Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Iii. Вольтер о Петре I к сему делу, по правде, Вольтера никто не может быть способнее




страница1/6
Дата26.06.2017
Размер0.89 Mb.
ТипГлава
  1   2   3   4   5   6


Глава III. Вольтер о Петре I

К сему делу, по правде, Вольтера никто не может быть способнее...

...Он человек опасный и подал в рассуждении высоких особ худые примеры своего характера.

М. В. Ломоносов

Мудрец на троне – вот мой герой.



Вольтер

Труды Вольтера о Петре I занимают исключительное место во французской россике XVIII в. Отражая существенные черты историко-философских взглядов знаменитого автора, они вызвали широкий отклик и споры в Европе и в России. О работе Вольтера над петровской темой, особенно над «Историей Российской империи при Петре Великом», написано немало. В отечественной историографии наиболее солидные труды принадлежат Е. Ф. Шмурло, который изложил историю создания Вольтером его главной книги о Петре, обстоятельным образом осветил отношение знаменитого французского автора с его русскими заказчиками, помощниками и критиками. Исследователь опубликовал все замечания, полученные Вольтером из Петербурга. Е. Ф. Шмурло, начавший свою работу в России1, и завершивший ее в эмиграции2, дал, пожалуй, наиболее развернутую характеристику и оценку главного сочинения Вольтера о Петре I. Ряд ценных дополнений к этой характеристике содержит статья М. П. Алексеева «Вольтер и русская культура»3. В книге К. Н. Державина «Вольтер» (М., 1946) «История Петра» рассматривается как образец «философской истории».

Большинство исследователей советского периода сосредоточились на частных вопросах, касающихся создания вольтеровской «Истории». Н. С. Платонова, Ф. М. Прийма, Е. С. Кулябко и Н. В. Соколова, Г. Н. Моисеева и другие вводили в научный оборот новые материалы с акцентом на особой роли М. В. Ломоносова в подготовке материалов для Вольтера. Изучая бытование произведений Вольтера в России, П. Р. Заборов пришел к выводу о том, что произведения Вольтера о Петре долго не могли пройти русской цензуры и вышли в России с большим опозданием4. Работы Л. Л. Альбиной, опирающиеся на материалы Вольтеровской библиотеки, раскрывают источники работ Вольтера о Петре I и источниковедческие приемы просветителя5.

Большой интерес представляют работы иностранных исследователей. Д. Мореншильдт6 (США) отметил большую роль полемики Вольтера и Руссо о петровских реформах в развитии общественно-политической мысли Франции. Полемически заостренными представляются оценки вольтеровских трудов о Петре в капитальной работе А. Лортолари7 (Франция). Попытку по-новому взглянуть на сотрудничество Ломоносова с Вольтером предпринял В. Черный8 (Чехословакия). В Оксфорде в серии «Исследование Вольтера и восемнадцатого века » была опубликована работа К. Уилбергер «Россия Вольтера: окно на Восток»9. Она является наиболее детальным и полным рассмотрением русской темы в творчестве Вольтера. К. Уилбергер смогла привлечь не только все сочинения Вольтера, посвященные России, но и отдельные упоминания о ней, рассеянные по многочисленным произведениям, а также переписку философа. В настоящее время коллективом авторов под руководством М. Марво осуществлено первое критическое, комментированное издание «Истории Российской империи при Петре Великом» Вольтера10. К сожалению, мы не имели возможности в полной мере пользоваться этим изданием, уже нашедшим положительный отклик в печати11, при подготовке настоящей книги. Рассматривает петровскую тему в творчестве Вольтера и Л. Вульф в своей книге, вышедшей в США в 1994 г.12 Он полагает, что «История» Вольтера была скорее зеркалом, в котором отразилась Европа, чем реальным жизнеописанием русского царя. Л. Вульф увлечен изучением экзотического мира полу-Востока–полу-Европы, придуманного, «изобретенного» европейскими авторами XVIII в. Тем самым Вульф продолжает тему «русского миража». В отличие от него К. и М. Мерво в своей последней статье, не отрицая «пропагандистского», «философского» значения «Истории» Вольтера, считают, что сам Вольтер не поддался «русскому миражу», он располагал обширной информацией о России. Исследователи отдают должное русским помощникам Вольтера и тем источникам, которые они предоставили в его распоряжение13.

В целом тема «Вольтер о Петре I» изучена довольно основательно. Поэтому мы в своей работе ограничимся лишь тем, что отметим основные этапы работы Вольтера над петровской темой с целью выявить особенности вольтеровского отношения к Петру I. Обратимся мы и к некоторым малоизвестным русским откликам на труды Вольтера о Петре.

Первая встреча Вольтера со своим будущим героем произошла случайно в 1717 г. во время визита русского царя в Париж. «Когда я его видел сорок лет тому назад ходящим по парижским лавкам, – писал позже знаменитый француз, – ни он, ни я еще не подозревали, что я однажды сделаюсь его историком» (к Тьерио, 12 июня 1759 г.)14. Дальнейшие «встречи» были уже не случайными, это были встречи автора со своим героем.

Образ русского царя достаточно отчетливо вырисовывается уже в одном из ранних исторических произведений Вольтера – «Истории Карла XII». Это сочинение в отличие от его «Истории Российской империи при Петре Великом» не пользовалось особым вниманием отечественных историков. В единственной посвященной ему специальной работе – небольшом эссе С. Д. Артамонова – русские сюжеты лишь кратко упомянуты15. Между тем именно с историей шведского короля и его завоеваний связано зарождение интереса великого француза к России и к Петру I.

Написанная во второй половине 20-х гг. (первый том вышел в 1730, второй – в 1731 г.), «История Карла XII» была первой в ряду знаменитых вольтеровских «Историй» – Людовика XIV (1751), Петра I (1759), Людовика ХV (1769). Автор тогда не написал еще ни «Опыта о нравах и духе народов», ни «Философии истории», у него лишь формировался собственный взгляд на историю.

Свои цели и исследовательские принципы Вольтер специально сформулировал в сочинениях, сопутствовавших «Истории Карла XII». Во «Вступительном слове»16, появившемся одновременно со вторым томом «Истории», Вольтер писал о полной бесполезности бесчисленных историй ничтожных королей, но полагал, что жизнеописания некоторых монархов могут быть поучительными, а потому полезными для общества. В дальнейшем Вольтер выступит за то, чтобы заменить историю королей и битв историей народов и нравов. Но осуществить эту идею было не так уж просто. И сам он начинал, как видим, с истории шведского короля-полководца и его «соперника в славе» – Петра I. Вольтер считал, что его герои являются наиболее яркими персонажами многовековой истории, причем Петр – «гораздо более великий человек, чем Карл», так как он был царем–законодателем и созидателем. Но и деяния шведского короля представляются историку поучительными. «Несомненно, не найдется монарха, – писал Вольтер, – который бы, читая о жизни Карла XII, не излечился бы от безумия завоеваний»17.

Сформулировав просветительские задачи своего труда, Вольтер пишет далее о необходимости опираться на достоверные источники. Он определяет следующие критерии достоверности: сведения должны исходить от очевидцев событий, но по прошествии некоторого времени, когда исчезнет злободневность; следует доверять тем свидетелям, которые не имеют личных мотивов для искажения фактов. Автор считает необходимым опускать мелочи военной истории и придворного быта, которые могут заслонить собой главное. Проблеме достоверности источников и их интерпретации посвящено остроумное послесловие «Пирронизм истории, или О том, что следует уметь сомневаться»18. Заботы Вольтера о достоверности источников и постоянное «сомнение» историка дали свои результаты. По мнению позднейших ученых, в описании деяний Карла  XII автор допустил лишь второстепенные ошибки19.

Несколько сложнее обстоит дело с русскими сюжетами вольтеровской истории. Сведения о России Вольтер черпал из рукописных мемуаров И. Лефорта, опубликованных сочинений Д. Перри, Ф. Х. Вебера, Б. Фонтенеля, Ж. Руссе де Мисси. Круг источников был ограниченным. Сознавая это, Вольтер постоянно стремился его расширить.

Уже выпустив книгу о Карле XII, которая принесла ему заслуженную славу20, Вольтер продолжает размышлять о своих героях, ищет новые источники. Он задумывает новое дополненное издание, которое и было осуществлено в 1739 г.21 При этом были значительно расширены разделы, посвященные России и Петру I. В новом издании Вольтер почти удвоил число страниц, касающихся истории России22.

Подчеркнем, что в это время интерес Вольтера к русской теме был далек от всякой политической конъюнктуры. Русско-французские политические отношения в 30-е гг. были до крайности обострены: в 1734 г. русские и французы впервые в истории скрестили оружие в войне за польское наследство23. Вольтеру приходилось вступать в спор из-за Петра со своим новым другом и поклонником прусским принцем Фридрихом. Тем не менее образ царя-преобразователя все больше занимал мысли философа. В письме к Фридриху (ок. 1 июня 1737 г.) Вольтер сожалел, что ему пришлось так много говорить в своей книге о битвах и дурных делах людей. Он выражал желание вникнуть в детали того, «что царь сделал для блага человечества». Вольтер нуждается в новых источниках: «У меня, в моем Сирейском уединении (замок Сирей на северо-востоке Франции. – С. М.) нет мемуаров о Московии». Философ обращается к Фридриху, который на первых порах казался поклонником Петра I, со следующей просьбой: «…я умоляю Вас, соизвольте поручить одному из Ваших просвещенных слуг, находящихся в России, ответить на приложенные здесь вопросы»24. Вольтера интересовало: «1. В начале правления Петра I были ли московиты так грубы, как об этом говорят? 2. Какие важные и полезные перемены царь произвел в религии? 3. В управлении государством? 4. В военном искусстве? 5. В коммерции? 6. Какие общественные работы начаты, какие закончены, какие проектировались, как то: морские коммуникации, каналы, суда, здания, города и т. д.? 7. Какие проекты в науках, какие учреждения? Какие результаты получены? 8. Какие колонии вышли из России? И с каким успехом? 9. Как изменились одежда, нравы, обычаи? 10. Московия теперь более населена, чем прежде? 11. Каково примерно население и сколько священников? 12. Сколько денег?»25. В этих пунктах уже наметился важный для историографии поворот к истории общества и культуры.

Вопросы Вольтера Фридрих направил своему «другу» саксонскому посланнику при русском дворе У. фон Зуму. Короткий и уклончивый ответ последнего не удовлетворил Фридриха. Одновременно принц обратился к бывшему секретарю прусского посольства в России И. Г. Фоккеродту, который 18 лет провел в России, хорошо знал страну и владел русским языком. Сочинение Фоккеродта, представляющее собой подробные ответы на поставленные вопросы, Фридрих в ноябре 1737 г. направил Вольтеру26.

Записки Фоккеродта, опубликованные Э. Германном в 1872 г., получили широкую, до некоторой степени скандальную известность27. Тогда же А. Брикнер подверг их тщательному источниковедческому анализу28. Между учеными произошел спор относительно объективности Фоккеродта29. Записки вскоре были опубликованы на русском языке30 и широко использовались при изучении истории России петровского времени. Но за автором все-таки закрепилось звание тенденциозного писателя, склонного к русофобии. Об этом свидетельствует, например, мнение Н. Н. Молчанова: «Фоккеродт пустил в ход фантазию, собрал все мыслимые и немыслимые сплетни и слухи о русском царе, добавил к ним собственные дикие вымыслы и представил королю это сочинение. Но Фридрих счел пасквиль слишком мягким и добавил в текст собственные суждения, призванные развенчать славу Петра. Прусские сочинители изобразили прославленного императора дикарем, психически ненормальным человеком, трусливым и глупым, невежественным, невероятно жестоким и бесчестным. А очевидные достижения Петра объявили просто результатом случайностей. Так возникло фоккеродтовское направление в историографии Петра, которое существует до сих пор?»31. Эта точка зрения на сочинение Фоккеродта грешит многими преувеличениями. К чести немецкого дипломата следует отметить, что он не разделял многих антирусских стереотипов, которые были широко распространены в Европе XVI–XVIII вв. Отвечая на первый вопрос Вольтера, он вполне резонно писал, что русский народ нельзя мерить европейскими мерками. У русских свои понятия о добре и зле, свои «правила честности». Их нельзя представлять простоватыми и неразумными дикарями. Этот народ на протяжении веков был способен к самостоятельному государственному развитию, он успешно оборонял свою страну от врагов. При этом народ вызывал у автора больше симпатии и сочувствия, чем Петр I. Фоккеродта отталкивает в Петре неограниченная самодержавная власть, грубость, необдуманность многих решений. Русский царь, в изображении немецкого автора, не лишен талантов: имея «очень здравые мысли о полезном и вредном для коммерции», он поддержал торговлю, создал мощную промышленность, он заботился о развитии армии и галерного флота, сделавших его опасным для врагов. Фоккеродт с сочувствием говорит о церковных преобразованиях Петра. Но подчас автор действительно не пренебрегал недостоверными слухами о неблаговидных поступках царя. В целом же сочинение Фоккеродта не было злобным антирусским памфлетом, оно содержало ценную историческую информацию. Об этом свидетельствует и широкое использование Вольтером сведений немецкого дипломата в своих работах о Петре32.

Мы не знаем, подверг ли Фридрих записки Фоккеродта какой-либо обработке33, но прусский принц с этого времени проникся отрицательным отношением к русскому царю, о чем неоднократно потом писал Вольтеру. Последнего доводы прусских авторов не убедили. В письмах он с горячностью защищал своего героя. «Я согласен, – писал Вольтер Фридриху в январе 1738 г., – это был варвар. Но, наконец, это варвар, который сотворил людей, это варвар, который покинул свою империю, чтобы учиться царствовать, это варвар, который поборол свое воспитание и свою натуру. Он основал города, он соединил моря каналами, он научил морскому делу народ, который не имел о нем понятия. Он даже хотел ввести общество среди людей, не знавших общественных отношений. Без сомнения у него были большие недостатки, но не покрывались ли они этим творческим умом, этим множеством проектов, изобретенных для величия его страны, многие из которых были исполнены? Разве он не учредил искусства? Разве, наконец, он не сократил количество монахов? …Я не буду скрывать его ошибки, но я превознесу, как только смогу, не только то, что он сделал великого и прекрасного, но и то, что он хотел сделать»34.

Хотя Вольтер не разделял взглядов Фридриха на русского царя, его очень заинтересовали присланные из Пруссии материалы. Он просил у Фридриха дополнительных сведений по таким острым вопросам, как судьбы царевича Алексея и царицы Екатерины. В 1738 г. Фридрих прислал ему новые сведения о жизни царевича и Екатерины, а также совершенно невероятные анекдоты, услышанные от бывшего бранденбургского посланника в России М. Л. фон Принтцена.

Французский историк сумел в полной мере использовать сведения, присланные ему из Пруссии, особенно записку Фоккеродта. Можно утверждать, что те «200 строк» о Петре, которыми Вольтер дополнил издание 1739 г., почти целиком основываются на сведениях прусского дипломата. Церковная реформа и дело Талицкого, характеристика стрелецкого войска и военные реформы Петра, успехи в строительстве галерного флота, архитектурные вкусы царя, сведения о количестве войск и кораблей, данные о населении России – все это изложено по Фоккеродту. Но под пером прославленного историка эти факты приобретают иной ракурс и другую оценку. Приведем два примера, показывающие приемы работы Вольтера над источниками.

Повествуя о церковных делах, Фоккеродт касается известного дела Г. Талицкого. «…Талицкий, изучавший в Москве книгопечатание, тайно завел в деревне печатню и обнародовал книжечку, в которой доказывал, что Петр – Антихрист, потому что стрижением бород позорит образ Божий, приказывает резать и распластывать людей по их смерти… Талицкого скоро открыли и, в награду за его труд, сжили с бела света. А творение его взялся опровергнуть один монах… Стефан Яворский. …Одно из самых главных доказательств, почему Петр не Антихрист, выводилось из того, что Антихристово число 666 никакой кабалой нельзя было составить из имени Петра. …Это произведение так понравилось Петру I, что он велел распространить его посредством печати, а Яворского назначил Рязанским епископом»35. У Вольтера этот сюжет выглядит следующим образом: «Монахи не были довольны реформой. Едва царь учредил типографии, как они воспользовались ими для того, чтобы обесславить его: они напечатали, что он антихрист. Доказательством этому было то, что он приказал брить бороды живым людям. И что в его академиях анатомировали мертвых. Но другой монах, пожелавший сделать карьеру, написал опровержение на эту книгу и доказал, что Петр – не антихрист, потому что число 666 не входит в его имя. Автор пасквиля был колесован, а автор опровержения был возведен в сан Рязанского епископа»36. Как видим, факты полностью совпадают. За исключением тех мелочей, на которые Вольтер считал возможным не обращать внимания. Историк как бы между прочим замечает, что именно Петр завел типографии и академии, и что эти благие дела монахи обратили ему во вред.

Фоккеродт писал о склонности Петра к механике и с неодобрением замечал, что царь вникал в мелочи, недостойные великого государя: «…до конца его жизни самым приятным его занятием было точение (на токарном станке. – С. М.), дерганье зубов, выпускание воды у больных водянкой и другие подобные фокусы»37. У Вольтера этот материал приобрел такой вид: «Он изучал все, даже хирургию. Его видели делающего операцию выцеживания воды у больного водянкой; он был прекрасно знаком с механикой и обучал ремесленников»38.

Повествуя о невежестве русского духовенства (любимая тема просветителя!), Вольтер прямо ссылался на сведения Фоккеродта, не называя его имени: «Человек, достойный доверия, рассказывал мне, что он присутствовал на публичном диспуте, где дело шло о том, чтобы узнать, составляет ли грех курение табака. Оппоненты доказывали, что напиваться водки можно, а курить нельзя, потому что в священном писании сказано, что сквернит человека не то, что входит в уста, а то, что исходит из уст»39.

В полной мере использовав записку Фоккеродта, Вольтер, конечно же, не хотел ограничиваться ею. Он искал новые материалы о России и, в частности, 13 марта 1739 г. обращался к русскому послу во Франции А. Д. Кантемиру с различными вопросами по поводу населения России.

И после выхода второго издания «Истории Карла XII» автор продолжал интересоваться новыми материалами по теме книги. Он собирался внести изменения в свой труд, получив воспоминания маршала И. М. Шуленбурга, журнал Г. Адлерфельда и «Историю» И. А. Нордберга. С Шуленбургом и с Нордбергом Вольтер имел переписку40. Но, верный своему подходу, Вольтер не собирался следовать, например, описаниям шведского офицера Адлерфельда, в которых, по словам историка, нельзя найти ничего, кроме следующего: «…в понедельник, 3 апреля, столько-то тысяч людей было погублено на таком-то поле; во вторник целые деревни были обращены в пепел и женщины были поглощены пламенем вместе с детьми, которых они держали на руках; в среду тысячи бомб уничтожили дома свободного и ни в чем не повинного города, который не заплатил сто тысяч экю иностранному победителю, проходившему под его стенами; в пятницу 15 или 16 тыс. пленных погибли от холода и голода»41. Зрелого Вольтера совсем не увлекала романтика битв и побед, которой он еще отдавал некоторую дань в «Истории Карла XII». В письме к Шуленбургу он вполне определенно высказывался о том, кто должен быть его героем, – «мудрец на троне» («un sage sur le trône: voilà mon héros»).

Таким образом, в ходе работы над своей первой историей Вольтер вел постоянный поиск источников, вырабатывал критический подход к свидетельствам современников, формулировал первые положения новой исторической концепции. Но при этом просветительская философская схема не подавляла в «Истории» Вольтера живого разнообразия фактов и характеров.

«История Карла XII» – это не только новаторское для своего времени историческое исследование, но и увлекательная историческая проза. Г. Флобер писал: «Читаю «Историю Карла XII» достопочтенного Вольтера. Здорово!, по крайней мере, настоящее повествование»42. Как заметил А. Лортолари, Вольтер – писатель и художник нередко входил в противоречие с Вольтером – историком и философом 43. Как писатель он по достоинству оценил повествовательный интерес биографии шведского короля и создал литературный шедевр, немыслимый без наличия писательского пристрастия к своему герою44. Он невольно любуется своим героем, особенно в первом томе, где описывает победы молодого шведского короля.

Главный герой книги Вольтера – человек незаурядный, его портрет под пером великого писателя получился живым, одушевленным, неоднозначным. В первых главах «Истории» Карл – благородный и великодушный воин, герой, сумевший с 8 тысячами усталых воинов разбить 80 тысячную армию «московитов» под Нарвой. (Численность русской армии Вольтер преувеличил более чем вдвое.) Молодой король последовательно мстит своим многочисленным врагам, сговорившимся и объявившим ему войну. Вольтер знает, что Карл «геройствует» на чужих землях, захваченных шведами в XVII в. у соседей – Дании, Германии, Польши, России. Но автор подчеркивает, что эти приобретения были закреплены международными договорами. Вместе с «прямодушным по природе» шведским королем Вольтер негодует против коварства русского царя, послы которого заверяли шведов в мирных намерениях России как раз в то время, когда русская армия выступила под Нарву: «Молодой король, преисполненный чувства чести, не думал, что есть различные морали: одна для королей, другая для частных лиц»45. Предрасположение автора к своему герою проявляется и в том, что он воздерживается от комментариев даже в случае явного лицемерия Карла XII. «Однажды, когда король прогуливался верхом в окрестностях Лейпцига, один саксонский крестьянин бросился к его ногам, чтобы просить о правосудии против гренадера, который только что отнял у него все, что было приготовлено на обед семье. Король велел привести солдата. «Правда ли, – спросил он строго, – что Вы обокрали этого человека?» – «Государь, – ответил солдат, – я ему причинил меньше зла, чем Вы его господину. Вы лишили его королевства, а я взял у этого мужика лишь индейку». Король дал крестьянину десять дукатов и простил солдата за смелость и остроумие, говоря ему: «Помни, друг мой, что, хотя я и отнял королевство у короля Августа, но ничего не взял для себя»46. Однако факты, приведенные историком, говорят о другом: Краков, не сделавший ни одного выстрела в сторону шведов, был обложен контрибуцией в сто тысяч дукатов, в поисках драгоценностей шведы открыли гробницы польских королей, безжалостно ограбили Гданьск, Эльбинг, Львов. И тем не менее шведы изображены у Вольтера как цивилизованные воины («даже на грабеж они шли в порядке»). Русские же в войне поступают как варвары: они бегут в страхе перед шведами, они ведут войну «как кочующие татары, грабя, убегая и снова появляясь для того, чтобы грабить и бежать», русские пленники на коленях молят врагов о пощаде, но их тысячами убивают, словно баранов. Старые европейские стереотипы еще довлеют над Вольтером. Шведы для него – «свои», русские – «чужие», варвары47.

Вольтер оправдывал все действия Карла вплоть до отвержения им переговоров о мире с русским царем и его безрассудного похода на Россию. Если бы король, заключив мир, обратился к заботам об искусстве и коммерции, то, по мнению Вольтера, «он был бы действительно великим человеком». Но в истории все обернулось иначе. Безрассудство завоевателя, деспотизм, упрямство, которые Вольтер с самого начала подмечал в Карле, берут в короле верх, и он губит себя и Швецию. С развитием событий труд Вольтера все больше приобретает антивоенный и антидеспотический характер. Не случайно при описании нелепой смерти короля, одержимого идеей завоеваний, погубившего армию, истощившего страну и убитого случайным выстрелом, Вольтер приводит реплику бывшего при том французского инженера: «Комедия окончилась, пойдем ужинать»48. Подводя итог жизни Карла, Вольтер пишет: «Его жизнь должна служить поучением государям, насколько мирное правление счастливее и выше подобной славы»49.

  1   2   3   4   5   6