Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Глава восьмая различные суждения учителя об искусстве




страница8/33
Дата03.06.2017
Размер3.52 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   33

Глава восьмая различные суждения учителя об искусстве

Учитель не любил беседовать пространно об искусстве. Относясь

одобрительно к разговорам деловым, как-то: о достоинстве красок, о корнях

слова, о различных строительных материалах,-- он не выносил ламентаций об

искусстве в плане метафизическом, полагая, что этим приличествует заниматься

лишь землемерам, подрядчикам и художественным критикам. Но так как

организующие и разрушительные силы искусства были ему хорошо извеетны, он

должен был при различных обстоятельствах выявлять свое к нему отношение, тем

более что среди двадцати трех ремесел, изученных Хуренито в течение жизни,

были поэзия и архитектура. Я разыскиваю теперь рукопись его поэмы,

озаглавленной "Трепфэрт N 1717", написанной в дни юности. По отрывкам,

которые мне на память читал Учитель, я могу судить о достоинствах этой

единственной эпической поэмы современности, посвященной культу акций,

рекламе грузовиков системы "Норт" и грандиозной борьбе рас и классов. Если

рукопись не погибла, я издам ее как в оригинале (она написана по-исиански),

так и в переводах на другие языки. В области архитектуры я видел два проекта

сооружений, сделанных Учителем. Первый -- огромные грузоподъемники из стали,

со стеклянными корзинами, вращающиеся и переносящие по воздуху тысячи людей

с одного конца Нью-Йорка на другой. Они возвышались над городом, как

гигантские железные цветы с блистающими чашками. Другой проект представлял

собой подземные писсуары, рассчитанные на тысячи посетителей. Увы! Папка с

работами погибла в день трагической смерти Учителя.

Я указал на труды Хуренито, чтобы всем было ясно, что в его лице мы

имеем дело не с дилетантом, но с человеком больших знаний и опыта.

Большинство из суждений Учителя стало за последние годы достоянием общества.

Различные барахтающиеся в лапах старого "новаторы" ходили по пятам за

Учителем, подхватывая его краткие замечания. По своему природному тупоумию,

обкорнав мысли Хуренито, они выдавали их -за свои. Так, редактор одното

"ужасно передового" парижского журнала, который выдает себя за поэта, а в

действительности пиликает на скрипке, пишет туманные статьи о живописи,

существовал исключительно тем, что на вернисажах поджидал у входа Учителя и

записывал его реплики. Хуренито, не зная, что такое тщеславие, и заботясь

лишь о распространении своих идей, не боролся с подобными явлениями и даже

мне завещал никогда никого в плагиате не обвинять, а также не писать никаких

писем в редакцию с "необходимыми опровержениями". Я не буду здесь

восстанавливать различные суждения Хуренито об искусстве, которые известны

хотя бы в искаженном виде, но укажу лишь на некоторые практические

выступления, им предпринятые.

Для того чтобы эти выступления стали понятными, надо напомнить о

великом пренебрежении Учителя к роли искусства в современном обществе.

Обедая с мистером Кулем, который под влиянием старого бургундского

расчувствовался и заявил Хуренито, что больше всего на свете, даже больше

долларов, любит красоту, Учитель чистосердечно ему признался: "А я

предпочитаю эти свиные котлеты с горошком". Учитель говорил; что смысл

существования искусства в том, что оно, как и всяческие другие рычаги

культуры, способствует организации людей. Так было во все эпохи истории

человечества. Искусство спаивало отдельных индивидуумов в тесные соты

национальные, религиозные, социальные для совместной любви или ненависти,

для труда или для борьбы,-- словом, для жизни. Не только пирамида или

готический собор, но и заунывная песня или богоматерь какого-нибудь

тречентиста -- все это лишь цемент грандиозного сооружения, топливо для

поддоржания быта. "Какой же неостроумной шуткой, каким жалким харакири

является гордый разрыв искусства с жизцью! Искусство торжественно меняет

свое назначение: одна лошадь выпрягается из колесницы и пробует нелепыми

прыжками замедлить ее ход. Искусство больше не хочет организовывать жизнь,

наоборот, оно якобы стремится человека из жизни увести. Но так как выше

положенното, будь то гений, все равно не подпрыгнешь, то все эти судорожные

прыжки остаются в пределах самой жизни, являясь лишь ее посильной

дезорганизацией. Так началась, так проходит борьба искусства с жизнью. Жизнь

применяет сотни других организующих средств. А искусство? Искусство

обращается в бирюльки, в спорт немногих посвященных, в различные фазы

душевного заболевания, в послеобеденную прихоть мистера Куля, менее

необходимую, нежели рюмка кордиаль-медока или мягкая подушка. Искусство,

трижды презренное, издыхает, по профессиональному навыку изображая

победителя жизни, издыхает с романтичеким кинжалом в руке, издыхает в

отдельном кабинете, где хозяин для наиболее просвещенных Кулей повесил

"Танцоров" Матисса, куда он пригласил актеров, завывающих стихи Дюамеля, и

музыкантов, исполняющих Стравинского. А так как я верен древней мудрости,

гласящей, что живая собака лучше дохлого льва, то я не плачу, а честно

восхваляю свиные котлеты с горошком или даже без оного".

В 1913 году журнал "Мерккюр де Франс" устроил большую литературную

анкету о достижениях и возможностях современной поэзии. Хулио Хуренито,

получив опросный лист, тотчас же послал ответ, который почему-то не был

напечатан. Копия его сохранилась, и я ее воспроизвожу. "Получив ваши

вопросы, я находился в сильном затруднении, не зная точно, что называется в

современности словом "поэзия". Правда, мне попадаются среди статей в

журналах, а порой даже в виде отдельных книг, напечатанные особой

типографской манерой рассуждения д политике, о любви, о святости троицы и о

кофейном сервизе с созвучными окончаниями строк или без них. Если вы

называете именно Эти странные упражнения поэзией, то я ответить на ваш

вопрос не могу, Я также не имею никакого суждения о многих других

бессмысленных занятиях -- раскладывании пасьянсов или чесании спины с

помощью китайских ручек, Впрочем, я охотно допускаю, что такое

времяпрепровождение нравится отдельным индивидуумам, и не вижу в этом ничего

предосудительного, Я полагаю, что в подобных случаях надо проявлять полную

терпимость, руководясь изречением, вырезанным на ошейнике собаки Диогена,

попавшей в собачий рай; "Здесь каждый развлекается, как может". В давние

эпохи под словом "поэзия" подразумевались занятия, непохожие на

вышеуказанные, но весьма осмысленные и полезные. Слово являлось действием, и

поэтому поэзия, как мудрое сочетание слов, способствовала тем или иным

жизненным актам. Мне известна высокая поэзия знахаря, умевшего сочетанием

слов добиться того, что бодливая корова давала себя доить. Но как я могу

применить то же возвышенное слово к головоломкам Малларме, которые тридцать

три бездельника разгадывают в течение тридцати трех лет? Слово некогда могло

убить или излечить, заставить полюбить или возненавидеть. Поэтому заговоры

или заклинания были поэзией. Поэты являлись ремесленниками, работавшими, как

все люди. Кузнец ковал доспехи, а поэт слагал героические песни, которые

вели к победе. Плотник тесал колыбель или гроб, а поэт писал колыбельную

песнь или причитания, Женщины пряли и за пряжей пели песни, делавшие их руки

быстрыми и уверенными, работу леткой. Я читал как-то стихи, которые вы

печатаете в вашем уважаемом журнале, и спрашивал кого они могут пробудить

или повести на бой, чьей работе могут помочь? Единственное их назначение, не

вытекающее, впрочем, из задания авторов, убаюкать человека, уже

подготовленного ко сну статьей о количестве гласных и согласных в стихе

Расина. Итак, повторяю, вспоминая былое прекрасное ремесло и сравнивая его с

непонятным мне занятием, я де знал, как ответить на ваш, с виду простой,

вопрос, Но мой юный друг Э., русский, о которым я посоветовался, сообщил мне

о факте исключительном и в известной степени уничтожавшем мои сомнения.

Оказывается, в России живет поэт (фамилию его я, к сожалению, не запомнил),

который написал следующее стихотворение:

Хочу быть дерзким! Хочу быть смелым! Хочу одежды с тебя сорвать! Хочу

униться роскошным телом, Хочу из грудей венки свивать!


Э. утверждает, что, когда в городе Царицыне какой-то военный писарь

продекламировал это четверостишие горничной, бывшей к роману с ним отнюдь не

подготовленной, оно возымело столь решающее действие, что горничная сама

начала поспешно расстегивать платье. Это важное сообщение показывает, что

для поэзии в современности есть некоторые возможности, и я могу закончить

мой ответ не панихидными вздохами, а словами надежды".

На банкете в честь очередного "принца поэтов", состоявшемся в Париже в

январе 1914 года, Хулио Хуренито выступил со следующей речью: "Я пью за

здоровье одного из мучеников современной цивилизации. Положение поэта в

нашем обществе напоминает мне бессмысленного пса, честную дворняжку, которую

поместили в зоологический сад с торжественной надписью не "Барбос", не

"Жучка", но "канис вульгарис". Посетители, после львов и гиен, подходят к

клетке пса, читают непонятную латынь и, вместо того чтобы дружески потрепать

его по морде, как тысячи других "канис вульгарис", просто блуждающих по

улицам, раскрывают рты, с опаской тычут в него кончиками зонтиков, принимают

его веселый лай за грозный рык, а жалобное тявканье за боевой сигнал

хищника. Потом уходят.

Бедный пес! Бедный поэт! Ты мог бы честно делать свое дело, мирно

писать стихи! Но от тебя ждут всего, кроме работы! Во-первых, ты "пророк",

во-вторых, "безумец", в-третьих, "непонятый вождь". "Канис вульгарис"! Когда

хирург режет живот, когда портной кроит жилет, когда математик изучает

законы -- они работают. А когда ты потеешь над листком бумаги, в сотый раз

перечеркивая слово, сбивая крепкий стих,-ты "творишь"! И кретины вокруг

клетки изучают твои внутренности: куда именно ангел вставил "пылающий угль",

какая "муза" вчера спала с тобой, и сошло ли на тебя по этому случаю

"вдохновение" или не сошло. Единственное, что тебе остается,-- принять игру

всерьез, раскрыть пасть и старательно подражать льву. "Падите ниц перед

пророком! На меня нисходит вдохновение! Tсс!.." И бедный, грустный,

обиженный пес, работая под тигра, сквозь прутья решетки хватает зубами нос

зазевавшегося парикмахера. Браво! За ваше здоровье, мосье бенгальский тигр!"

Учитель, к ужасу мистера Куля, любил часто проводить вечера в обществе

поэтов, художников и актеров. Он говорил, что человек, столь преданный

трядущему, как он, может позволить себе слабость любить две-три старинных

безделушки и веселое племя цыган, бурно доживающее свой век на площадях

городов Европы. "Я люблю их за бесцельность, за обреченность, сам не знаю за

что. Каждый из них в отдельности молод, дерзок и жив, все вместе они дряхлее

средневековых соборов. Они страстно любят современность, и это почти

патологическое чувство восторга присужденного и казни пред эшафотом. Бедные

кустари, они бредят машиной, тщатся передать ее формы в пластике, ее лязг и

грохот в поэзии, не желая думать о том, что под этими колесами им суждено

погибнуть. Машина требует не придворных портретистов, не поэтов-куртизанов,

но превращения живой плоти в колеса, гайки, винты. Должны умереть свобода и

индивидуальность, лицо и образ, во имя механизации всей жизни. Радуйтесь,

мистер Куль, эти великие обормоты умрут вместе с любовью, бунтом и многим

другим. Впрочем, как вам известно из вашей любимой книжки (нет, не той, не в

синей обложке, а в сафьяновом переплете), умирающее снова воскресает. Но

никогда уж эти цыгане не будут живописной сектой, маленькой мятежной кастой,

им суждено, расплывшись, возродиться в далекие дни обесцеленного и

освобожденного человечества".

Как-то Хуренито обратился с нижеследующим письмом к министру

просвещения и изящных искусств Италии: "Господин министр! На днях я посетил

трогательную и убогую выставку моих друзей -- футуристов. Я ознакомился

также с современной поэзией и театром. Во мне вызывает величайшую жалость

преклонение молодых итальянских художников перед сломанной американской

мотоциклеткой, дурной немецкой зубной пастой и прошлогодними парижскими

модами. Хотя область гигиены находится вне пределов вашего ведомства, я

осмелюсь напомнить вам, господин министр, о необходимости своевременно

отлучать младенца от груди, в интересах не тольк-о матери, но и ребенка.

Отдельные наблюдавшиеся случаи кормления трех- и даже пятилетних детей

грудью заканчивались, насколько мне известно, слабоумием. Лично я мог

убедиться в этом на примере моего котенка, который, будучи вдвое больше

своей матери, продолжал ее сосать и, оставшись неприспособленным к другим

способам пропитания, когда кошка наконец-то освободилась от него, начал

худеть и вскоре издох. Я полагаю, что бессилие и худосочие современного

искусства является виной тех, кто не только не отлучил его вовремя от

мате,ринской груди, но, наоборот, поощрял и продолжает поощрять жалкое

высасывание последних капель уже вредоносного молока. В итоге мы получили

обширные, откормленные стада импотентов, в тысячный раз копирующих

художников Возрождения или Дантовы терцины, а рядом с ними отдельных

исхудалых, одичавших "новаторов", о которых я уже упоминал выше. Будучи

иностранцем, но искренне любя вашу прекрасную страну, я осмелюсь предложить

вам, господин министр, необходимые на мой взгляд меры для того, чтобы спасти

от гибели последующие поколения. Надо решительно отучить детей от соски, а

для этого обратить внимание на опасные очаги эпидемии сосания -- на старые

города, на музеи и на издания так называемых "классиков". Хотя применяемый

вами по отношению к ним метод искусственного продления жизни крайне

негигиеничен, ибо никакие бальзамирования не предохраняют от разложения, а

следовательно, и от зара.жения, хотя ваши муниципалитеты все чаще склоняются

к замене тлетворных кладбищ практичными крематориями, я не решаюсь

предложить вам радикальный способ сожжения всех образцов мертвого

искусства,-- я вынужден считаться с чувством привязанности многих к

привычным вещам, а также с соображениями бюджетного порядка. Но я хочу

обратить ваше внимание, господин министр, на ряд вполне осуществимых мер,

хотя паллиативных, но действительных.

1. Объявляется ко всеобщему сведению, что существуют Микеланджело,

Рафаэль, Тициан (если вы найдете это необходимым, можно прибавить и Гвидо

Рени), Данте, Торквато Тассо, Леонардо, соборы св. Петра, Миланский и

прочее, поусмотрению. Этим дается полное удовлетворение законным чувствам

любви к предкам и национальной гордости.

2. Посещение музеев, старых церквей и чтение так называемых классиков

разрешается лицам, к искусству никакого отношения не имеющим, ни как

созидающие, ни как воспринимающие элементы, а именно: скотопромышленникам,

историкам искусства и туристам англосаксонской расы.

3. Все активно занимающиеся искусством переселяются за счет государства

из городов с художественным прошлым в промышленные центры Ломбардии и

Пьемонта. Особенно строго преследуются прогулки художников по римской

Кампанье и поездки поэтов в венецианских гондолах. Я убежден, господин

министр, что эти разумные мероприятия вызовут подлинный расцвет итальянского

искусства. Примите и пр.".

Отправив письмо, Учитель ожидал приглашения от министра для выяснения

различных деталей, но этого не последовало. Впоследствии Учитель поделился

со мной опасением -- не пропало ли его письмо, хотя отправлено заказным,

вследствие преданности итальянской почты священным традициям.

Таковы некоторые суждения Учителя об искусстве. Впоследствии я

расскажу, как он пытался претворить их в жизнь в годы российской революции,

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   33