Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


И. Вольская в мире книг Бунина Москва,2008 г Аннотация Великие писатели всегда воплощали в книгах




страница1/9
Дата24.06.2017
Размер1.36 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9
И. Вольская

В мире книг Бунина

Москва,2008 г

Аннотация

Великие писатели всегда воплощали в книгах свое понимание нравственных основ жизни, а также условий, способствующих или препятствующих воплощению этих основ.

Здесь дается очень краткий пересказ произведений Бунина, а также лучшие подлинные отрывки и них. Тут же мысли по поводу главной сути изображаемых классиком картин и персонажей. Мир его книг показан в связи с нынешней нашей жизнью, ее основами и ее проблемами.

Каждая такая книжка — лишь небольшой отдельный шаг на пути к более близкому знакомству с определенным великим писателем. Серия таких книжек помогла бы русским классикам активнее воздействовать на современное массовое сознание и способствовала бы внедрению в него нравственных ориентиров. Это означает постепенное совершенствование человека и человеческих отношений.

Платон, древнегреческий философ, был прав: «Никакая организация не может быть лучше, чем качества людей, ее составляющих». Без нравственного совершенствования людей не помогут никакие политические и экономические реформы. Массовое исполнение заповедей сделало бы всеобщую жизнь светлей и счастливей.


Иван Алексеевич Бунин родился в 1870 г. в Воронеже, происходил из старинного дворянского рода, постепенно обедневшего. Отец, Алексей Николаевич, участник Севастопольской обороны, был по натуре весел, добр и даже при крепостном праве никого не наказывал. Он часто уезжал в тамбовское имение, увлекался охотой, легко и весело транжирил деньги.

Мать, Людмила Алексеевна (в девичестве Чубарова), кроткая, многострадальная, всю жизнь отдала семье. Увы, из девяти ее детей пятеро умерли.

После отмены крепостного права наступило «всеобщее дворянское оскудение». В 1874 г. семья переехала в свое последнее поместье — на крошечный хуторок Бутырки Орловской губернии, затерянный в глуши, в полевом и лесном раздолье. Здесь прошло детство Бунина, и здесь научился он любить родную природу, понимать ее красоту. «Я помню себя еще маленьким мальчиком, когда я услыхал песенку жаворонка. Это было весеннею зарею, когда в небе одна за другою гасли серебряные звезды... Тихо стало на земле и на небе, затихла природа в ожидании дня». Когда запел жаворонок, «на эту песнь отозвалась моя чуткая детская душа, непонятная тихая грусть овладела мною... покатились слезы».

У него было три брата. Юлий был старше на 13 лет и оказал на него сильное воздействие, стал в сущности его учителем. Это был человек революционных убеждений, народоволец, сидевший в тюрьме и к 1886 г. вернувшийся под надзор полиции, без права выезда в течение 3-х лет. Окончив гимназию и университет, он хорошо знал мировую литературу, приобщил и брата к чтению, старался развивать его способности, противостоял воспитанию в нем сословной спеси. Другой брат, Евгений, женился на крестьянке и самоотверженно занимался хозяйством. Из него вышел крепкий хозяин, кулак. Он был по-своему незаурядно талантлив, но забросил живопись, которой очень увлекался в юности. Третий брат вел образ жизни дворянского недоросля: увлекался охотой, то и дело влюблялся, был вспыльчивым, необузданным, беззаботным.

Осенью 1881 г. Иван Бунин поступил в первый класс гимназии в Ельце. Жил он у неприветливого мещанина Бякина за 15 рублей в месяц «с харчами». Было тоскливо, скучно в полуказарменной обстановке, и после 4-го класса он ушел из гимназии.


Семья жила теперь в имении Озерки, полученном по наследству, но бедствовала по-прежнему. Бедность заставила Ивана уйти из дома. В 19 лет он отправился странствовать по свету, как сказала мать: «с одним крестом на груди».

Сначала он поехал в Орел, затем в Харьков, где жил старший брат Юлий.

Из Харькова Бунин отправился в Крым. Удалось достать бесплатный билет до Севастополя. Да и денег немножко скопилось, поскольку в Харькове давали иногда небольшую работу в земской управе.

13 апреля 1889 г. он писал родным письмо на террасе гостиницы в Севастополе, в «двух шагах от которой начинается Черное море». В письме так подробно рассказано обо всей поездке! И о том как среди гор — «расстилалось в тумане и сливалось с горизонтом — море! В утренней голубой мгле — оно как-то особенно было величаво и бесконечно». Днем он ездил с рыбаками на парусной лодке к Константиновской крепости, потом в открытое море. «День сегодня был прелестный; волны прозрачные, совершенно изумрудные... Вечером гулял на бульваре, слушал музыку, смотрел на закат солнца, —— выбрал на самом берегу на возвышении скамеечку и одиноко сидел, глядя вдаль, пока совсем не стемнело».

Он кочевал по России, подрабатывая то тут, то там: корректор, статистик, библиотекарь, даже одно время владелец книжной лавки... И постоянно кое-какие зарисовки с натуры, первые, еще несовершенные опыты — рассказы, очерки, стихи...

После Крыма он вернулся домой, лето провел в деревне, иногда ездил в Орел. А потом первое странствие по Малороссии, поездка по Днепру к могиле Тараса Шевченко.

В редакции «Орловского вестника» он познакомился с Варей Пащенко, она была там корректором. Варя Пащенко окончила гимназию, носила пенсне... (потом в письме к брату Юлию он обо всем рассказал).

Однажды ночью в августе они с Варей гуляли вдвоем по темной аллее среди акаций. Он тихонько поцеловал ее руку.

— Да вы уж серьезно не влюблены ли? — спросила она.

— Да что об этом толковать, — сказал я, — впрочем, если на открытость, —— то есть, кажется, да.

— Помолчали.

— А знаете, — говорит, — я тоже, кажется... могу полюбить вас.

— Почему думаете?

— Потому что иногда... я вас ужасно люблю... и не так, как друга; только я еще сама не знаю. Словно весы колеблются. Например, я начинаю ревновать вас... А вы — серьезно это порешили, продумали?

Я не помню, что ответил. У меня сердце замерло. А она вдруг порывисто обняла меня и... уж обычное... я даже не сразу опомнился! Господи! Что это за ночь была!

— Я тебя страшно люблю сейчас, — говорила она, — страшно... Но я еще не уверена. Ты правду говоришь, что часто на то, что ты говоришь вечером, как-то иначе смотришь утром. Но сейчас... Может быть, ввиду этого мне не следовало так поступать, но все равно... Зачем скрываться? Ведь сейчас, когда я тебе говорю про свою любовь, когда целую тебя, я делаю все это страшно искренне...

На другой день она действительно просила меня «забыть эту ночь». Вечером у нас произошел разговор. Я попросил ее объяснить мне, почему у нее такое противоречие. Говорит, что сама не знает, что сама не рада. Расплакалась даже. Я ушел, как бешеный. На заре она опять начала целовать и говорить, что она бы страшно желала, чтобы у нее было равное чувство ко мне. Я верхом провожал ее до Ельца. На прощанье она попросила меня возвратить ее карточку.

— Хорошо, — сказал я и заскакал, как бешеный. Я приехал в орловскую гостиницу совсем не помня себя. Нервы, что ли, только я рыдал в номере, как собака, и настрочил ей предикое письмо... Помню только, что умолял хоть минутами любить, а месяцами ненавидеть. Письмо сейчас же отослал и прилег на диван... голова горит, мысли путаются, руки холодные — просто смерть. Вдруг стук — письмо!.. «Да пойми же, что весы не остановились, ведь я же тебе сказала. Я не хочу, я пока, видимо, не люблю тебя так, как тебе бы хотелось, но, может быть, со временем я и полюблю тебя... Со временем, может быть, и я сумею оценить тебя вполне. Надейся... Пока же я тебя очень люблю, но не так, как тебе нужно, так, как я бы хотела. Будь покойнее».

Он пишет брату Юлию: «До сих пор не определилось ничего. И несмотря на то, что чувство у меня по-прежнему страшно сильно, я хочу все это послать к... если только вынесу. Просто измучился». Любовь прошла, но воспоминания об этом чувстве остались, и они ожили много лет спустя в повести «Митина любовь» и романе «Жизнь Арсеньева».

К этому добавлялась беспросветная бедность Бунина. В 1830 г. земля в Озерках была продана, и родители часто сидели «совершенно без хлеба». Отец Вари Пащенко, врач, не видел для дочери перспектив с молодым человеком «без средств, без образования, без будущего». Потом Варя Пащенко оставила Бунина, вышла замуж за другого.

Вряд ли Бунину тогда казался идеальным существующий социальный строй, о котором он так тепло будет вспоминать при большевиках.
О, как мучила его бедность! Лет через шесть, уже издав две книги, он просил брата Юлия прислать хотя бы рубля два. «Я тут околел с голоду и ничего не могу писать».

Случайные заработки в редакциях... Случайные мимолетные знакомства, даже иногда недолгая влюбленность...

В редакции «Нового слова» он познакомился с молодой писательницей Екатериной Лопатиной, писавшей под псевдонимом «К. Ельцова». Было что-то вроде влюбленности. Однажды он вдруг сказал: «Выходите за меня замуж...» Но она в ответ расхохоталась. А через два месяца он поехал в Одессу и там вдруг женился. Он часто бывал в доме редактора «Одесских новостей», грека Н. А. Цак­ни. Дочь редактора Аня, 20-летняя восточная красавица, была окружена поклонниками. В доме было шумно, весело, собирались музыканты, певцы, разучивали целые оперы. Бунин как-то внезапно увлекся, гулял с ней у моря, читал ей стихи. И вот уже венчание в начале осени. Они вскоре поехали в Москву и Петербург. В Москве были на открытии Художественного театра — на представлении «Царя Федора Иоанновича»; в Петербурге попали на «Чайку» Чехова.

Но вскоре Ивану Алексеевичу надоела царившая в доме суета. Репетиции, оперы, многолюдье, шум. Хотелось покоя, уединения — необходимых условий для литературной работы. Любовь прошла, да ее, видимо, и не было. И хотя у них родился мальчик, они затем расстались. Коля умер, едва достигнув 5 лет. Бунин всю жизнь хранил маленькую фотографию сына.

Новая любовь появилась в 1906 г. в Москве — Вера Николаевна Муромцева. Отец ее был членом городской управы, дядя — председателем Московской Думы. Познакомился с ней Бунин в гостях у известного писателя Бориса Зайцева. Вера Николаевна была красива, образованна (окончила Высшие женские курсы), владела несколькими иностранными языками, хорошо знала театр, музыку. И при этом была почти на 10 лет моложе. Тут, видимо, не было безумной влюбленности, но она сумела глубоко его понять, заботилась о нем, стала подлинным другом. Их окружала близкая ему московская литературная среда, где он подружился с Куприным, Леонидом Андреевым, Горьким, с известными редакторами, издателями. В следующем году она стала его невенчаной женой, и весной они совершили путешествие на Ближний Восток.

На развод Аня Цакни не согласилась, и он не мог жениться на Муромцевой. Но они прожили вместе долгую жизнь, 46 с половиной лет и венчались много лет спустя в 1922 году. А тогда, в апреле 1907-го, — отправились в свое первое путешествие, которое назвали свадебным. Перед поездкой он перечитывал Библию и Коран, взял с собой книгу Саади. Саади — любимый персидский поэт, всю жизнь стремившийся обозреть красоту мира. «Родившись, употребил он 30 лет на приобретение познаний, 30 на странствования и 30 на размышления, созерцание и творчество». Вот так он распорядился жизнью».

О, сколько незабываемых впечатлений дала эта по­езд­ка! Одесса, Константинополь, Мраморное море, Дарданеллы, Греция, Афины. Затем после Греции — Африка, Александрия, Египет, Иудея, Иерусалим, Хеврон, Вифлеем. Из Иерусалима через Аффу они морем отправились в Ливан и Сирию, в Бейрут, Дамаск. Двое суток провели на сказочном Тиверладском озере, через Хайфу отправились обратно в Египет, в Каир, видели Нил, пирамиды. Бунин был счастлив, говорил, что всякое путешествие меняет человека, и однажды вдруг неожиданно объявил: «А мое дело пропало — писать я больше, «вероятно, не буду... Но почему?» И он объяснил, что «поэт не должен быть счастливым, должен жить один, и чем лучше ему, тем хуже для писания.

— Чем лучше ты будешь, — объяснил он Вере Николаевне, — тем хуже...

— Я в таком случае постараюсь быть как можно хуже, — сказала я смеясь, а у самой сердце сжалось от боли». Тем не менее Бунин, вернувшись, непрерывно работал. В 1903 г. он получил Пушкинскую премию за книгу стихов «Листопад» и перевод с английского «Песни о Гайавате». В 1909 г. он получил вторую Пушкинскую премию за стихи и переводы и одновременно был избран почетным академиком. Позади осталась нищая юность, теперь его часто издавали, читали, знали.

Еще весной 1899 г. Бунин жил в Ялте, постоянно общался с Чеховым, познакомился с Горьким. А в январе 1910 г. Художественный театр отмечал 50-летие со дня рождения А. П. Чехова. В. И. Немирович-Данченко попросил Бунина выступить с воспоминаниями о Чехове: «Немного. Минут 15–20».

Выступление вызвало всеобщий восторг: читая свои разговоры с Антоном Павловичем, Бунин «его слова передавал его голосом, его интонациями! На семью (да и на всю публику) это произвело потрясающее впечатление: мать и сестра плакали. Через несколько дней к Бунину явились Станиславский и Немирович-Данченко и пригласили его актером в Художественный театр. У него было, видимо, незаурядное актерское дарование, кроме литературного. Столь разные дарования так редки. Или просто он с необыкновенной писательской чуткостью ощущал все оттенки речи того, с кем говорил?»

Затем было еще много приглашений и встреч, в частности, обед у Ольги Леонардовны Книппер. И в феврале 1910 г. 30-летний юбилей «Русской мысли». Банкет, вы­ступ­ле­ния известных литераторов, Бунина в том числе. Много было всяческой суеты.


Бунин жил, чтобы писать. Не всегда это получалось. И подчас его охватывали сожаления, сомнения. Но все-таки он хотел и славы, похвал, даже посмертной памяти. Однако всегда содрогался от мысли о том, что будут после смерти сохнуть на полках библиотек его книги, от представления о бюсте на могиле... или в каком-нибудь городском сквере... Ниже две даты: год рождения, год смерти, с чертой между ними, и вот эта-то черта, ровно ничего не говорящая, и есть вся никому не ведомая жизнь «такого-то»...
Несмотря на светскую суету, он увлеченно работал над «Деревней». Наконец первая часть «Деревни» напечатана. И вскоре подготовлены заграничные паспорта для нового путешествия.

Вена, Милан, Генуя, Ницца. Затем поездка на Капри к Максиму Горькому.

«Деревню» Бунин закончил через год. Говорили, что это «жестокая, злая, свирепая повесть». Ее герой, Тихон Красов — новый тип хозяина из бывших крепостных. Жизнь в этой деревне унылая, грязная. Горький говорил, что так о деревне еще не писали: это «скрытый, заглушенный стон о родной земле», «мучительный страх за нее».

Время было трудное, смутное. Еще в 1906 г. Бунин писал М. П. Чеховой, что крестьяне подожгли в Огневке (у брата Евгения) скотный двор и, «вероятно, запалят еще разок, ибо волнуются у нас мужики и серьезно, в один голос говорят, что ни единому человеку из помещиков не дадут убрать ни клока хлеба». Когда он отправился из столицы в Орловскую губернию к родным, то прихватил с собой револьвер.

У Бунина масса очерков о его путешествиях по разным странам. Однажды он сказал Вере Николаевне, когда они возвращались в Россию на пароходе: «Всякое путешествие очень меняет человека».
В 1915 г. Бунину уже 45 лет. В мире идет война, миллионы гибнут, страдают. Он как-то сказал, беседуя с родственником: «Я писатель, а какое значение имеет мой голос? Совершенно никакого... Миллионы народа они гонят на убой, а мы можем только возмущаться, не больше».

Необычайно суровой... была зима 1916/17 гг. Не было дров, угля, электричества, газа. К хлебным лавкам ночами вытягивались длинные очереди. Шла война. Тяжкая, кровавая, уже, по сути проигранная. 21 февраля царь уехал в Ставку в Могилев, и в этот же день встал Путиловский завод.

Этот год Бунины провели частью в деревне, частью в Москве, бывали и в Петрограде.

Из деревни Глотово в 17-м году Бунин пишет: «Жить в деревне и теперь уже противно. Мужики вполне дети, и премерзкие. Анархия у нас в уезде полная, своеволие, бестолочь, и чисто идиотское непонимание не то что “Лозунгов”, но и простых человеческих слов — изумительное». А чем он там занимался: «Все лето с утра до вечера читаю газеты».

Зиму 1917/18 года он провел в Москве. Все дневниковые записи Ивана Алексеевича об этой зиме вошли потом в его уже в эмиграции написанную книгу «Окаянные дни».

Н. Берберова пишет в книге «Курсив мой»: «Ничего не неизбежно, кроме смерти. И революция не была неизбежна. Двадцатый век научил нас, что нищету и неравенство, эксплуатацию и безработицу преодолевают иначе... Не даровать сверху конституцию надо было, а совместно с оппозицией разработать ее и повернуть туда, где страна могла бы дышать и развиваться; не дворцовый переворот был нужен, а спокойный отказ от всех вообще дворцов и фонтанов...»

Прожив зиму 1917/18 года в Москве, Бунины весной с немалым трудом перебрались в Одессу, ради безопасности, ради тепла, ради продуктов, которые в Первопрестольной все дорожали или исчезали совсем. Однако здесь тоже «не медом и сахаром текла жизнь...», а подчас шли бои.

26 января 1920 г. на пароходе «Спарта» Бунины, покинув Одессу, двинулись на Константинополь. Затем Бел­град, наконец Париж. Они снимают скромную квартирку на улице Оффенбах.

В Париже нелегко сосредоточиться. Вокруг — брожение и кипение эмиграции. Эмиграция эта была весьма неоднородна. Богатые и бедные, знатные и незнатные... Десятки русских издательств выпускали газеты, книги. Бунин напечатал в монархическом «Возрождении» «Окаянные дни» и другие очерки. Выходили новые книги, переиздавали прежние. Были затем периоды, когда не хотелось писать, когда казалось — нечего писать. А потом новый период «запойной работы»; стала создаваться «Жизнь Арсеньева».
Н. Берберова, хорошо знавшая Бунина, утверждала, что он был «абсолютным и закоренелым атеистом» и даже «никогда не задавался вопросами религии». Она пишет, что он был «совершенно земным человеком», «с удивительным чувством языка». Так ли это?

В его прозе, особенно раннего и среднего периодов, не было столь непосредственного обращения к религиозно-философским мотивам, как, например, у Толстого, Достоевского, в какой-то мере у Тургенева и других. Но всегда была устремленность ввысь, к тому непостижимо прекрасному, необъятному, всеобъемлющему, что смутно ощущалось за пределами нашего материального мира. И при этом необыкновенная красота языка, музыка речи, зримая точность изображения!


Среди самых первых Божьих заповедей есть и такая: «Не прелюбодействуй». Бунин ее никогда не стремился исполнять.

Летом они жили в старенькой двухэтажной вилле «Бельведер» над Грасом. Ниже была Ницца, знаменитый курорт. Горы были покрыты лесами, кустарниками. Виллы утопали в садах. Однажды еще в Париже Бунин познакомился с Галиной Кузнецовой, молодым литератором. Теперь они случайно встретились на пляже.

О Бунине пишут, что он был всегда красив, умен, изящен, что у него был «опытный донжуанский взгляд» и с дамами он был очень «уверен в себе, подобно хорошему охотнику».

А как выглядела Галина Кузнецова? Коротко стриженные темные волосы, «кокетливо схваченные спереди широкой лентой», «фиалковые зовущие глаза», «веселый нрав». Ее стихи и рассказы не блистали талантом, но он взял ее в ученицы и уговорил Веру Николаевну позволить ей жить в их доме (не ходить же куда-то к ней давать уроки).

Ему все в ней нравилось. Они вместе гуляли по лесам и паркам. К этому времени Бунин прожил с Верой Николаевной более 20 лет. Он был по характеру «деспотичен, капризен, раздражителен». Кроткая Вера Николаевна хорошо его понимала, во всем помогала, сочувствовала. Теперь она записала в дневнике: «Я вдруг поняла, что не имею права мешать Яну любить, кого он хочет... раз любовь его имеет источник во Боге». (Она всю жизнь называла Ивана Бунина Яном.) И теперь она желала Яну одного: чтобы от новой любви «ему было сладостно на душе...». Она привыкла всегда жить его интересами, его жизнью.

На их вилле пристроилось много народа. Время от времени там жил Н. Рощин, в прошлом капитан Добровольческой армии. Часто бывали и другие. Однажды моряк из Риги Леонид Зуров прислал свою первую книгу и «жаловался, что не может писать»: нет ни средств, ни работы. Его пригласили в Париж, и он так и остался нахлебником у Буниных. Пишут, что Вера Николаевна любила его как сына (или более). А что означает это «более»? Пишут биографии, что в тяжелые годы во Франции, на вилле в Грасе, Бунин «вынужден был сосуществовать со своей законной супругой, любимой им молодой ученицей Галиной Кузнецовой и поклонником жены Леонидом Зуровым». Странная компания. Может быть, у них просто не было возможности разъехаться? Некуда и не на что уехать? Скорее всего так.

Но, несмотря ни на что, Бунин работал самоотверженно.

В 1933 г. шведский король вручил Ивану Алексеевичу Нобелевскую премию. На фотографии среди присутствующих — Вера Николаевна и Галина Кузнецова.

Впоследствии та же Галина причинила ему немало страданий. Она якобы сблизилась с Маргой Степун, своей подругой. Об этом рассказано в книге М. Рощина «Иван Бунин».

«Марга носила мужские костюмы и шляпы, сплетничала об актерах и театре, была из самой гущи парижской актерской богемы. Чопорный и старомодный Иван Алексеевич не сразу мог и сообразить, что она лесбиянка. А уж узнав, был убит, разумеется: не в силах был понять своих чувств, ревности, брезгливости, обиды... Галина вела себя поначалу невинно и скрытно, потом и скрывать было нельзя. Она уходила, возвращалась, жила опять у Буниных, даже с Маргой...» В 42-м году обе уехали навсегда, сначала в Германию, потом в Америку. Но это уже 40-е годы. А 8 ноября 1933 г. Шведская академия присудила Ивану Бунину Нобелевскую премию «за строгий артистический талант, с которым он воссоздал в литературной прозе типичный русский характер».

Бунин тогда писал: «Весь вечер “Бельведер” полон звоном телефона, из которого что-то отдаленно кричат мне какие-то разноязычные люди чуть не из всех столиц Европы, оглашается звонками почтальонов, приносящих все новые и новые приветственные телеграммы чуть не из всех стран мира, — отовсюду, кроме России! — и выдерживает первые натиски посетителей всякого рода, фотографов и журналистов... Посетители, число которых все возрастает, так что лица их все больше сливаются передо мною, со всех сторон жмут мне руки, волнуясь и поспешно говоря одно и то же, фотографы ослепляют меня магнием, чтобы потом разнести по всему свету изображение какого-то бледного безумца, журналисты наперебой засыпают меня допросами...

— Как давно вы из России?

— Эмигрант с начала 20-го года.

— Думаете ли вы теперь туда возвращаться?

— Бог мой, почему же я теперь могу туда возвращаться?

— Правда ли, что вы первый русский писатель, которому присуждена Нобелевская премия за все время ее существования?

— Правда».
Еще так недавно, в 1930 г., он закончил «Жизнь Арсеньева», где высказал «все, что хотел». А затем он метался, недовольный собой. Вот запись в дневнике Веры Николаевны 24 декабря 1932 г.

Бунин страшно взволнован: «Я на грани душевной болезни. Сжег сегодня 17 страниц «Жизни Арсеньева». Я устал. Нужно бы проехаться, а денег нет.

— Поезжай, а там устроимся.

— Я поехал бы в Авиньон и написал бы о Лауре и Петрарке... Но денег нет! Будущее меня страшит. Душа изболелась. Как будем жить?..»


Однажды в парижском кафе он получил записку: «Иван, я здесь, хочешь видеть меня? Толстой».

Об этой встрече рассказано в книге О. Михайлова.

Они встретились, и Толстой сказал: «Можно тебя поцеловать? Не боишься большевиков?» Они вместе уселись за столик. «Страшно рад видеть тебя и спешу тебе сказать: до каких же пор ты будешь тут сидеть, дожидаясь нищей старости? В Москве тебя с колоколами бы встретили! Ты и представить себе не можешь, как тебя любят, как тебя читают в России... Ты и представить себе не можешь, как бы ты жил! Ты знаешь, как я, например, живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня 3 автомобиля... У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету... Ты что же, воображаешь, что тебе на сто лет хватит твоей Нобелевской премии».
А потом война. Все изменилось 5 долгих лет войны Бунины пробыли в Грасе, на вилле «Жаннет», стоявшей на крутом каменистом обрыве.

Там Бунин писал книгу о Льве Толстом, книгу о Чехове и продолжал править свои рассказы. Опять он жил, чтобы писать. Больной, в голоде, в холоде продолжал свое служение литературе и оставался русским писателем! «Освобождение Толстого» — философский труд. Мысли о Боге, о смерти и бессмертии — все, что мучило Бунина много лет, стало содержанием «Освобождения Толстого».

  1   2   3   4   5   6   7   8   9