одновременно жутко и сладостно.

Рене Магритт. Коллективное изобретение. 1935 год
Казалось бы: ну и что в этом такого? Часть детства я провел в Крыму, в Гурзуфе, часто видел и шторм, и выброшенных на берег дельфинов. Нетрудно найти объяснение и тому, почему молодому человеку грезится женщина. Можно это все вообще истолковать как тоску по половому акту, где дельфин представляет пенис, а морская вода — сперму.

Как известно, по греческому мифу (согласно «Теогонии» Гесиода), Афродита родилась около острова Кифера из семени и крови оскопленного Кроносом Урана, которая попала в море и образовала белоснежную пену (отсюда прозвище «пенорожденная»). Вот эта остросюжетная история, которую почему-то не рассказывают детям в средней школе:


Ночь за собою ведя, появился Уран2, и возлег он

Около Геи3, пылая любовным желаньем, и всюду

Распространился кругом. Неожиданно левую руку

Сын4 протянул из засады, а правой, схвативши огромный

Серп острозубый, отсек у родителя милого быстро

Член детородный и бросил назад его сильным размахом.

И не бесплодно из Кроновых рук полетел он могучих:

Сколько на землю из члена ни вылилось капель кровавых,

Все их земля приняла. А когда обернулися годы,

Мощных Эринний5 она родила и великих Гигантов

С длинными копьями в дланях могучих, в доспехах блестящих,

Также и нимф, что Мелиями мы на земле называем.

Член же отца детородный, отсеченный острым железом,

По морю долгое время носился, и белая пена

Взбилась вокруг от нетленного члена. И девушка в пене

В той зародилась. Сначала подплыла к Киферам священным,

После же этого к Кипру пристала, омытому морем.

На берег вышла богиня прекрасная. Ступит ногою —

Травы под стройной ногой вырастают. Ее Афродитой,

"Пенорожденной", еще "Кифереей" прекрасновенчанной

Боги и люди зовут, потому что родилась из пены.

А Кифереей зовут потому, что к Киферам пристала,

"Кипророжденной", — что в Кипре, омытом волнами, родилась6.
Афродита — не только богиня любви (точнее: любовной страсти, поскольку нежная привязанность ей не свойственна), но и морская богиня, часто сопровождаемая дельфином.

Но было бы неверно утверждать, что в моем видении проступила данная информация. По одной простой причине: я тогда ею не обладал. Хотя я и учился в то время на филологическом факультете Московского университета, подобные материи меня совершенно не интересовали. А заинтересовали как раз после очной ставки с Афродитой.



Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. 1482 — 1486 годы.
Можно и физиологически все объяснить: бывает такое состояние, что человек как бы проваливается в самого себя, его «сознание» опускается по позвоночнику из головы к солнечному сплетению и животу. Этот спуск грезится как погружение в мир вод, в морскую пучину. Тут-то и происходит встреча с Анимой (по Юнгу), с богиней моря, с «Хозяйкой леса / зверей», с Бабой-ягой (образ амбивалентен, двойственен, как образ Бабы-яги в сказке — она может помочь, может и погубить). Часто это женское лицо (или эта женская фигура) действительно выступает на фоне воды (что тоже неудивительно, ведь сознание погружается, расплывается, расползается).

Иными словами, мало ли что тебе привиделось! Надо вести здоровый образ жизни!

Но есть два момента, ради которых можно пожертвовать даже здоровым образом жизни.

Во-первых, я увидел то, что в свое время увидел древний грек: соткавшуюся из воздуха богиню Афродиту с дельфином. И я лично понял, как возникает миф — он возникает из видения. И если бы не было никакой Древней Греции или если бы древнегреческая мифология не сохранилась, я бы ее все равно увидел. Пусть даже все это объясняется физиологически, пусть все это существует лишь внутри меня — все равно прикольно!

Во-вторых, я ведь не случайно начал наш разговор с «улыбки богини». Не подумайте, что совпадения, о которых я написал, всего лишь литературный прием. Это правда, я так живу. А значит, все это существует не только внутри меня, как видение, но и вовне.

Видение было не только очень сильным, поражающим до глубины души, но и настолько важным, коренным, что определило мою последующую жизнь. Во-первых, внутренне: после него я по-особому начал чувствовать слова — и начал писать стихи (собственно, мое первое стихотворение было об этом, его я потом выбросил и не помню наизусть), а затем (в том же 1983 году) и ту книгу, которую дописал только в 2012 году («Портрет слова»). До этой «встречи с Музой» у меня и в мыслях не было что-либо писать, не было вообще особенного интереса к литературе. Во-вторых, внешне: жизнь предстала передо мной как художественная композиция, элементы которой не случайны, а значимы, причем они передают информацию, предназначенную именно мне. Психическое отклонение? Паранойя? Но ведь то, что я рассказал в первой главе про совпадения, правда. Интересно и то, что чем внимательнее я отношусь к таким вещам, тем чаще они повторяются (продолжал свой рассказ сумасшедший). Тем прямее и интенсивнее становится мой разговор с богиней. Если это звучит жутковато, назовем ее Музой. Но важно понимать: речь идет не только о музе литературного творчества, но и о музе жизни. В тот же момент, в который я почувствовал, как чудесным образом сами (почти без моего участия) соединяются слова и образы на бумаге, я ощутил эти соединения (или, как сказали бы символисты, «соответствия», или, как сказали бы китайцы, «дао», или, как сказали бы христиане, «промысел Божий») в самой жизни. Все, что случается со мной и вокруг меня, предстает мне как волны единого моря. (Красиво сказано, не правда ли? Я это украл у кого-то из суфиев — не помню, у кого именно).




Причудливы стези людские
Продолжаю читать роман Шницлера. Георг едет с Анной, своей возлюбленной (которая ждет от него ребенка, но на которой он все никак не может решиться жениться), в Италию — и приходит в дом, где ухаживал когда-то за своей больной матерью и где та умерла7:

«Поскольку второй этаж сдавался, Георг легко мог бы посетить комнату, в которой умерла его мать. Но он долго колебался, прежде чем пойти в эту квартиру. И только в день перед отъездом, так, словно ему все же нельзя было это упустить, и один, даже ничего не сказав об этом Анне, он вошел в дом и прошел по лестнице в комнату. Постаревший привратник провел его, не узнав. Всюду была еще та же самая мебель; спальня матери выглядела точно так же, как десять лет назад, и в том же углу, из коричневого дерева, накрытая темно-зеленым бархатным одеялом, вышитым серебром, стояла та же кровать. Но ничего из того, что ожидал Георг, в нем не шевельнулось. Усталое воспоминание, более неглубокое и тусклое, чем когда-либо, пробежало через его душу. Он долго простоял перед кроватью с ясно осознанной волей вызвать в себе те ощущения, которые он чувствовал себя обязанным ощутить. Он пробормотал слово «мама», он попытался представить себе, как она здесь лежала, в этой кровати, на протяжении многих дней и ночей. Он вспоминал о часах, когда она чувствовала себя лучше и он мог почитать ей вслух или поиграть для нее в соседней комнате на пианино, увидел стоящий в углу круглый столик, за которым тихо разговаривали отец с Фелицианом, потому что мать только что задремала; и наконец, подобно сцене, разыгрываемой в театре, столь же близко и резко, возникла в нем картина того страшного вечера, когда отец с братом ушли, сам же он, совершенно один, сидел у ложа матери, держа ее руку в своей... он все увидел и услышал снова: как она вдруг, после очень спокойного дня, ощутила сильное недомогание, как он распахнул дверные створки и как с теплым мартовским воздухом в комнату проникли смех и речь посторонних людей, как она, наконец, лежала тут, с открытыми и уже угасшими глазами, как волосы, которые еще несколько секунд назад волнисто обтекали лоб и виски, застыли на подушке, спутанные и сухие, и как левая рука свисала, обнаженная, через край кровати, с широко разведенными судорогой пальцами. С такой чудовищной живостью возникла перед ним эта картина, что он, духовным взором, вновь увидал свое мальчишеское лицо и вновь услыхал свой плач, смолкший давным-давно... но он не ощущал никакой боли. С тех пор прошло ведь много времени. Десять лет почти.

«E bellissima la vista di questa finestra8», сказал неожиданно привратник, стоявший за ним, и отворил окно; вдруг, как в тот давно минувший вечер, снизу зазвучали голоса людей. И в то же мгновение в ушах у него возник голос матери, таким, каким он слышал его тогда, умоляющий, прерывающийся... «Георг... Георг»... и из темного угла, с того места, где прежде лежали подушки, он увидел, как ему навстречу мерцает что-то бледное. Он подошел к окну и подтвердил: «Bellissima vista». Но прекрасный вид был словно покрыт темной вуалью. «Мама (Mutter)», пробормотал он, и еще раз: «Мама»... но имел при этом в виду, к своему удивлению, не давно погребенную, которая его родила; слово было предназначено той другой, которая еще не была матерью и которая должна была стать ею через несколько месяцев... матерью ребенка, отцом которого был он. И вот это слово внезапно прозвучало так, словно звучало нечто никогда не слышанное, никогда не понимаемое, словно какие-то таинственно поющие колокола, раскачиваясь, сопровождали его в даль будущего. И Георг устыдился, что он поднялся в комнату один, словно проник в нее украдкой. Теперь он даже не сможет рассказать Анне, что здесь побывал».

Если у вас в жизни не бывает подобных ощущений, подобных соединений, «соответствий» — как в пространстве, так и во времени, то вам, видимо, не стоит читать то, что я пишу. А если бывают, то, так сказать, добро пожаловать в клуб.

Новалис начинает повесть «Ученики в Саисе» (посвященную Изиде — но не просто древней богине, а такой Изиде, какой она действительно является своим любимцам) следующим образом:

«Причудливы стези людские. Кто наблюдает их в поисках сходства, тот распознает, как образуются странные начертания, принадлежащие, судя по всему, к неисчислимым, загадочным письменам, приметным повсюду: на крыльях, на яичной скорлупе, в тучках, в снежинках, в кристаллах, в камнях различной формы, на замерзших водах, в недрах и на поверхности гор, в растительном и животном царстве, в человеке, в небесных огнях, в расположении смоляных и стеклянных шариков, чувствительных к прикосновению, в металлических опилках вокруг магнита и в необычных стечениях обстоятельств. Кажется, вот-вот обретешь ключ к чарующим письменам, постигнешь этот язык, однако смутное чаянье избегает четких схем, как бы отказывается отлиться в ключ более совершенный. Наши чувства как бы пропитаны всеобщим растворителем. Лишь на мгновение твердеют наши влечения и помыслы. Таково происхождение чаяний, однако слишком быстро все тает вновь, как прежде, перед взором».

А заканчивается повесть Новалиса (вернее, тот фрагмент, что он успел написать) словами о тех, кому Изида открылась и кто продолжает в нее всматриваться:



«Никто не ведает, когда кому суждено приобщиться к сокровенному. Бывают удачи в молодости, бывают прозренья на склоне лет. Старость не грозит настоящему искателю, вечный порыв никогда не ограничивается человеческим веком; внешность изнашивается, но тем ярче, блистательнее и самовластнее внутреннее сияние. Подобные дарования не сопряжены ни с красивой наружностью, ни с физической мощью, ни с проницательностью, ни с какими другими людскими достоинствами. Невзирая на происхождение, на пол, на лета, на эпоху и климат, удостаивает природа своей благосклонности некоторых людей, чья душа блаженствует, оплодотворенная».


Читал охотно Апулея
Интересный вопрос: кто из поэтов действительно имел видение Музы, а кто писал о Музе просто в рамках поэтической традиции, то есть как об одушевленном, персонифицированном вдохновении? Правда ли видел, например, Пушкин Музу или это для него всего лишь образ?
В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,

Читал охотно Апулея,

А Цицерона не читал,

В те дни, в таинственных долинах,

Весной, при кликах лебединых,

Близ вод, сиявших в тишине,

Являться Муза стала мне.

Моя студенческая келья

Вдруг озарилась: Муза в ней

Открыла пир младых затей,

Воспела детские веселья,

И славу нашей старины,

И сердца трепетные сны.


Далеко не все готовы рассказать о подобном свидании прямо — из целомудрия.

Однако тот, кто имел подобный опыт «реальной» встречи с Музой (или, скажем, с Бабой-ягой), имеет и возможность почувствовать, насколько «реальна» была встреча у другого. В приведенной выше строфе из восьмой главы «Евгения Онегина» слова «близ вод», «при кликах лебединых» и «вдруг озарилась» говорят мне о «реальности» (беру это слово в скобки, так как речь идет все же о видéнии). Но, с другой стороны, эти слова могли возникнуть у Пушкина и подспудно. Вообще говоря, происходит встреча с Музой «реально» или подспудно — настолько ли это важно? Тем более что подспудная встреча может дать гораздо более сильный творческий результат, чем «реальная».

Но Пушкина мы на этом еще не отпускаем. К нему еще есть вопросы. Читал, видите ли, Апулея…

Римский писатель Апулей (II век н. э.) в последней книге романа «Метаморфозы» приводит воззвание своего главного героя Луция, превращенного в осла, к Изиде9 о помощи: «Совлеки с меня образ дикий четвероногого животного…» И богиня является Луцию во сне и помогает (говорит, что именно надо делать). Вот это знаменитое описание явления Изиды:



«Излив таким образом душу в молитве, сопровождаемой жалобными воплями, снова опускаюсь я на прежнее место, и утомленную душу мою обнимает сон. Но не успел я окончательно сомкнуть глаза, как вдруг из средины моря медленно поднимается божественный лик, самим богам внушающий почтение. А затем, выйдя мало-помалу из пучины морской, лучезарное изображение всего тела предстало моим взорам. Попытаюсь передать и вам дивное это явленье, если позволит мне рассказать бедность слов человеческих или если само божество ниспошлет мне богатый и изобильный дар могучего красноречья.

Прежде всего густые длинные волосы, незаметно на пряди разобранные, свободно и мягко рассыпались по божественной шее; самую макушку окружал венок из всевозможных пестрых цветов, а как раз посредине, надо лбом, круглая пластинка излучала яркий свет, словно зеркало или, скорее, верный признак богини Луны. Слева и справа круг завершали извивающиеся, тянущиеся вверх змеи, а также хлебные колосья10, надо всем приподнимавшиеся… многоцветная, из тонкого виссона, то белизной сверкающая, то, как шафран, золотисто-желтая, то пылающая, как алая роза. Но что больше всего поразило мое зрение, так это черный плащ11, отливавший темным блеском. Обвившись вокруг тела и переходя на спине с правого бедра на левое плечо, как римские тоги, он свешивался густыми складками, а края были красиво обшиты бахромою.

Вдоль каймы и по всей поверхности плаща здесь и там вытканы были мерцающие звезды, а среди них полная луна излучала пламенное сияние. Там же, где волнами ниспадало дивное это покрывало, со всех сторон была вышита сплошная гирлянда из всех цветов и плодов, какие только существуют. И в руках у нее были предметы, один с другим совсем несхожие. В правой держала она медный погремок, узкая основа которого, выгнутая в кольцо, пересекалась тремя маленькими палочками, и они при встряхивании издавали все вместе пронзительный звон. На левой же руке висела золотая чаша в виде лодочки12, на ручке которой, с лицевой стороны, высоко подымал голову аспид с непомерно вздутой шеей. Благовонные стопы обуты в сандалии, сделанные из победных пальмовых листьев13. В таком-то виде, в таком убранстве, дыша ароматами Аравии счастливой, удостоила она меня божественным вещанием:

Вот я пред тобою, Луций, твоими тронутая мольбами, мать природы, госпожа всех стихий, изначальное порождение времен, высшее из божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь, мановению которой подвластны небес лазурный свод, моря целительные дуновенья, преисподней плачевное безмолвие. Единую владычицу, чтит меня под многообразными видами, различными обрядами, под разными именами вся вселенная. Там фригийцы, первенцы человечества14, зовут меня Пессинунтской матерью богов15, тут исконные обитатели Аттики — Минервой Кекропической16, здесь кипряне, морем омываемые, — Пафийской Венерой, критские стрелки — Дианой Диктиннской17, трехъязычные сицилийцы18 — Стигийской19 Прозерпиной20, элевсинцы — Церерой21, древней богиней, одни — Юноной22, другие — Беллоной23, те — Гекатой24, эти — Рамнузией25, а эфиопы, которых озаряют первые лучи восходящего солнца26, арии и богатые древней ученостью египтяне почитают меня так, как должно, называя настоящим моим именем — царственной Изидой. Вот я пред тобою, твоим бедам сострадая, вот я, благожелательная и милосердная. Оставь плач и жалобы, гони прочь тоску — по моему промыслу уже занимается для тебя день спасения. Слушай же со всем вниманием мои наказы».

Луций исполняет все наказы Изиды, превращается обратно в человека, затем становится адептом культа богини, проходит посвящение, в результате чего (как он сообщает) жизнь его складывается благополучно и он достигает успеха в делах: «И, клянусь Геркулесом, не пожалел я о хлопотах и издержках: по щедрому промыслу богов, выступления в суде стали приносить мне изрядный доходец». Я думаю, что эти слова нужно воспринимать не как буквальную радость Апулея по поводу его адвокатской деятельности (в последней главе становится ясно, что он говорит уже не столько о Луции, сколько о себе), а как его шутку. Дело не в успехе, а в том, что посвященность дает чувство радости, которая нет-нет да и пробьется наружу в виде веселой шутки, смеха.

Это свойственно, кстати сказать, и Пушкину. Это по-пушкински. Веселое имя — Пушкин, как сказал Блок в статье «О назначении поэта»:

«Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. Это имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни. Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни. И рядом с ними — это легкое имя: Пушкин».
В свете есть такие ль дива?

Вот идет молва правдива:

За морем царевна есть,

Что не можно глаз отвесть:

Днем свет Божий затмевает,

Ночью землю освещает,

Месяц под косой блестит,

А во лбу звезда горит.

А сама-то величава,

Выплывает, будто пава;

А как речь-то говорит,

Словно реченька журчит.


Узнаете? Царевна Лебедь из «Сказки о царе Салтане». И, конечно же, Изида. И сама вышла из воды, и речь у нее водяная. У апулеевой Изиды надо лбом — излучающая яркий свет круглая пластинка-зеркало, у пушкинской — «во лбу звезда горит».

Афродита на лебеде. Изображение на чаше. Около 475 года до н. э.
Это понятно: читал Апулея, а когда писал сказку, вспомнил. Но почему мелькнул Апулей в тех строках романа «Евгений Онегин», где речь шла о явлении Музы?

Одно из двух: либо Пушкин имел очную встречу с Изидой и, говоря о Музе, специально приплел Апулея (не надеясь, конечно, что читатель разберется в шифре, а просто для себя самого), либо он сделал это подспудно, неосознанно. Тогда это улыбка (или подмигивание) богини.



  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

  • Вместо предисловия. Кошмар учителя литературы
  • Богиня подмигивает
  • В Москве, на берегу моря
  • Причудливы стези людские
  • Читал охотно Апулея