Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Игумен Иларион (Алфеев) Жизнь и учение св. Григория Богослова




страница5/37
Дата21.07.2017
Размер5.35 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37
Начало было очень скромным. Прибыв в Константинополь, Григорий обнаружил, что все церкви находятся в руках ариан. Он начал совершать богослужения в небольшом домовом храме, который получил название Анастасии (Воскресения). Ариане употребляли различные способы, чтобы изгнать Григория из столицы. Сначала его обвинили в тритеизме - будто вместо единого Бога он вводит многих богов.3 Затем начались попытки физической расправы. В Великую субботу 379 г., когда Григорий совершал таинство Крещения, в храм ворвалась толпа ариан, в том числе монахов, которые требовали изгнания Григория и бросали в него камни, после чего, обвинив в убийстве, привели для разбирательства к городским правителям. Последние, хотя и отнеслись к Григорию неблагосклонно, однако не поддержали клеветников, так как невиновность Григория была очевидна.4 Григорий рассказал об этих событиях в письме к Феодору, епископу Тианскому: Слышу, что негодуешь на причиненные мне монахами и чернью оскорбления... Ужасно происшедшее, весьма ужасно - кто спорит Поруганы были жертвенники, прервано тайнодействие, а я стоял между священнодействовавшими и метавшими в меня камни, и в качестве защиты от камней употребил я молитвы. Забыты стыдливость дев, скромность монахов, бедность нищих, которые из-за собственной жестокости лишились милосердия. Но, конечно, лучше быть терпеливым и тем, что претерпеваем, подать народу пример долготерпения; ведь для народа не столько убедительно слово, сколько дело - это безмолвное увещание.5 О камнях, которые в него метали в Константинополе, Григорий вспоминал неоднократно: меня встретили камнями, как нечестивца - за это благодарение Тебе, Троица!;6 пусть всякий мечет в меня камнями, ибо я издавна приучен к камням!;7 вспоминай о том, как в меня бросали камнями;8 камнями встретили меня, как других встречают цветами.9 Это был тот опыт исповедничества, о котором Григорий никогда не забывал и не хотел, чтобы забыли другие. Вскоре после описанного инцидента Григорий оказался вовлеченным в конфликт между Мелетием и Павлином - двумя противоборствующими епископами Антиохии. Этот конфликт продолжался с начала 60-х годов, когда на место Мелетия, изгнанного из города арианами, был рукоположен Павлин, представлявший другую анти-арианскую группировку. Впоследствии, когда Мелетий вернулся в Антиохию, Павлин не вступил с ним в общение, из-за чего образовался длительный раскол. По утверждению историков Сократа и Созомена, между мелетианами и павлинианами в Антиохии к началу 80-х гг. существовало соглашение, по которому оба епископа управляли паствой совместно: по смерти одного другой должен был быть признан единственным законным епископом.10 По другой версии, Мелетий в 380 г. получил от гражданских властей официальное право на управление епархией, а Павлин остался не у дел.11 По-видимому, константинопольская паства была разделена между мелетианами и павлинианами. Роль Григория остается не вполне ясной: создается впечатление, что оба епископа не желали его присутствия в столице.12 В первой половине 380 г. Григорий пережил одно из самых сильных потрясений своей жизни - конфликт с Максимом-циником. Этот человек, прибывший в Константинополь из Александрии, был философом, обратившимся в христианство и стоявшим на никейских позициях. Его прошлое весьма сомненительно: он был дважды судим, подвергнут бичеванию и изгнан из своего города. Однако Григорий узнает обо всем этом позже: поначалу он уверен, что Максим - исповедник никейской веры, пострадавший за свои убеждения. Григорий, сам будучи ритором и философом, проникся глубокой симпатией к Максиму; можно даже сказать, был им совершенно очарован. Он произнес в его честь Похвальное Слово, в котором создал образ человека, сочетающего мудрость философа с ревностью христианина.13 Приветствуя философа Ирона (он же Максим), Григорий не скупится на похвалы: Приди же, о превосходнейший и совершеннейший из философов, прибавлю даже - и из свидетелей истины! Приди ко мне, обличитель ложной мудрости, которая состоит лишь в словесах и прельщает сладкими речами, а выше этого подняться не может и не хочет! Ты преуспел в добродетели - как в созерцательной, так и в деятельной, ибо философствуешь по-нашему в чуждом для нас облике, а может быть, и не в чуждом, поскольку длинные волосы назореев и освящение головы, которой не касается расческа, суть как бы закон для жертвенников; и поскольку светоносны и блистательны ангелы, когда их изображают в телесном виде, что, как думаю, символизирует их чистоту.14 Приди ко мне, философ, мудрец... и собака15 не по бесстыдству, но по дерзновению, не по прожорливости, но по умеренности, не потому, что лаешь, но потому, что охраняешь доброе, бодрствуешь в заботе о душах, ласкаясь ко всем, которые близки тебе в добродетели, и лаешь на всех чужих. Приди ко мне, встань рядом с жертвенником, с этим таинственным Престолом и со мной, ведущим через все это к обожению: сюда приводит тебя словесность и образ жизни и очищение через страдания. Приди, я увенчаю тебя нашими венцами и провозглашу громким голосом..!16 Так высоко оценил Григорий Максима-Ирона. Он приблизил его к себе, поселил у себя в доме и делил с ним трапезу, во время которой епископ и философ вели продолжительные беседы.17 Однако за спиной у Григория Максим вел переговоры с Петром Александрийским, который прежде в письменной форме признал Григория епископом Константинополя, но потом, видимо, под влиянием Максима, изменил свое отношение к нему.18 Поскольку Григорий не был официально утвержденным епископом столицы, а лишь по приглашению группы верующих нес там свое служение, кафедра формально оставалась свободной, и Петр решил рукоположить на нее Максима. Последний, со своей стороны, собрал вокруг себя некоторое количество сторонников среди столичного клира, а также прибывших в Константинополь египетских епископов, клириков и мирян. Аммон, Апаммон, Арпократ, Стипп, Родон, Анувис, Ерманувис - египетские боги, обезьяноподобные и собаковидные демоны,- так нелестно отзывался Григорий о пришельцах из Египта.19 Рукоположение Максима было совершено в начале лета 380 г., ночью, в храме Анастасии, когда Григорий лежал дома больной. Церемония еще не закончилась, когда настало утро и город узнал о происшедшем. Негодующие толпы людей собрались к храму и изгнали оттуда египетских епископов, которым ничего не оставалось, кроме как закончить обряд в другом месте. Вспоминая о событиях той ночи, Григорий не скрывает своего отвращения к человеку, который был его ближайшим другом и в одночасье сделался злейшим врагом. Трудно поверить, читая строки, посвященные Максиму в поэме О своей жизни, что речь идет о том самом человеке, которого Григорий совсем недавно так красноречиво восхвалял.20 Даже особенности внешнего облика Максима, которые раньше напоминали Григорию о назореях и ангелах, теперь вызывают у него только презрение и брезгливость: Был у нас в городе некто женоподобный, Египетское привидение, злое до бешенства, Собака, собачонка, уличный прислужник, Арей, безголосое бедствие, китовидное чудовище, Белокурый, черноволосый. Черным Был он с детства, а белый цвет изобретен недавно, Ведь искусство - второй творец. Чаще всего это бывает делом женщин, но иногда и мужчины Золотят волосы и делают философскую завивку. Так и женскую косметику для лица употребляйте, мудрецы!.. Что Максим не принадлежит уже к числу мужчин, Показала его прическа, хотя до того это было скрыто. То удивляет нас в нынешних мудрецах, Что природа и наружность у них двойственны И весьма жалким образом принадлежат обоим полам: Прической они похожи на женщин, а жезлом - на мужчин. Этим он и хвастался, как какая-то городская знаменитость: Плечи его всегда осенялись легкими кудрями, Из волос, словно из пращей, летели силлогизмы, И всю ученость носил он на теле. Он, как слышно, прошел по многим лукавым путям, Но о других его приключениях пусть разузнают другие: Не мое дело заниматься исследованиями, Впрочем, в книгах у градоправителей все это записано. Наконец, утверждается он в этом городе. Здесь ему не хватало привычной для него пищи, Но у него был острый глаз и мудрое чутье, Ибо нельзя не назвать мудрым и этот горький замысел - Низложить с кафедры меня, Который не обладал ею и вообще не быд удостоен титула, А только охранял и примирял народ. Но еще мудрее то, что, будучи искусным в плетении интриг, Он не через посторонних разыгрывает эту драму, Но через меня же самого, Совершенно не привычного к этому и чуждого любой интриге...21 Описывая само рукоположение, Григорий все повествование строит на волосах Максима, продолжая использовать и образ собаки, прилипший к философу еще со времен Похвального Слова: Была ночь, а я лежал больной. Словно хищные волки, Неожиданно появившиеся в загоне для овец.., Они спешат обстричь собаку и возвести ее на кафедру До того, как это станет известно народу, вождям Церкви И мне самому, по меньшей мере собаке этого стада... Настало утро! Клир - потому что клирики жили близко - Воспламеняется, молва быстро переходит От одного к другому. Разгорается Весьма сильный пожар. Сколько стеклось чиновников, Сколько иностранцев и даже незаконнорожденных!22 Не было человека, который не возмутился происходившим тогда, Видя такое вознаграждение за труды. Но к чему продолжать речь Немедленно с гневом удаляются они отсюда, Скорбя о том, что не достигли цели. Но чтобы не пропали начатые злодейства, Доводят до конца и остальную часть своего спектакля. В бедное жилище флейтиста Входят эти почтенные люди, друзья Божии, Имея с собой нескольких самых презренных мирян, И там, остригши злейшую из собак, делают ее пастырем... Свершилось посечение густых кудрей, Без труда уничтожен этот долговременный труд рук, А сам он приобрел одно то, Что обнаружена тайна волос, В которых заключалась вся его сила, Как повествуется это и о судье Сампсоне... Но из собаки превращенный в пастыря снова из пастырей Превращается в собаку - какое бесчестие! Брошеная собака, не носит он больше Красивых волос, но и стадом не владеет, А снова бегает по мясным рынкам за костями. Что же сделаешь со своими прекрасными волосами Снова Будешь тщательно их отращивать Или останешься таким посмешищем, как теперь То и другое постыдно, а между этими двумя крайностями Невозможно найти ничего, кроме петли, чтобы удавиться. Но где положишь или куда пошлешь эти волосы Не на театральную ли сцену, скажи мне, не к девицам ли Но к каким девицам Не к своим ли, коринфским..23 Отвечая на недоумения по поводу того уважения, которое он оказывал Максиму вначале, Григорий признается в своей доверчивости и говорит о том, что был жестоко обманут. Более того, он искренне сожалеет о тех похвальных словах, которые произносил в адрес Максима: Итак, что же Не вчера ли был он в числе твоих друзей Не вчера ли удостаивал ты его самых великих похвал Так, может быть, возразит мне кто-либо из знающих те события, Поставив мне в вину тогдашнюю готовность, С которой уважал я даже худших из собак. Да, я находился в полном неведении, достойном порицания, Обольщен я был, подобно Адаму, зловредным вкушением. Прекрасным по виду было горькое дерево. Обманула меня личина веры, которую видел я на его лице, Обманули и льстивые слова... Но что мне было делать Ответьте, мудрецы! Что иное, думаете вы, сделал бы кто-нибудь из вас самих, Когда церковь находилась в таком стеснении, Что немало для меня значило собирать и солому. Стесненные обстоятельства не дают такой свободы, Какую можно иметь во времена изобилия. Для меня было важно, если и собака ходит на моем дворе И чтит Христа, а не Геракла. Но здесь было нечто и большее: о том изгнании, какому подвергся он за постыдные дела, Уверял он, что потерпел это ради Бога. Он был бичуем, а для меня был победоносцем. Если это тяжкий грех, то знаю, что много раз и во многом Погрешал я подобным образом. Простите же меня, судьи, За это доброе прегрешение. Он был злейшим человеком, а я считал его добрым. Или сказать нечто более смелое Вот отдаю мой не умеющий соображаться со временем и говорливый язык. Кто хочет, пусть немилосердно отсечет его.24 Максиму пришлось с позором удалиться из Константинополя. Он, однако не считал себя окончательно побежденным и отправился в Фессалоники, надеясь добиться утверждения своей хиротонии императором Феодосием. Однако государь встал на сторону Григория, и Максим уехал ни с чем. Вероятно, Максим не ограничился устными выступлениями против Григория, но и писал что-то по его поводу, так как сохранился ответ Григория, выдержанный в таком же оскорбительном и уничижительном тоне: Что это Ты, Максим, смеешь писать Писать смеешь ты Какое бесстыдство! В этом ты превзошел и собак! Всякий смел на все! Вот так времена! Как грибы, вылезают из-под земли Мудрецы, военачальники, благородные, епископы... О невероятные и неслыханные новости! Саул во пророках, Максим среди писателей! Кто же теперь не пророк Кто удержит свою руку У всех есть бумага, даже и у старух есть трость, Чтобы говорить, писать, собирать вокруг себя толпу... Ты пишешь! Но что и против кого, собака Пишешь против человека, которому по природе так же свойственно писать, Как воде - течь, а огню - гореть; Чтобы не сказать, что пишешь против того, кто ничем тебя не обидел, Но наоборот был оскорблен тобою. Какое безумие! Какая невежественная наглость..! Впрочем, не предположить ли, что ты одно имел в виду - А именно, что и оскорбляя, не будешь удостоен слова Только это и кажется мне в тебе мудрым. Ибо кто, находясь в здравом уме, захочет связываться с собакой25 Психологически объяснить неприязнь Григория к Максиму было бы нетрудно: он был слишком глубоко оскорблен, унижен и обесчещен, чтобы быстро забыть о предательстве философа. Если же мы хотим дать объяснение этому феномену с христианской точки зрения, следует, очевидно, сделать различие между прощением врага как человека и его обличением для предостережения других. Воспитанный на Священном Писании, Григорий достаточно хорошо знал о том, что от христианина требуется прощение обидчиков. Тем не менее он решается написать столько оскорбительных слов в адрес Максима и, более того, включить их в корпус своих сочинений.26 Решаясь на то, чтобы увековечить свое отношение к Максиму, Григорий, очевидно, был уверен, что вся эта история послужит назидательным примером потомству и что, читая строки, посвященные Максиму, всякий встанет на сторону Григория и осудит в лице Максима лицемерие, неверность и предательство. Григорий, по-видимому, рассматривал всю свою жизнь как нравственный урок, вернее - как сумму нравственных уроков, из которых читатель может извлечь пользу: именно поэтому он так много писал о своей жизни. Из своих занятий риторикой Григорий хорошо усвоил, что всякий литературный персонаж и всякий совершенный им поступок относится либо к области добродетели, либо к области порока, и может оцениваться либо положительно, либо отрицательно. Именно так, в черно-белых тонах, воспринимала мир античная литература и риторика: так же, по-видимому, воспринимал жизнь Григорий Богослов. Все его герои, как правило, бывают или положительными, или отрицательными: к числу первых относятся Григорий Назианзен-старший и Нонна, Кесарий и Горгония, Киприан Карфагенский и Афанасий Александрийский, Василий Великий и философ Ирон; к числу последних - Юлиан Отступник и Максим-циник. Создавая отрицательный персонаж, Григорий не скупился на краски, так как был уверен, что его рассказ об этом лице будет иметь нравственную значимость для потомства. В заключительной части нашей работы мы будем отдельно говорить о портретах, созданных Григорием Богословом. 1 Ср. PG 37,1071-1072 = 2.363. ^ 2 Ср. Ruether. Gregory, 42. ^ 3 PG 37,1074 = 2.364. ^ 4 PG 37,1075-1076 = 2.364. ^ 5 Письмо 77; ed.Gallay, 66 = 2.463. ^ 6 PG 37,1251 = 2.404. ^ 7 PG 37,1292 = 2.406. ^ 8 Письмо 95; ed.Gallay, 79 = 2.468. ^ 9 PG 37,1306 = 2.112. ^ 10 Сократ. Церк. ист. 5,5; Созомен. Церк. ист. 7,3. ^ 11 Феодорит. Церк. ист. 5,3. ^ 12 PG 37,1076-1079 = 2.364-365. ^ 13 См. Слово 25. О том, что Максим и Ирон - одно и то же лицо, свидетельствует бл. Иероним, который говорит о Слове 25-м следующее: Похвальное Слово Максиму-философу, по возвращении его из ссылки, имя которого в заглавии некоторые несправделиво заменили именем Ирона на том основании, что есть другое сочинение Григория, заключающее в себе порицание этого Максима, как будто нельзя было одного и того же человека в одно время хвалить, а в другое время - порицать (О знам. мужах 117). Подробнее об Ироне-Максиме см у Mossay. SC 284, 120-141. Ср. Hauser-Meury. Prosopographie, 119-121. ^ 14 Максим носил белый философский плащ и длинную шевелюру. ^ 15 Греческое слово киник (циник) созвучно слову kyōn (собака). ^ 16 Сл.25,2,1-24; SC 284,158-160 = 1.358-359. ^ 17 PG 37,1085 = 2.367. ^ 18 Ср. PG 37,1088 = 2.368. ^ 19 PG 37,1087 = 2.368. ^ 20 Впрочем, для профессионального ритора не представляло трудности представить один и тот же предмет сначала в положительном, затем в отрицательном свете: это было одно из классических упражнений на занятиях риторикой. ^ 21 PG 37,1081-1083 = 2.366-367. ^ 22 Т.е. людей сомнительной веры. ^ 23 PG 37,1090-1093 = 2.369-370. Намек на распутный образ жизни, который Максим вел в Коринфе. ^ 24 PG 37,1095-1097 = 2.370-371. ^ 25 PG 37,1339-1344 = 2.267-269. ^ 26 Не приходится сомневаться в том, что Григорий сам внимательно следил за подготовкой всех своих сочинений к публикации - собирал их в книги, отдавал переписчикам, рассылал копии друзьям. ^ БОГОСЛОВСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ГРИГОРИЯ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ. ЕГО ИНТРОНИЗАЦИЯ После истории с Максимом-циником Григорий в очередной раз собрался уходить на покой. Во время богослужения в храме Анастасии он объявил о своем намерении народу, чем вызвал настоящую бурю: все требовали, чтобы он остался, так как в нем видели твердого защитника Православия. Григорий согласился только после того, как услышал крик из толпы: Вместе с собой ты уводишь Троицу. Имя Святой Троицы всегда вызывало особые чувства в сердце Григория: он сразу же пообещал остаться, но только до созыва Вселенского Собора.1 Вскоре он уехал в деревню, чтобы собраться с силами и мыслями. Вернувшись, он произнес Слово 26-е, в котором упомянул о собаках, ставших пастырями, и призвал тех из раскольников, которые не совсем потеряли совесть, покаяться перед Богом и вернуться в церковь.2 Слово 26-е - одно из самых поэтичных в литературном наследии Григория: в нем много автобиографических деталей, проливающих свет на его личность. Григорий, в частности, говорит о том, почему ему необходимо время от времени прерывать свою публичную деятельность и удаляться в уединение: Итак, каковы плоды моей пустыни Хочу я, как хороший купец, отовсюду собирающий прибыль, вынести нечто и вам на продажу. Однажды, когда день уже склонялся к вечеру, прогуливался я наедине с собой вдоль берега моря. Ибо я привык всегда облегчать труды такими передышками; ведь не выдерживает напряжения всегда натянутая тетива, и необходимо немного ослаблять ее на луке, чтобы затем снова натягивать... Так я ходил, и ноги переносили меня, а взор покоился на море... Что же происходило тогда.. При порывах сильного ветра море волновалось и завывало, а волны, как обычно бывает при таком шторме, одни поднимались вдали и постепенно, то возвышаясь, то понижаясь, достигали берега и разбивались, другие же, ударяясь о ближние скалы и сокрушаясь о них, превращались в пену и высоко летящие брызги. Море выбрасывало на берег камешки, водоросли, ракушки и легчайших устриц; и некоторые опять уносило с отливом волны. Но твердо и неподвижно стояли они (скалы), как будто ничто не беспокоило их, кроме того, что ударялись о них волны. Из этого сумел я извлечь нечто полезное для философии... Не море ли, сказал я, жизнь наша и все человеческое; а ветры - не постигающие ли нас искушения и все неожиданное.. Что же касается искушаемых, то одни, подумалось мне, как легчайшие и бездыханные уносятся (волнами) и ничуть не противостоят напастям... Другие же суть камни, достойные того Камня, на Котором мы утверждены и Которому служим - это все те, кто, руководствуясь философским разумом и возвышаясь над ничтожеством толпы, все переносят с твердостью и непоколебимостью...3 Под влиянием размышлений на лоне природы Григорий пришел к мысли о необходимости переносить скорби по-философски: вот для чего нужны ему часы уединения. Это типичный для риторики прием выведения нравственного урока из пейзажной зарисовки; впрочем, несмотря на всю свою тривиальность, образ житейского моря, написанный Григорием, пленяет своей поэтичностью. В 26-м Слове Григорий жалуется на предательство друзей и одиночество. Он, однако, готов простить раскольников и воссоединиться с ними. Мы видим из его слов, что в нем нет ненависти к Максиму и его сторонникам - лишь глубокая скорбь пастыря, лишившегося части своих овец, и учителя, преданного учениками: Из друзей моих и ближних одни напротив меня, приблизившись, встали, а другие, наиболее человеколюбивые, вдалеке от меня встали,4 и в ту ночь все соблазнились.5 Едва и Петр не отрекся от меня, а может быть, и не плачет горько, чтобы уврачевать грех.6 И явно, что только я один смел и исполнен дерзновения; я один благонадежен среди страха; один вынослив и, восхваляемый всенародно, но презираемый наедине, известен всему Востоку и Западу тем, что против меня идет война. Если ополчится на меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться на Него.7 Настолько не считаю страшным то, что происходило, что даже, забывая о себе, оплакиваю опечаливших меня. Некогда члены Христовы, члены для меня драгоценные, ныне же оскверненные, члены этого стада, которое вы едва не предали прежде, чем оно было собрано воедино, как рассеялись вы и других рассеяли.. Как воздвигли жертвенник против жертвенника.. Как разделением своим вы и себя подвергли смерти, и нас - страданиям.. Какое лекарство найду для исцеления Как соберу рассеянное Какими слезами, какими словами, какими молитвами исцелю сокрушенное Один лишь остается способ. Троица Святая..! Ты восстанови для нас снова тех, кто настолько удалился от нас, чтобы самим разделением были научены они единомыслию; а нам за здешние труды воздай небесными и мирными благами, из которых первое и величайшее есть - озариться Тобою совершеннее и чище...8 Два других Слова, относящихся к этому периоду, тоже автобиографичны: речь идет о Словах 33-м и 36-м. В первом из них Григорий перечисляет обвинения, выдвигавшиеся в его адрес. Говорили, в частности, что он рукоположен епископом в пустое, скучное и малолюдное селение, а не в столицу;9 что у него потертая одежда, невзрачное лицо, лысина, что он говорит с каппадокийским акцентом, что он малообщителен и старомоден,10 что он - провинциал и чужеземец.11 В Слове 36-м, отвечая на те же обвинения, Григорий рисует собственный портрет, за который его можно было бы обвинить в нескромности, если бы в его словах не было столько искренности и готовности ответить за себя перед Богом: ...Ничто не вызывает у вас такого уважения ко мне, как то, что я не дерзок, не нагл, не театрален и не напыщен, но уступчив, умерен, необщителен даже в обществе и склонен к одиночеству; короче сказать, я - философ, но все это не приобретено мною искусственно и с расчетом, а хранится просто и духовно. Ибо не для того скрываюсь, чтобы меня искали и чтобы удостоили большей чести.., но чтобы своим безмолвием показать, что избегаю председательства и не стремлюсь к таким почестям... Ведь если бы я с какими-либо человеческими и ничтожными мыслями или с желанием получить эту кафедру предстал вначале перед вами.., то мне было бы стыдно неба и земли, стыдно и этой кафедры и этого собрания.., стыдно было бы моих подвигов и трудов, и этой власяной одежды, и пустыни, и уединения, к которым я привык, и этого простого образа жизни и дешевой трапезы, мало отличающейся от трапезы птиц... Но,- говорят,- не таким кажешься ты многим. Да какая разница мне, для которого быть12 - важнее всего, лучше же сказать - составляет все... Не таким кажусь многим Зато Богу кажусь таким, и не кажусь, а весь открыт перед Тем, Кто знает все прежде рождения людей13... Человек смотрит на лицо, а Бог - на сердце.14
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   37