Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


И нравственная философия




страница22/27
Дата06.07.2018
Размер5.81 Mb.
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   27

Рефрен поэтического финала драмы «Голгофа» -


«Господь не явлен – для пернатых».

Не распят – не явлен. Рефрен зачина сопровождает поэтическое представление существа и сущности, которые ограничены созерцательным бытием и неподвластны коллизиям мифологического мышления, отличающего человека. Образ цапли, пребывающей в «какой-то дивной полудреме», не нарушаемой «рыбьими плясками», соединен с образом седой, серебряной луны - такой же самодостаточной и еще более свободной в сферах небесной пустоты.

Цапля под луной, ныряющий в черный холм воды альбатрос, чуждый суеты орел и пара лебединая в пылу любовного труда – ключевые символы границы, отделяющие напряженный, этически выраженный мир Христа от мира вечного безмолвия, бесконечно расширяющегося вплоть до утраты всякой формы и содержания. Пьеса Йетса не дидактична, а полемична, одна из главных ее задач – воссоздание поэтического диалога двух психологических установок (христианства и не-христианства), но общее сюжетное движение в сторону зоны молчания в «Голгофе» очевидно.

Мотив одиночества Христа усиливается. Его речь полна божественной уверенности в правильности принесенной жертвы, он – Сын Божий, знающий о своей власти, о воскресении и бессмертии, которые принесены людям. Но Христос Йетса говорит сам с собой. Он произносит высокие речи перед теми, кто слышит и хорошо понимает сказанное, но сознательно отвергает эту риторику спасения души и открывающийся в ней образ новой жизни. Здесь нет фарисеев, вдохновленных книжным идеалом национального спасения. Нет наивных учеников, не способных преодолеть малодушие и трусость. Нет Понтия Пилата, чей внезапный просвет мысли и едва появившееся нравственное беспокойство все же уступили римскому характеру философа-бюрократа. В «Голгофе» есть Лазарь, который хочет просто умереть навсегда, уйти без возвращения, раствориться без надежды на воскресение. Здесь есть Иуда: он понял, что Христос стремится завоевать мир тишины и безрелигиозной свободы, оккупировать его и отдать новому Правителю. Есть три Римских Легионера, играющие в кости и «не ждущие подаяний от судьбы».

Все они знают или, по крайней мере, допускают, что Христос есть жизнь и воскресение, что он действительно Сын Божий. Вопрос Христа к трем Легионерам – «А кто вы, что у Бога своего / Не просите любви?» - приобретает в драме универсальное значение. Герои, окружающие крест, вообще ничего не просят. Они лишь хотят, чтобы мир оставался в своем обычном состоянии, чтобы не появился принцип всемирного подчинения, заставляющий человека смотреть вверх, высоко поднимая голову. Лазарь, Иуда и Легионеры охраняют жизнь как горизонтальное, свободное от иерархических связей существование, где жизнь и смерть приходят в свой час, где мифологическое начало не имеет силы. Лазарь желает просто умереть. Иуде не нужен Хозяин с абсолютной властью. Римским Легионерам нравится играть в кости, выигрывая и проигрывая без особой радости и душевной боли.

Иуда в «Голгофе» – герой, которому не нужен Бог. Вместе с тем он – посвященный ученик:



Ты был со мною, видя – каждый день –


Как воскресали мертвые; слепцы

Вновь обретали свет. И все слова,


Что я промолвил, ты познал. Чего же


Не веришь ты, что я – Господь?
Иуда знает, кто Христос. Христос не понимает, почему ученик стал предателем. Иуда, уверовавший сразу, говорит о том, что чудеса ему были не нужны. Он признал в Иисусе Бога с первого взгляда. Причина предательства иная:

Я предал, потому что всемогущим


Ты показался мне.
Христос подтверждает мысль Иуды о всемогуществе Сына, говоря о яром Отце, который мог сокрушить весь мир, если бы услышал шепот Иисуса, просящего об освобождении от страдания. Власть Отца абсолютна, абсолютно и посредничество Христа – «все судьбы в руках его». И здесь Иуда конкретизирует мотивы своего предательства:

Всего лишь помысел об этом – доводил


Меня до исступленья. Словно пес,

Послушный посвисту хозяйскому, я должен

Был исполнять веления твои.

Но вдруг я понял: тот освободится

От плена, ига, кто тебя предаст.

И что теперь иные тайны мира

Тому, кто знает: лишь предавший Бога

Становится сильнее Самого!


Предательство преподносится героем как освобождение от присутствия Божества. Плен, иго – состояние человека, признавшего мир иерархически выстроенным единством, в котором каждое слово, каждая мысль и действие получают этическую оценку, не исчезают в бесконечности, а навечно остаются, определяя дорогу в ад или рай. Однако Йетс не позволяет утвердиться этому буддийскому мотиву освобождения от антропоморфного сознания. Налицо мотив демонический, ведь Иуда не скрывает, что отказ от Бога влечет рождение необыкновенной силы. Тот, кто предал Бога, Богом становится сам.

Мотивы распыления божественности и одновременного утверждения ее в себе самом становится главным ужасом текста, искушением, которое остается до конца не преодоленным. Кто сильнее Бога? Тот, кто растворяется в небытии, кто живет и умирает, не молясь, не обращаясь к Небу. «Иные тайны мира», о которых говорит Иуда, ассоциативно связаны с образом выхода из круга существования – истинного обожествления личности, которая личностью быть перестала, истаяла, исчезла в мироздании. Бог и ничто в речах Иуды сближаются. Говорить и думать об этом – страшно:



А когда


Я размышлял об этом, только цапля –

И кроме – ни одной живой души –

Стояла возле, столь погружена

В саму себя, что сделалось мне страшно.


Как и в пьесе Йетса, так и в романе Лагерквиста речь идет о катастрофе имени, оказавшегося в плену религиозно-мифологической риторики, из которой нет исхода. Лазарь будет вечно воскресать, покидая могильный склеп после четырехдневного пребывания в смерти. Проклятие Иуды перешагнет через все границы. Скитания Агасфера никогда не закончатся. Как Лазарю не удастся умереть, уснуть, так и Иуде не под силу разминуться с серебряниками или деревом, на котором предстоит висеть. Так и Агасферу невозможно сойти с заранее проклятого пути.

Впрочем, Лагерквист не упоминает имя, сохраняя судьбу. Мифологизированный знак Вечного жида уходит в подтекст, не смущая читателя устойчиво негативным звучанием, а судьба становится символом изощренного страдания, которое обретает человек в союзе или борьбе с Божеством. Этот неназванный Агасфер, сохраняя фабульное взаимодействие с первообразом средневековых легенд, больше похож на ветхозаветного Иова, для которого праведность, богоизбранность и страдание стали единым целым.

У Йетса становление образа Иуды связано с переносом сюжетного акцента с факта преступления на мотив предательства, которое оказывается сознательным шагом принципиального противника тоталитарной власти. Правда, не стоит забывать, что в «Голгофе» борец с тоталитаризмом проговаривается о собственном желании стать Богом. У Лагерквиста читательское внимание переключается с преступления на проблему несоразмерности, очевидной неадекватности наказания. Случайное слово и обычный для дороги на гору распятия жест (герой не выразил сочувствия приговоренному к смерти, не позволил прислониться к стене своего дома) приводят к осуждению на вечную жизнь без радости и надежды.

«Однажды, стоя у ворот своего дома, я увидел незнакомого человека, который брел, неся на себе свой крест. В этом не было ничего удивительного, ничего необычного, частенько бывало, что солдаты вели мимо моего дома людей, осужденных на распятие, путь к месту казни проходил по нашей улице. И в самом этом человеке тоже не было ничего особенного, что бросилось бы мне в глаза. Был он бледен и слаб на вид, казался изможденным» [32,11], - рассказывает герой, пришедший к Сивилле спросить о своей судьбе. Речь Сына Божия – слова проклятия: «За то, что ты не дал мне приклонить голову к твоему дому, твоя злосчастная душа не узнает блаженства вовек (…) За то, что ты отказал мне в этом, тебя ожидает казнь ужасней моей: ты никогда не умрешь. Во веки веков будешь ты скитаться в этом мире и никогда не обретешь покоя» [32,12].

Мы уже говорили о ключевых фразах в «Голгофе», которые звучат в зачине и финале, композиционно оформляя поэтическое пространство. Рефрен «Сивиллы» – Кто был близок Божеству, тому непросто умереть или Встреча с Богом радости не сулит. Судьбы обоих главных героев становятся реализацией рефрена. Сивилла – лучшая из жриц Дельфийского оракула – была проклята за любовь к мужчине, за желание личного счастья. Ее собеседник – простой человек, неудачно оказавшийся на пути Господа – был проклят за отсутствие милосердия. Автор подчеркивает: за отсутствие милосердия к преступнику, осужденному официальными властями.

«Конечно, я напрасно не дал ему приклонить голову к моему дому. Но для меня он был не бог, а всего лишь преступник, один из многих, кто проходил мимо, неся свой крест, и кого все сторонились. Сострадание? Человеколюбие? Что ж, может и так. Но я человек не слишком добросердечный и никогда не выдавал себя за такового. Я обыкновенный , самый обыкновенный человек, каких больше всего. В ту пору, когда это случилось, я был счастлив, беззаботен и черств сердцем, каким естественно быть, когда не знаешь жизненных тягот. Быть может, я был дурной человек, однако не хуже других людей» [32,24].



Обыкновенное жестокосердие влечет за собой необычное наказание. Божественное предстает как форма нравственной оценки, отягощающей и без того не простую жизнь человека. Поэтому человек стремится остаться без Бога. Иуда в «Голгофе» и проклятый скиталец в «Сивилле» выбирают бытие, свободное от трансцендентальных дум, от служения сверхчеловеческому имени. Для героя романа Лагерквиста мир людей – это жена и дети, земная любовь, это жизнь и смерть, которая приходит своим чередом, избавляя от невыносимой ответственности, от адских мук бесконечно длящегося существования. Встреча с Богом может наполнить жизнь смыслом, одухотворить каждое мгновение неземной любовью, но приходится быть готовым и к закономерному следствию экзистенциального преображения – к страданиям, одиночеству, погружению в пустоту. Благословение и проклятие у Лагерквиста не особый удел добрых и злых душ, а обязательные понятия религиозной риторики, форма управления не только поведением человека, но и памятью о нем.

«Ты прикован к богу проклятием – как благословением», - говорит Сивилла [32,153]. Лагерквиста интересует психология обреченных на проклятие, их постоянная боль. Серым и безотрадным предстает мир для человека, не узнавшего Христа в шедшем на Голгофу преступнике. Все, что обладало самостоятельным бытием, имело смысл только потому, что существовало, обессмысливается. Остаются лишь формы существования, исчезает его суть. Жена и сын все еще рядом, но духовно их уже нет, как нет более свободной мысли, отдельной от судьбоносной встречи с Сыном Бога. Скоро они исчезнут из жизни героя, а потом и вовсе умрут, подтверждая основательность совершившегося расставания. Один из двух главных героев «Сивиллы» - посторонний, не затерявшийся в вечности и всегда сохраняющий внутренний знак проклятия. Все окружающее для него «припорошено серым пеплом» [32,16], наступившая импотенция еще раз подтверждает, что Бог - как сила и слово - выводит человека за пределы природы, лишает его обычной витальности. Из отца, способного зачинать и править, человек превращается в сына, озабоченного проступком и следующим за ним наказанием. «Лучше бы он вовсе не родился», - одна из кульминационных мыслей героя «Сивиллы», размышляющего о Боге, лишающем счастья [32,30].

Не стоит спешить с определением пьесы Йетса и романа Лагерквиста как антихристианских произведений. Проклятый герой получает большую свободу, выходит из-под однозначного осуждения, и все же авторская позиция значительно сложнее, чем апология Иуды или Агасфера. Крест сохраняет свое значение как центральный символ, оформляющий сюжетное пространство. Свержения или осмеяния креста не происходит, несмотря на то, что Иуда устанавливает его для мести Христу, отяготившему мир новыми обязательствами, а герой «Сивиллы» видит в Сыне Божьем жестокого судью с неограниченной властью, который распинает многих за свое страдание и людское неверие в него.

Крест – центр, особый мифологизирующий знак, живой памятник Богу, обитающему в символе страдания. Этот центр определяет жизнь человека, не только представляет один из возможных вариантов судьбы, но - саму человечность, страдальчески связанную с Богом. Периферия – тишина, молчание, покой, вечный покой, небытие. На периферии нет страданий, нет и самой жизни, а, значит, нет и человечности, которой свойственно мечтать об угасании и упокоении, вновь и вновь возвращаясь к страстному существованию. Крест – это боль, он же сама жизнь, и вечная жизнь страдальца из «Сивиллы» может быть истолкована как метафора пути. Другого пути у человека нет, как бы ни хотелось верить во что-нибудь более легкое.

На периферии сюжетного пространства «Сивиллы» - не только возможность кратковременного счастья, беззаботность сознания, избавленного от агрессивных мифов, но и простое забвение. Если воспринимать творчество Пера Лагерквиста как художественно реализованную модель мира, состоявшуюся авторскую вселенную, то можно убедиться, что нет в ней ничего, кроме постоянного диалога о благословении и проклятии. У шведского писателя вне этой антиномии нет ни сюжета, ни самого мира.

В словах Сивиллы, определяющих развязку романа, присутствует даже метафизическое утешение: «Я вижу по тебе, что ты проклят богом, что все так и есть, как ты говоришь. По тебе заметно, что ты несвободен, что ты прикован к нему и он не думает отпускать тебя от себя. Ты прикован к богу его проклятием точно так же, как был бы прикован, если бы он тебя благословил. Он – твоя судьба. Душа твоя полна богом, жизнь твоя неразъединима с богом благодаря его проклятию. Ты ненавидишь его, ты глумишься над ним и хулишь его. Но все твои негодующие речи только показывают, что ни чего тебе на свете нет дела, кроме как до него, что ты полон лишь им одним. Полон тем, что ты зовешь ненавистью к нему. Но эта-то жгучая ненависть, возможно, и есть твое чувствование бога.

Быть может, придет день, когда он пошлет тебе свое благословение вместо проклятия. Откуда мне это знать! Быть может, придет день, когда ты дашь ему приклонить голову к твоему дому. Быть может, так не будет никогда. Об этом ничего нельзя знать. Но что бы с тобою ни было, судьба твоя будет всегда нераздельна с богом, душа твоя – всегда полна богом.

Ты хочешь, чтобы я заглянула в будущее. Этого я не могу. Но настолько-то я знаю жизнь человеческую и настолько-то могу провидеть грядущий путь людей, чтобы сказать, что им никогда не жить без того проклятия и того благословения, какие несет им бог. Во что бы они не верили, что бы они ни думали и что бы ни делали, судьба их будет всегда нераздельна с богом» [32,153-154].

В пьесе Йетса велико обаяние поэтической тишины, расширяющейся по мере удаления от креста. Сознание тех, для кого Бог не явлен и не распят, свободно от крестных мук. Но жизнь их полна смертью:

1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   27

  • Ты был со мною, видя – каждый день
  • Я предал, потому что всемогущим
  • Всего лишь помысел об этом – доводил
  • А когда