Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Священство и Епископство в Назианзе




страница3/23
Дата12.01.2017
Размер5.21 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

2. Священство и Епископство в Назианзе.




Главные Богословские Течения IV Века.


Вся последующая деятельность Григория прошла в контексте борьбы с арианством и защиты учения Никейского Собора. Прежде, чем продолжить наш рассказ о церковной и богословской карьере Григория, сделаем небольшое отступление и укажем на основные богословские течения IV в., дабы читателю было легче ориентироваться в дальнейшем повествовании. Оговоримся, однако, что история этих течений чрезвычайно сложна и мы коснемся лишь немногого в пояснение к нашей основной теме.

Никейский Собор 325 г., вошедший в историю под именем I Вселенского, осудил арианскую ересь и признал Сына Божия “единосущным” Богу Отцу. Однако в течение нескольких десятилетий после окончания Собора, вплоть до созыва Константинопольского Собора 381 г. (II Вселенского), споры между православными1 и арианами, “никейцами” и “анти-никейцами” продолжали волновать весь христианский Восток.



Арианство (по имени александрийского священника Ария) исходило из понятия о едином абсолютно трансцендентном Боге Отце, Который не может быть имманентным кому бы то ни было. Поэтому Сын Божий не равен и не подобен Отцу: у Него иная природа и сущность. Он также не совечен Отцу, ибо получил начало во времени: “было (время), когда Его не было.” Сын является одним из творений Божиих. Он был создан Отцом “из небытия” в качестве посредника, для того, чтобы Его руками сотворить мир. Он имеет преимущество над прочими тварями, однако не является Богом, будучи изменяемым по природе: только Отец неизменяем, и только Отец есть единый истинный Бог. Троица в арианском представлении есть некий союз трех не равных и не подобных друг другу существ. Троица не есть единый Бог: единый Бог — это Отец; а Сын и Дух — подчиненные Ему твари.2

Этому учению Никейский Собор противопоставил Символ веры, в котором основные постулаты арианства были осуждены:


Веруем во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, Которым все приведено в бытие. Нас ради, людей, и нашего ради спасения сшедшего с небес и воплотившегося, и вочеловечившегося, и страдавшего, и воскресшего на третий день, и восшедшего на небеса, и сидящего одесную Отца, и снова грядущего судить живых и мертвых. И во Святого Духа. Говорящих же: “Было (время), когда не было (Сына),” и что Он создан из небытия, или говорящих, что Он из иной ипостаси или сущности, или что Сын Божий обращаем или изменяем, анафематствует Кафолическая и Апостольская Церковь.
Сердцевина Никейской веры заключается в терминах homoousios (“единосущный”) и ek tēs ousias (“из сущности”): они указывают на сущностное, онтологическое тождество между Отцом и Сыном. Поэтому защитников Никеи стали впоследствии называть омоусианами.3 Главным представителем этой партии в после-никейский период стал Афанасий Александрийский, по учению которого вся Троица есть единый Бог — Отец, Сын и Дух Святой, равные по Божеству и по сущности. Рождение Сына от Отца является “предвечным,” так же как и исхождение Духа от Отца. Отец никогда не начинал быть Отцом, но всегда им был, поэтому Сын совечен Отцу. “Единосущие” Лиц Святой Троицы — не просто равенство или подобие: это всецелое единство бытия, нерасторжимое и неизменное тождество, неслиянная неотъемлемость одного Лица от Другого.4

К середине IV в. споры между арианами и православными приобрели характер сложной “терминологической войны,” в ходе которой в один и тот же термин противоборствующие партии могли вкладывать разное, иногда прямо противоположное значение. Среди этих богословских партий можно выделить аномейство, омиусианство и омийство. Аномейство (от термина anomoios — “неподобен”) носило ярко выраженный арианский характер. Омийство (от термина homoios — “подобен”) противопоставило себя аномейству, однако от арианства далеко не ушло и на никейские позиции не встало. Напротив, омиусианство (от слова homoiousios — “подобосущный”), противопоставившее себя аномейству более радикальным образом, в конце концов пришло к полному признанию Никейской веры.

Формула anomoios tē ousia (“неподобен по сущности”) стала знаменем, под которым обновленное арианство выступило в 50-х гг. Лидерами аномейской партии были Аэций и его ученик Евномий. Они говорили о “нерожденности” (agennēsia) Отца как Его основном сущностном признаке и об “инаковости” Сына, Который не является нерожденным и следовательно не имеет никакого участия в Божестве. Сын не произошел из сущности Отца, но создан Отцом: Он есть “порождение и творение” (gennēma kai poiēma) Отца, Которое не существовало прежде Своего возникновения, но было создано из небытия. Сын не только не подобен Отцу, но и противоположен Ему по сущности, чужд природы Отца и не имеет с Ним никакого природного сходства.5

Аномейству противостояли не только твердые никейцы, такие как Афанасий Александрийский и Аполлинарий Лаодикийский, но и омиусиане — епископы, использовавшие термин homoiousios (“подобосущный”) вместо традиционного никейского homoousios (“единосущный”). Новый термин отличался от старого лишь одной “йотой,” однако вносил существенное смысловое различие: Сын не имеет одну сущность с Отцом, но лишь подобен Отцу. Во второй и третьей четверти IV в. омиусианство не представляло собой однородного и монолитного движения: в термин homoiousios могли вкладывать как православное (никейское), так и еретическое (арианское) содержание.6 Одним из представителей “православного омиусианства” был Евсевий Эмесский, близкий к никейской партии;7 знаменитый церковный историк и богослов Евсевий Кесарийский8 стоял гораздо ближе к арианской партии.9



Омиями принято называть епископов, которые противопоставили аномейству учение о том, что Сын “подобен” (homoios) Отцу. В 358 г. на Соборе в Анкире они подписали формулу, согласно которой Сын подобен Отцу “по сущности” (homoios kat' ousian). Затем на одном из Соборов в Сирмиуме (22 мая 359 г). было принято выражение “подобен во всем” (homoios kata panta).10 После этого на Соборе в Селевкии (сентябрь 359 г). слова “по сущности” и “во всем” исчезли: Сын признавался просто “подобным” Отцу (homoios), причем арианствующие епископы понимали это в смысле подобия kata boulēsin (“по изволению”), а омиусиане — в смысле подобия kat' ousian (“по сущности”). Константинопольский Собор 360 г., проходивший под председательством Акакия Кесарийского, подтвердил, что Сын “подобен” (homoios) Отцу, однако данное выражение окончательно получило арианский смысл; не случайно на этом же Соборе многие епископы-омиусиане были низложены, а Евномий был избран епископом Кизическим.11 В “Апологии,” представленной Евномием на Соборе 360 г., выражение anomoios отсутствовало: Евномий теперь не возражал против того, что Сын “подобен” Отцу, и рассуждал лишь о границах этого “подобия.”12 Оставшись аномеем по духу, Евномий формально перешел в стан омийцев: это дало ему возможность занять важный пост в иерархии официальной Церкви.

60-е гг. ознаменовались постепенным усилением в омиусианской среде того направления, в котором homoiousios рассматривали как синоним homoousios. Возвращение к homoousios произошло именно в среде омиусиан, из которой выросла так называемая ново-никейская партия: ее главными богословами стали три Великих Каппадокийца. Будучи строгими и последовательными защитниками “единосущия,” они дали новый импульс к пониманию Никейской веры благодаря тому, что провели четкое различие между понятиями ousia (“сущность”) и hypostasis (“ипостась”), которые в эпоху Никейского Собора воспринимались как синонимы: Каппадокийцы использовали термин ousia в качестве родового понятия, а термином hypоstasis обозначали индивидуальное бытие. В связи с этим никейский термин homoousios получил несколько иную окраску: он стал указывать на то, что божественная сущность принадлежит в равной мере всем трем Лицам, каждое из которых обладает всей полнотой Божества. Однако при таком толковании никейское выражение ek tēs ousias tou Patros (“из сущности Отца”) потеряло смысл — речь теперь уже не шла о “сущности Отца,” но о сущности Божией, общей для трех Лиц.

Среди богословских споров IV в. следует упомянуть о спорах по поводу Божества Св. Духа, которые велись большей частью в среде омиусиан. Божество Святого Духа отвергали ариане; что же касается омиусиан, то между ними не было единого мнения по этому поводу. Отдельные группы противников Божества Святого Духа в IV в. называли пневматомахами или македонианами, однако говорить о них как о сильной богословской партии не приходится: трудно даже выяснить, в чем именно состояло их учение.13 Как известно, в Никейском Символе о Святом Духе говорилось кратко: “И во Святого Духа.” Среди богословов IV в. большое внимание разработке учения о Святом Духе уделили Афанасий Александрийский и Василий Великий. Наиболее ревностным защитником Божества Святого Духа в IV в. стал Григорий Богослов.14

Следует также упомянуть об аполлинарианстве, которое стоит несколько особняком среди богословских течений IV в. Аполлинарий Лаодикийский следовал Никейскому Собору в исповедании Божества Сына и единосущия Его Отцу, однако считал, что человеческая природа Сына не могла быть совершенной, так как две совершенные природы — одна неизменяемая (божественная), другая изменяемая (человеческая) — не могли соединиться в одном Лице. Поэтому Аполлинарий утверждал, что Бог воспринял только человеческую плоть, а не всю человеческую природу, включающую в себя ум, душу и тело: вместо ума и души в человеческой плоти Христа жило Божество.15 Против Аполлинария писали Афанасий, Григорий Богослов и Григорий Нисский. Учение Аполлинария ознаменовало собой начало христологических споров, апогей которых приходится на V-VI вв.

Такова далеко не полная картина богословских мнений, характерных для отдельных церковных партий, между которыми разворачивалась борьба в IV в. В дальнейшем изложении нам придется не раз вернуться к богословской проблематике данного периода и обсуждать ее с большими подробностями.
1 Здесь и далее в нашей работе термин “православные” будет обозначать те богословские партии, которые в раннехристианскую эпоху и в период Вселенских Соборов, защищая традиционное учение Церкви, боролись с ересями.

2 Подробнее об арианстве см. Williams. Arius. См. также Grillmeier. Christ I, 219-248.

3 Подробнее о “Никейской вере” см. Grillmeier. Christ I, 264-273.

4 См. Флоровский. Восточные Отцы, 38-41.

5 Об аномействе (евномианстве) см. Cavalcanti. Studi; Sesboue. Apologie. См. также Eunomius. Extant Works.

6 Подробнее о богословских воззрениях омиусиан см. Löhr. Homoiousian Church Party, 87-100.

7 О Евсевии Эмесском (ок.300-ок.359) см. Grillmeyer. Christ I, 303-308.

8 Его не следует путать с другим Евсевием, преемником которого на Кесарийской кафедре стал Василий Великий.

9 О Евсевии (ок.260-339) см. Grillmeyer. Christ I, 167-190.

10 Так называемая 4-я Сирмийская формула.

11 Об этом Соборе см. Василий Великий. Против Евномия 1,2. Ср. Simonetti. Crisi, 338-347.

12 Ср. Cavalcanti. Studi, 24. В частности, Евномий возражал против подобия “по сущности”: см. Апология 24.

13 Ср. Pelikan. Emergence, 212.

14 Подробнее об этом см. в разделе “Святой Дух” главы III настоящей работы.

15 Подробнее об Аполлинарии см. Lietzmann. Apollinaris; Grillmeier. Christ I, 329-340. См. также Prestige. Fathers, 94-119.

Священство.


После этого отступления мы можем вернуться к нашему повествованию о жизненном пути Григория Богослова. Служение Григория в Назианзе в качестве священника продолжалось около десяти лет: его главным делом была помощь отцу в управлении епархией.

Начало его служения совпало с временем царствования Юлиана, который в юности был христианином, но впоследствии отступил от христианства и принял язычество. Сделавшись императором, он поставил своей целью восстановление язычества в качестве государственной религии. Однако в его планы не входило открытое и массовое гонение на Церковь, подобное тем, какие имели место в до-константиновскую эпоху: христианская Церковь стала достаточно крепкой, многочисленной и влиятельной, чтобы с ней можно было вступить в открытую борьбу. Юлиан избрал более прикровенную тактику. Летом 362 г. он издал Эдикт об учителях, целью которого было возбранить христианам преподавание в университетах и школах. Эдикт и последовавшее за ним разъяснительное письмо, из которых намерения автора стали очевидны, наносил удар прежде всего по христианской интеллигенции, которая была все еще достаточно малочисленной.1 Вот цитата из письма Юлиана об учителях:


...Требуется, чтобы все, кто берется за преподавание какого-либо предмета, отличались скромным поведением и душевным направлением, согласным с общественным строем. И преимущественно перед всеми, по моему мнению, таковы должны быть те, которые приставлены для преподавания наук молодежи и которые объясняют древних авторов: риторов, грамматиков и софистов. Ибо они имеют претензию обучать не красноречию только, но и нравственности... Воздавая им похвалу за такие прекрасные занятия, я бы с еще большим чувством уважения отнесся к ним, если бы они не оказались мыслящими совершенно иначе, чем преподают на своих уроках. В самом деле, разве по воззрениям Гомера, Гесиода, Демосфена, Геродота, Фукидида, Исократа и Лисия боги не являются творцами всякого знания? Разве они не считали себя жрецами одни Гермеса, другие Муз? Я считал бы нелепым, чтобы те, которые объясняют указанных писателей, позволяли себе отвергать чтимых ими богов. Я не требую, чтобы они переменили свои воззрения перед слушателями, но предоставляю на их свободный выбор: или не преподавать то, что не считают серьезным, или, если желают продолжать преподавание, должны прежде всего собственным примером убедить слушателей, что Гомер, Гесиод и другие, которых они... обвиняют в нечестии и заблуждении по отношению к богам, на самом деле не таковы... Если они держатся такого мнения, что высокочтимые боги ложны, пусть идут в церкви галилеев объяснять Матфея и Луку. Таков закон для начальников и учителей.2
Юлиан хотел загнать христианскую интеллигенцию в гетто: пусть проповедуют в своих храмах, но не в местах, доступных для широкой публики. Такая тактика была характерной для гонителей христианства в различные эпохи: если, по тем или иным причинам, не удавалось вообще запретить или уничтожить Церковь, по крайней мере запрещали “пропаганду” христианства, то есть открытую проповедь Христа вне стен храма и преподавание христианского вероучения в школах и университетах. Церковь, таким образом, оказывалась, хотя и не вне закона, но, во всяком случае, вне общества. Одной из жертв новой политики императора стал учитель Григория Прохересий, которого Юлиан лично знал со времен своего обучения в Афинской Академии.3

В христианской среде религиозная политика императора-отступника вызвала негодование. Григорий откликнулся на нее в двух “Словах против Юлиана,”4 в которых обрушивался на своего бывшего соученика с резкими обличениями:


Ты — против жертвы Христовой со своими сквернами? Ты — против крови, очистившей мир, со своими кровавыми приношениями? Ты объявил войну против мира? Ты поднял руку на Того, Кто за тебя и для тебя был пригвожден? Ты — против жертвы со своим идоложертвенным вкушением? против Креста — с трофеем? против смерти — с разрушением?5 против воскресения — с мятежом (kata tēs anastaseōs epanastasin)? против Мученика — с отвержением мучеников? Ты — гонитель после Ирода, предатель после Иуды, только, в отличие от него, не явивший раскаяние через удавление! ты — христоубийца после Пилата и после иудеев богоненавистник!6
Религиозная политика Юлиана затронула назианзскую паству самым непосредственным образом: император, по свидетельству Григория, послал в Назианз солдат для того, чтобы захватить христианские храмы. Однако Григорий-старший не только лично противостоял начальнику гарнизона, но и возбудил против него свою паству до такой степени, что если бы тот притронулся к христианским святыням, он был бы растоптан ногами.7 Через посредство областного начальника Юлиан также пытался вмешаться в церковные дела после избрания на Кесарийский престол не угодного ему кандидата — Евсевия: были разосланы письма с угрозами епископам, участвовавшим в хиротонии, в том числе Григорию-старшему. Последний, однако, ничуть не смутившись, ответил областному правителю письмом, в котором настаивал на четком разграничении полномочий между церковными и светскими властями: “Вам весьма легко, если захотите, совершить насилие над нами в чем-нибудь другом; но никто не отнимет у нас право защищать то, что сделано нами правильно и справедливо, если только вы не издадите закон, запрещающий нам заниматься нашими собственными делами.”8

Царствование Юлиана было недолгим: он погиб в июне 363 г. во время сражения с персами при Ктесифоне. На смену ему пришел христианин Иовиан, которого годом позже сменил Валент, покровитель арианской партии.



В конце 363 г., когда Григорий-младший находился в гостях у Василия, произошел еще один печальный инцидент в жизни назианзской церкви: Григорий-старший поставил свою подпись под омиусианским символом веры.9 Само по себе подобное событие не было чем-то экстраординарным, поскольку Григорий-старший, несомненно, вкладывал в термин homoiousios православное содержание. Однако группа назианзских монахов, заподозрив своего епископа в ереси, немедленно отделилась от него. Схизма продолжалась недолго,10 так как Григорию-старшему удалось примириться с монахами, однако Григорию-младшему пришлось специально защищать своего отца в Слове 6-м, написанном по случаю позвращения монахов в лоно церкви. Роль сына-пресвитера в достижении церковного мира была не менее значительной, чем роль отца-епископа, и Григорий-младший прекрасно сознавал это:
Когда возмутилась против нас ревностнейшая часть Церкви из-за того, что нас при помощи хитрого писания и словес совратили в плохое сообщество, тогда относительно его одного были уверены, что он не согрешил в мыслях и что чернила не очернили его душу: хотя и уловлен он был по простоте своей и, имея бесхитростное сердце, не уберегся от хитрости (других). Он один, или лучше сказать — он первый примирил с собой и другими тех, кто восстал против нас по ревности к благочестию... Так было погашено великое церковное волнение и вихрь превратился в тихое дуновение ветра, удержанный его молитвами и увещаниями, хотя и — если позволено чем-либо похвалиться — при нашем участии в благочестии и деятельности; ибо мы, участвуя во всяком его добром деле и как бы сопровождая его и следя за ним, удостоились тогда внести основную долю в это дело.11
Григорий, таким образом, не скрывает, что, “следя” за своим отцом, он участвовал в управлении епархией и постепенно становился со-епископом назианзской церкви. К подобному же служению был около 364 г. призван Василий: по просьбе престарелого епископа Кесарийского Евсевия он принял священный сан и стал его ближайшим помощником. Григорий откликнулся на рукоположение Василия письмом, больше похожим на соболезнование, чем на поздравление:
Вот и ты пленник, как и меня раньше подписали; ибо нас обоих принудили к пресвитерской степени. А ведь не к этому мы стремились! Ибо мы достоверные свидетели друг о друге — больше, чем кто-либо другой — в том, что нам нравится философия пешая и остающаяся в низах.12 Может быть, лучше было, чтобы этого вовсе не случалось, или не знаю, что и сказать, пока нахожусь в неведении относительно домостроительства Духа. Но раз уж это произошло, надо выдержать, как по крайней мере мне кажется, особенно из-за того, что время развязало у нас языки многим еретикам: выдержать, чтобы не посрамить ни нашу собственную жизнь, ни надежды тех, кто оказал нам доверие.13
Григорий внимательно следил за судьбой своих друзей, радуясь их успехам и огорчаясь неудачам; иногда ему приходилось вмешиваться в их дела. Когда у Василия произошла размолвка с епископом Евсевием и он удалился из Кесарии, Григорий посылает Евсевию пиьма, в которых отзывается о Василии самым лестным образом;14 он также пишет Василию, советуя вернуться к епископу.15 Узнав о желании Григория Нисского, брата Василия Великого, посвятить жизнь риторике, Григорий пишет ему увещательное послание, в котором укоряет друга за то, что тот “захотел быть известным как ритор, а не как христианин.”16

С подобными же письмами Григорий обращается к своему брату Кесарию, которого призывает отказаться от придворной карьеры. Кесарий, второй сын Григория Назианзина-старшего, в отличие от своего отца и брата, избрал светскую карьеру и после получения высшего образования в Александрии стал придворным врачом в Константинополе. Он оставался при дворе даже в царствование Юлиана, что послужило соблазном для его семьи.17 Во время землетрясения 11 октября 368 г. в Никее Кесарий, занимавший тогда должность хранителя придворной казны в Вифинии, оказался под обломками рухнувшего здания, но чудесным образом уцелел.18 Вскоре, однако, он умер, приняв перед смертью Крещение.19 Преждевременная кончина младшего брата оставила глубокую рану в душе Григория: “Нет у меня больше Кесария, — писал он одному из их общих друзей. — И скажу, что, хотя страдание не свойственно философии, я люблю все, что принадлежало Кесарию, и если вижу что-либо напоминающее о нем, обнимаю и целую это, словно его самого, и думаю, что как бы вижу его, нахожусь с ним и беседую с ним.”20

Вслед за Кесарием умерла и сестра Григория — Горгония. Григорий посвятил обоим надгробные Слова,21 произнесенные еще при жизни родителей. Эти слова, вместе со Словом 18-м, написанным позднее и посвященным памяти отца, составляют тот венок, который Григорий возложил на фамильную гробницу. На примере всех членов своей семьи — брата, сестры, отца и матери — Григорий показывает в этих Словах, что он понимает под святостью и каковы плоды истинно христианского благочестия.

В 370 г. умер епископ Кесарийский Евсевий: наиболее вероятным кандидатом на его пост был Василий, который фактически управлял епархией при жизни Евсевия. Еще прежде, чем новость о кончине Евсевия достигла Назианза, Григорий получил письмо от Василия, в котором последний извещал его о своей болезни и просил приехать как можно скорее. Григорий был глубоко опечален, так как вообразил, что его друг умирает, и немедленно отправился в путь. Однако в дороге он обнаружил, что он — не единственный епископ, направляющийся в Кесарию. Узнав о предполагаемом избрании нового епископа и предположив, что Василий обманывал его, когда писал о своей болезни, и что на самом деле намерением Василия было завлечь его в Кесарию и заставить участвовать в собственном избрании, Григорий посылает Василию с дороги следующее письмо:


Ты вызвал нас в столицу, когда предстояло совещание относительно епископа. И какой благовидный и убедительный предлог! Притворился, что болен и находишься при последнем издыхании, что желаешь нас видеть и попрощаться. А я и не знал, к чему все это и как своим присутствием могу помочь. Тем не менее я отправился в путь, опечаленный известием. Ибо что для меня выше твоей жизни и что печальнее твоего исхода? Проливал я источники слез и рыдал, и впервые тогда узнал о себе, что настроен не по-философски. И чего только не наполнил я надгробными воплями! Когда же узнал, что епископы едут в столицу, я остановился в пути... развернул корму, и еду обратно.22
Григорий не поехал в Кесарию, вероятнее всего, потому что опасался, что избрание будет сопровождаться интригами и волнением, в которых он как “философ” не хотел принимать участия. А может быть, он не поехал просто потому, что почувствовал себя оскорбленным и обманутым. Тем не менее Григорий принял участие в избрании Василия: от имени своего отца он послал в Кесарию два письма, в которых поддержал кандидатуру Василия.23 По этому же поводу он писал Евсевию Самосатскому — тоже от имени отца.24 Когда же Василий был избран, на хиротонию отправился Григорий-старший: Григорий-младший, верный “философским” принципам, остался дома.25 Он, однако, послал Василию поздравление, в котором объяснял причины своего нежелания ехать в Кесарию: “Не поспешил я к тебе тотчас, и не спешу... во-первых, чтобы сохранить честь твою и чтобы не подумали, что ты собираешь своих сторонников... а во-вторых, чтобы и самому мне приобрести постоянство и безукоризненность.”26

Переписка Григория с Василием после избрания последнего архиепископом Кесарии Каппадокийской была достаточно регулярной. В основном она сводилась к тому, что Василий приглашал Григория к себе, а Григорий под разными предлогами отказывался приехать. Одно из писем того периода представляет интерес с догматической точки зрения: в нем речь идет о Божестве Святого Духа. Третья четверть IV в. была временем напряженных споров по этому поводу: Божество Св. Духа отвергалось, в частности, арианами, “омиями” и “омиусианами.” К числу последних относилось большинство людей, которые окружали Василия, в том числе его хорепископы, а также его ближайшие друзья, такие как Евстафий Севастийский и Евсевий Самосатский.27 Поэтому Василий воздерживался от открытого исповедания Божества Духа: написав целый трактат “О Святом Духе,” Василий ни разу не назвал Его Богом. Такая тактика вызвала недовольство в кругах строгих никейцев, в частности, среди монашествующих.28

В письме, о котором идет речь, Григорий сообщает своему другу о том, как в некоем собрании он защищал его от упреков одного монаха, который всем говорил, что Василий уклонился от истины в учении о Святом Духе, так как избегает открыто исповедовать Божество Духа.29 Григорий уверяет Василия в том, что он сам нисколько не сомневался в правильности тактики Василия: он понимает, что Василий не может открыто говорить о Божестве Духа, потому что за это он будет лишен кафедры. Тем не менее в конце письма Григорий обращается к Василию с многозначительным вопросом: “Ты же научи нас, о божественная и священная глава, до каких пределов позволительно нам простираться в богословии о Духе, какие употреблять выражения и до какой степени быть осторожными — чтобы все это иметь против критиков. Ибо если бы я потребовал объяснений для себя — я, который лучше всех знаю тебя и твои взгляды и неоднократно о них сам давал и получал удостоверение — то, конечно, я был бы самым невежественным и жалким человеком.”30 Хотя Григорий и настаивает на том, что разъяснения нужны “критикам,” а не ему, нельзя не услышать в этих словах его собственного недоумения по поводу умолчаний Василия, хотя и деликатно прикрытого риторическими фигурами.

Василий, сам профессиональный ритор, не относился к числу тех, кого легко было ввести в заблуждение риторикой: он понял, что письмо Григория содержало замаскированный упрек в нерешительности, и оскорбился этим.31 Однако он ответил со свойственной ему уравновешенностью, дав понять Григорию, что не намерен оправдываться ни перед ним, ни, тем более, перед своими противниками. Удивительно, пишет Василий, не то, что какие-то неофиты критикуют его, а то, что близкие друзья, которые имели достаточно случаев убедиться в его православии, прислушиваются к голосу этих неофитов. “Причина же этого в том, что... не встречаемся мы друг с другом; ибо если бы, как в прежних обстоятельствах... проводили мы вместе много времени в году, то не дали бы доступа к себе клеветникам.”32


1 См. Bowersock. Julian, 83.

2 Цит. по Успенский. История, 86-87.

3 См. Browning. Julian, 172.

4 Написанных, впрочем, уже после кончины самодержца.

5 Т.е. против искупительной смерти Христа с разрушением христианства.

6 Сл.4,68; SC 309,176-178 = 1.91.

7 Сл.18,32; PG 35,1025 = 1.281.

8 Сл.18,34; PG 35,1029 = 1.283.

9 Речь идет о формуле Антиохийского Собора 363 г.: см. Bernardi. SC 309, 32.

10 Некоторые исследователи (см. Tillemont. Mémoires, t.9, 347; Ullmann. Gregorius, 58ff). предполагают, что Григорий-старший подписался под 4-й Сирмийской формулой (омийской) и что это произошло в царствование Констанция в 360 г., когда данную формулу подписывали повсюду. В таком случае схизма должна была длиться около пяти лет (см. Hauser-Meury. Prosopographie, 88-89). Однако Григорий впервые упоминает об этой схизме в Слове 4-м, написанном в 364 г., причем говорит о ней как о событии, случившемся совсем недавно (см. Сл.4,10,1-13; SC 309,100 = 1.68-69). Упоминаний о схизме нет в Словах 1,2 и 3, относящихся к началу священства Григория-младшего. Следовательно, наиболее вероятной датой подписания символа Григорием-старшим следует все же считать 363 г.: см. Benoit. Grégoire, 182-183; Calvet-Sebasti. SC 405,30-31.

11 Сл.18,18; PG 35,1005-1008 = 1.271-272.

12 Т.е. скромный и тихий образ жизни, вдали от почестей и славы.

13 Письмо 8; ed.Gallay, 10 = 2.241.

14 См. Письма 16-18; ed.Gallay, 17-19 = 2.421-423.

15 Письмо 19; ed.Gallay, 19-20 = 2.423-424.

16 Письмо 11; ed.Gallay, 13-14 = 2.424-425.

17 Письмо 14; ed.Gallay, 16 = 2.416.

18 Письмо 20; ed.Gallay, 20-21 = 2.428-429.

19 Основная часть недвижимости, принадлежавшей Кесарию, была утрачена в результате землетрясения 368 г.

20 Письмо 30; ed.Gallay, 27 = 2.429.

21 См. Слова 7 и 8.

22 Письмо 40; ed.Gallay, 35 = 2.436.

23 Письма 41 и 43; ed.Gallay, 36-37; 39 = 2.438; 440.

24 Письмо 42; ed.Gallay, 38-39 = 2.439.

25 Письмо 44; ed.Gallay, 40-41 = 2.440.

26 Письмо 45; ed.Gallay, 41 = 2.441.

27 Подробнее об окружении Василия см. Gribomont. Basile II, 450-464.

28 См. Quasten. Patrology III, 231-233.

29 Этот эпизод произошел, вероятно, в 372 г. См. Gribomont. Basile II, 460-461.

30 Письмо 58; ed.Gallay, 54 = 2.444.

31 Ср. Письмо 59; ed.Gallay, 54 = 2.445.

32 Письмо 71; ed.Courtonne, 167 = рус. пер., т.3, с.97.


Епископская Хиротония.


Одно из писем Григория к Василию посвящено начавшемуся конфликту между последним и Анфимом Тианским.1 Суть конфликта заключалась в следующем. Когда в 371 г. император Валент по экономическим и финансовым соображениям разделил Каппадокию на две области, город Тиана стал столицей Второй Каппадокии. В связи с этим епископ Тианский Анфим, прежде подчинявшийся Василию, стал самостоятельным митрополитом, поскольку его кафедра получила значение столичной. Василий, не согласный с такими переменами, объявил войну Анфиму. Первым делом Василий решил создать новые епископские кафедры на территории, вошедшей в юрисдикцию Анфима, и рукоположить на них своих сторонников. Одним из городов, где Василий создал такую кафедру, стали Сасимы: епископом этого города он назначил своего друга Григория.

Епископская хиротония Григория — один из самых тяжелых эпизодов в его жизни, о котором он не мог вспоминать без глубокого сожаления.2 Рукоположив Григория для несуществующей кафедры, Василий не только окончательно лишил своего друга безмолвия и “философской” жизни: он навсегда лишил его права стать законным епископом где бы то ни было, — в том числе и в Назианзе, где Григорий уже фактически управлял епархией, — так как, соласно церковным канонам, епископ одного города не мог принимать на себя управление церковью другого города. Читая жалобы Григория на свою судьбу, мы опять невольно задаемся вопросом: что заставило его согласиться на еще одно “насилие” и принять хиротонию, которая противоречила его устремлениям? Григорий отчасти дает ответ на это в Слове 10-м, произнесенном в присутствии Василия Великого и Григория Назианзена-старшего:


Нет ничего более сильного, чем старость, и более уважаемого, чем дружба. Ими приведен к вам я, узник во Христе, скованный не железными кандалами, но нерасторжимыми узами Духа. До сих пор считал я себя крепким и непреодолимым, и… чтобы только не иметь забот и философствовать в безмолвии, я все предоставлял желающим, беседуя с самим собой и с Духом... А что теперь? Дружба преодолела меня, и седина отца покорила меня...3
Итак, уважение к отцу и любовь к Василию заставили Григория подчиниться и принять рукоположение. Вероятно, в момент хиротонии он не осознавал, что ждет его в ближайшем будущем: Слово 9-е, написанное по случаю рукоположения, дышит спокойствием перед лицом совершившегося факта; посетовав на “насилие,” Григорий все же выражает готовность нести вверенное ему служение. Понимание всей трагичности собственной ситуации пришло к нему позже, когда он увидел, что овладеть Сасимами сможет не иначе, как вооруженным путем: Анфим поставил на дороге в Сасимы отряд воинов, который должен был воспрепятствовать въезду Григория в город. Когда Григорий понял, что стал жертвой церковной интриги и что его лучший друг подставил его под удар, его возмущение было велико. Во всем происшествии он увидел прежде всего следствие гордости Василия, который, получив архиерейскую кафедру, забыл о законах дружбы:
Тогда... пришел к нам возлюбленнейший из друзей,

Василий — со скорбью говорю, однако же скажу —

Мой второй отец, еще более тягостный.

Одного надо было переносить, хотя он и поступал со мной тиранически,4

Но не было нужды терпеть от другого ради дружбы,

Приносившей мне вред, а не освобождение от зол.

Не знаю, самого ли себя, исполненного грехов...

Обвинять за случившееся — оно все еще, как недавнее,

Приводит меня в волнение, — или обвинить твою гордыню,

До которой довел тебя престол, о благороднейший из людей...?

Что же случилось с тобой? За что вдруг так далеко

Отбросил ты нас? Да погибнет в этой жизни

Закон дружбы, которая так уважает друзей!

Вчера были мы львами, а теперь

Я стал обезьяной, а ты почти что лев.

Если бы даже и на всех своих друзей — скажу высокомерное слово! —

Так смотрел ты, то и тогда не следовало бы так смотреть на меня,

Которого когда-то ставил ты выше прочих друзей,

Пока не вознесся за облака и не стало все ниже тебя.

Почему волнуешься, душа моя? Удержи коня силою,

И пусть речь опять идет своим ходом. Этот человек

Стал лжецом — тот, кто во всем остальном был совершенно нелживым;

Много раз слышал он, как я говорил,

Что “надо пока все претерпевать, даже если что-либо худшее случится,

Но когда не станет на свете родителей,

Тогда у меня будут все причины оставить дела

И приобрести от бездомной жизни

То преимущество, что я стану гражданином всякого места.”

Он слышал это и хвалил мое слово,

Однако же насильно возводит меня на епископский престол,

Вместе с отцом, который уже во второй раз запнул меня в этом.5
Григорий не останавливается перед тем, чтобы обвинить своего друга во властолюбии и жадности. Главной причиной битвы за Сасимы, считает он, была не вера и не благочестие, а доходы, которых лишался Василий вместе с Второй Каппадокией, отходившей к Анфиму. Описывая Сасимы, Григорий не жалеет красок, чтобы показать, сколь ничтожным и провинциальным было это селенье. Ему-ли — аристократу, поэту и философу — прозябать в таком скучном месте?
Есть какая-то станция на большой каппадокийской дороге:

Там одна дорога делится на три;

Это место безводное, лишенное зелени, лишенное всех удобств,

Селение ужасно скучное и тесное.

Там всегда пыль, грохот повозок,

Слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия пыток, цепи;

А народ там — чужеземцы и бродяги.

Такова церковь в моих Сасимах!

Вот какому городу отдал меня тот, кому пятидесяти хорепископов

Было мало — о, великодушие! —

И для того, чтобы удержать это за собою, когда другой

Отнимал насильно, он установил там новую кафедру...

Кроме всего прочего, что перечислено выше,

Овладеть этим престолом нельзя было без кровопролития:

О нем спорили два противоборствующих епископа,

Между которыми началась страшная война;

Причиной же было разделение отечества

На два города, которые стали главенствовать над меньшими городами.

Души верующих были лишь предлогом, истинной же причиной было властолюбие;

Не осмелюсь сказать — сборы и поборы,

От которых весь мир жалким образом колеблется.

Итак, как правильно было поступить перед Богом?

Терпеть? Принять все удары бедствий?

Идти, не взирая ни на что? Увязнуть в болоте?

Идти туда, где не мог бы я упокоить и этой старости,

Всегда насильственно выгоняемый из-под крова,

Где не было бы у меня хлеба, чтобы преломить его с пришельцем,

Где я, нищий, принял бы в управление нищий народ..?

В чем-нибудь другом, если хочешь, требуй от меня великодушия,

А это предложи тем, кто поумнее меня!

Вот что принесли мне Афины, совместные занятия словесностью,

Жизнь под одной крышей, хлеб с одного стола,

Один ум в обоих, а не два, удивление Эллады

И взаимные обещания как можно дальше отринуть от себя мир,

А самим жить общей жизнью для Бога,

Словесность же принести в дар единому мудрому Слову!

Все рассыпалось! Все брошено на землю!

Ветры уносят старые надежды!

Куда бежать? Хищные звери, не примете ли вы меня?

У них больше верности, как мне кажется.6


Итак, горечь обиды не позволяет Григорию видеть в действиях Василия что-либо большее, чем борьбу за власть. Мы не будем вдаваться в подробный анализ мотивов, побудивших Василия развязать войну против Анфима: скажем лишь, что в ту эпоху всякая попытка отстоять православие была в какой-то степени борьбой за власть и влияние. “Рядовые” архиереи, вроде Анфима Тианского, как правило, занимали сторону сильнейшего, когда дело касалось догматических вопросов. Поэтому для Василия представлялось жизненно важным поставить на епископские кафедры твердых сторонников никейского исповедания, способных отстаивать православие.

Григорий, очевидно, не видел этой “высокой политики” за житейской реальностью того, что он воспринял как борьбу “за брошенный кусок.” Не пожелав вступать в войну с Анфимом, он вообще не прикоснулся к своей епархии, не совершил там ни одной службы, не рукоположил ни одного клирика.7 Нетрудно догадаться, что он сделал немедленно после своей хиротонии: ушел в пустыню и предался безмолвию, на этот раз без Василия. Из уединения Григорий посылает Василию письма, исполненные горечи и желчи:


Упрекаешь нас в праздности и нерадении, потому что не взяли мы твоих Сасим, не увлеклись епископством, не вооружаемся друг против друга, словно собаки, дерущиеся за брошенный им кусок. А для меня самое великое дело — бездействие... И думаю, что если бы все подражали мне, то не было бы проблем в церквах, не поносилась бы вера, которую всякий обращает в оружие своей любви к битвам.8
Другое письмо на ту же тему выдержано в еще более язвительном тоне, сквозь который просвечивает искреннее и глубокое разочарование:
...Мы брошены, словно самый бесчестный и ничего не стоящий сосуд, не годный к употреблению, или словно подпорка под апсидами, которую после окончания строительства вынимают и выбрасывают... А я выскажу то, что у меня на сердце, и не гневайся на меня... Не буду подбирать себе оружие и учиться военной тактике, которой не научился прежде... Не буду подставлять себя военачальнику Анфиму... будучи сам безоружным, не воинственным и уязвимым. Но воюй с ним сам, если угодно... А мне вместо всего дай безмолвие... И для чего митрополию лишать славных Сасим..? Но ты мужайся, побеждай и все влеки к собственной славе, как река, поглощающая весенние потоки, ни дружбы, ни привычки не предпочитая добродетели и благочестию... Мы же одно только приобретем от твоей дружбы — что не будем верить друзьям и ничего не предпочтем Богу.9
Пробыв некоторое время в уединении, Григорий, опять же по просьбе отца, вернулся в Назианз. Там он помогал отцу до самой его смерти, последовавшей в 374 г. Незадолго до кончины Григория-старшего произошел еще один досадный эпизод, по поводу которого Григорию-младшему пришлось вести переписку с Василием: Назианз посетил Анфим Тианский. Целью визита Анфима было, очевидно, привлечение обоих Григориев на свою сторону: зная о негодовании Григория-младшего на Василия, Анфим, видимо, надеялся сыграть на его оскорбленном самолюбии. Однако оба Григория подтвердили свою полную лояльность Василию. Миссия Анфима провалилась. Когда же Василий узнал о случившемся, он выразил недовольство по поводу того, что епископы Назианзский и Сасимский принимали у себя его злейшего врага. Григорий-младший увидел в этом очередное проявление гордыни Василия и ответил со свойственной ему резкостью:
Как горячо и по-лошадиному скачешь ты в своих письмах! И чему удивляться, если ты, вкусив немного славы, хочешь показать мне, какую славу ты приобрел... Чтобы сказать тебе покороче, пришел к нам благороднейший Анфим с некоторыми епископами... После многих вопросов о многом — о приходах, о Сасимах, о болотах, о моей хиротонии — после того, как он и льстил, и просил, и угрожал, и оправдывался, и порицал, и хвалил, и описывал круги, чтобы доказать, что нам надо взирать только на него одного и на новую митрополию, которая важнее, я сказал: “Зачем вписываешь в свой округ наш город, когда мы-то и составляем церковь, ибо наша кафедра есть издревле мать церквей?” Наконец, он ушел ни с чем, весьма надмеваясь и назвав нас... “василианами.” И этим-то мы оскорбили тебя? Не думаю... Если же ты столь напыщен и славолюбив, и говоришь с нами свысока, как митрополит с провинциалами, то и у нас есть гордость, чтобы противопоставить твоей.10
Таковы были теперь отношения между Григорием и Василием. Впрочем, когда умер Григорий-старший, Василий приехал на его похороны и вновь встретился с Григорием-младшим. Последний произнес в его присутствии надгробное Слово отцу: темой Слова является восхваление добродетелей почившего епископа, однако несколько похвальных фраз сказаны и в адрес Василия.11 Григорий слишком сильно любил Василия, чтобы не простить нанесенные ему обиды, хотя они и останутся в его душе незаживающими ранами. Может быть, похвальные слова Григория в адрес Василия были знаком примирения между двумя друзьями.12 Тем не менее даже перед гробом отца Григорий не упускает случая пожаловаться на Василия за то, что он вместе с отцом возвел его на епископский престол и подверг многим скорбям.13

После смерти отца Григорий еще некоторое время руководил назианзской церковью, хотя чувствовал себя посторонним человеком, управляющим чужим имуществом. Не будучи каноническим епископом Назианза, он не считал себя вправе занять престол своего отца, несмотря на то, что народ просил его об этом. Впрочем, епископство вообще не привлекало его: как всегда, его главным желанием было жить в безмолвии. Некоторое время он провел в уединении в Селевкии, надеясь, что за это время в Назианзе изберут нового епископа, однако, ничего не дождавшись, вернулся в Назианз.14

1 января 379 г. умер Василий. Эта смерть была ударом для Григория: она отодвинула на второй план все прежние обиды. Теперь у Григория не осталось ни отца, ни матери,15 ни брата, ни сестры, ни лучшего друга. Григорий много думает о смерти. Письма этого периода проникнуты глубоким пессимизмом:
Спрашиваешь, как наши дела. Крайне горьки. Нет у меня Василия, нет и Кесария — нет ни духовного, ни плотского брата. Отец мой и мать моя оставили меня, — скажу с Давидом.16 Телесные болезни одолевают, старость над головою, забот множество, дела нахлынули, в друзьях нет верности, церкви без пастырей. Гибнет добро, обнажается зло; плавание — ночью, нет маяка, Христос спит. Чего только ни приходится терпеть! Одно для меня избавление от зол — смерть. Но и то, что там, страшно, если судить по тому, что здесь.17
Несколько писем этого времени адресованы Григорию Нисскому, брату Василия. Григорий Богослов был связан с Григорием Нисским дружбой давней, хотя и не столь пламенной, какой была его дружба с Василием. Григорий Нисский, в молодости мечтавший о карьере ритора, был в 372 г., в разгар войны против Анфима Тианского, рукоположен Василием в епископа города Ниссы, откуда он был изгнан арианами в 375 г. Вернувшись к своей пастве в 378 г., он благополучно управлял ею до самой кончины, намного пережив и Василия, и Григория Богослова.

Смерть Василия была общим горем Григория Богослова и Григория Нисского, которые оба считали его своим братом, другом и наставником. В письме Григорию Нисскому, написанном по случаю кончины Василия, Григорий Богослов говорит о том, что надеется видеть в своем адресате “отражение” его умершего брата, который был столь дорог им обоим:


И это выпало на мою скорбную долю — услышать о смерти Василия, об исходе святой души, которым ушла она от нас и преселилась к Господу, всю жизнь свою превратив в заботу об этом! А я, сверх всего прочего, лишен и того — по причине телесных болезней, и притом весьма опасных — чтобы обнять священный прах, прийти к тебе, достойно философствующему, и утешить общих наших друзей. Ибо видеть опустошение церкви, которая лишилась такой славы, сложила с себя такой венец, и для глаз невыносимо, и для слуха невместимо... Мне же, пишущему это, какое время или слово доставит утешение, кроме общения и собеседования с тобою, которые вместо всего оставил мне блаженный, чтобы, видя в тебе его черты, словно в прекрасном и прозрачном зеркале, думать, что и он остается с нами?18
Итак, Григорий Богослов не поехал на похороны Василия — по болезни, а может быть и потому, что не угасло еще в душе воспоминание о пережитых скорбях. Впоследствии, уже будучи на покое, Григорий напишет в память Василия Великого Надгробное Слово19 — одно из лучших своих творений. Оно станет не только памятником самому Василию, но и свидетельством окончательного примирения между двумя людьми, чья дружба не раз подвергалась суровым испытаниям.

1 Письмо 47; ed.Gallay, 43 = 2.445-446.

2 См. об этом Giet. Sasimes.

3 Сл.10,1,1-2,3; SC 405,316-318 = 1.192.

4 Об отношении Григория к отцу следует сказать, что в нем сочеталось глубокое и благоговейное почтение со страхом. Абсолютная власть отца над Григорием тяготила последнего, что можно видеть из данного текста.

5 PG 37,1056-1058 = 2.358-359.

6 PG 37,1059-1062 = 2.359-360.

7 PG 37,1065-1066 = 2.361.

8 Письмо 49; ed.Gallay, 45 = 2.447.

9 Письмо 48; ed.Gallay, 44-45 = 2.448-449.

10 Письмо 80; ed.Gallay, 45-47 = 2.449-450.

11 Сл.18,35; PG 35,1033 = 1.284.

12 Как явствует из Слова 43-го, в 70-е годы Григорий неоднократно бывал у Василия в Кесарии Каппадокийской: он присутствовал при обоих посещениях Кесарии императором Валентом, он находился рядом с Василием, когда тот собирался в изгнание. Подробнее об этом см. в разделе “Василий Великий” гл.V нашей работы.

13 Сл.18,37; PG 35,1036 = 1.285-286.

14 PG 37,1065-1066 = 2.361-362.

15 Она скончалась вскоре после Григория-старшего.

16 Пс.26:10.

17 Письмо 80; ed.Gallay, 71 = 2.460.

18 Письмо 76; ed.Gallay, 65-66 = 2.460.

19 Слово 43.


Каталог: sites -> default -> files -> books
books -> Сборник статей Содержание Основные понятия сектоведения Кто главный сектовед в стране
books -> Религиозные взгляды Марии Монтессори
books -> Изложение учения агни-йоги Догматы: свет или тьма? Бог или «психическая энергия»?
books -> Философия русского религиозного искусства XVI-XX вв. Антология
books -> Учебное пособие для детей школьного возраста Россия, 1993г. Издание подготовлено Свято-Троицким Ново-Голутвиным женским монастырем
books -> Разорванный круг
books -> Альберт Поляковский Слепой пилигрим
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

  • Священство.
  • Епископская Хиротония.