Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


И нравственная философия




страница2/27
Дата06.07.2018
Размер5.81 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27
КАК ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА Евангелие как сюжетно-жанровая система Рассматривая Евангелие как жанр и сюжет, необходимо помнить о первичной сфере его бытования – о Церкви, которая в свое время отделила канон от апокрифа, многие века обладала естественной монополией на истолкование библейских книг и до сих пор сохранила в этом важном деле значительное влияние. Приведем два авторитетных богословских определения, от которых придется отталкиваться, говоря о присутствии литературы внутри священного текста. Архимандрит Никанор пишет в «Библейской энциклопедии»: «Евангелие – слово греческое, значущее: благовестие, т.е. добрую, радостную весть. Евангелия составляют четыре книги евангелистов: Матфея, Марка, Луки и Иоанна. В них благовествуется о Божестве Господа нашего Иисуса Христа, о Его пришествии на землю, о Его житии на земле, о чудесных Его деяниях и спасительном учении, наконец о Его крестной смерти, славном воскресении и вознесении на небо. Называются сии книги Евангелием потому, что для человека не может быть лучшей и более радостной вести, как весть о Божественном Спасителе и о вечном спасении.55 В начале 20 века в России была издана «Толковая Библия» – один из промежуточных итогов развития христианской экзегетики. Вот как здесь пишут о Евангелии: «Выражение «евангелие» в классическом греческом языке употребляется для обозначения : а награды, которая дается вестнику радости, б жертвы, закланной по случаю получения какого-либо доброго известия или праздника, совершенного по тому же поводу и в самой этой доброй вести. В Новом Завете это выражение означает: а добрую весть о том, что Христос совершил примирение людей с Богом и принес нам величайшие блага – главным образом основал на земле царство Божие, б учение Господа Иисуса Христа, проповеданное им Самим и Его апостолами о Нем, как о Царе этого царства, Мессии и Сыне Божием, в все вообще новозаветное, или христианское учение, прежде всего повествование о событиях из жизни Христа, наиболее важных, а потом и изъяснение этих событий, г будучи собственно вестью о том, что Бог совершил для нашего спасения и блага, евангелие в то же время призывает людей к покаянию, вере и изменению своей грешной жизни на лучшую, д наконец, выражение «евангелие» употребляется иногда для обозначения самого процесса проповедания христианского учения».56 Определения из «Библейской энциклопедии» и «Толковой Библии» – характерный образец ортодоксальной риторики. Они свидетельствуют об устойчивом отношении Церкви к своим священным книгам, настаивают на реальности новозаветных событий, на исключительном положении писаний, рассказывающих об Иисусе Христе и его миссии. Делая Евангелие основой календаря, богослужебного цикла и нравственного богословия, христиане прежде всего православные и католики отделяют благую весть от литературы, выводят ее за пределы классифицирующих систем, противопоставляя басням – фантазиям мифотворцев, с любовью изображающих жизнь страстей.57 Как бы не был прекрасен художественный текст, он не приносит главного – не ведет к спасению, не поднимает человека над смертью. То, что сковано жанром и сюжетом, заперто в тесных границах терминов, лишено сакрального значения, представляет мир и обслуживает его интересы. Юстин, авторитетный богослов II века, называл повествования о Христе воспоминаниями. И неслучайно это слово, подчеркивающее субъектность человека и его памяти, не утвердилось, уступив благовестию, в котором сфера значений не только расширена, но и религиозно окрашена, призывая слушателей и читателей возрадоваться совершившемуся спасению. Евангелие – это то, что принес Иисус, то, что он сделал и сказал. Его слово и дело поднимается над речью смиренного повествователя, становится истиной. Содержание в этом случае поощряет забыть о том, что любой текст, будучи человеческим, слишком человеческим, всегда относителен. В новое время об относительности текста не забывают. В эпоху нарастающего постхристианства многие ищут научный контекст для понимания и определения Евангелия как явления творческой жизни, лишенного сверхъестественного статуса. Лессинг назвал евангелистов историографами. В протестантской традиции, положившей начало поискам исторического Иисуса, посвященные ему тексты были названы биографией. Ренан, внимательно следивший за работой немецких богословов и спокойно преодолевший их веру в свой объект изучения, обозначил Евангелие как легендарную биографию. Овербек, рассуждая о стратегической роли Нового Завета, оценил его главные книги как христианскую протолитературу. Бультман, сторонник демифологизации в чтении и интерпретации Библии, писал о соединении эллинистической керигмы о Христе с преданием об истории Иисуса. Ему же принадлежит термин культовые легенды, составляющий оппозицию термину биография, который оставляет Новый Завет в контексте исторической науки. Саггс, находя в Евангелии модификацию античного жанра биографии, недвусмысленно указывал на место библейских текстов в истории литературы.58 Повествование и поучение, биография и проповедь – основные жанровые признаки Евангелия, которые неизменно отражаются в терминологических исканиях. «Каждое Евангелие не только рассказ, но и прежде всего весть, не только жизнеописание Иисуса, но и прежде всего проповедь о Христе», - пишет С.С. Аверинцев и продолжает размышление о сложном жанровом характере Нового Завета: «Евангельские тексты – не только и не столько литература, рассчитанная на одинокое, кабинетное чтение, сколько цикл так называемых перикоп для богослужебно-назидательного рецитирования на общинных собраниях; они с самого начала литургичны, их словесная ткань определена культовым ритмом».59 Бытуя в устной и письменной традициях, рассказывая о жизни Сына Божия и ставя в центр его учительное слово, Евангелие уходит из-под однозначных определений, не поддается традиционной жанровой систематизации. Можно бесконечно долго длить терминологические эксперименты, углубляющие знание о частных элементах повествования о Христе и его проповеди, но вряд ли удастся найти идеальное определение, генетически не связанное с евангельской речью. Эпос, лирика, драма находятся в благовестии в органическом единстве; формы древней словесности пребывают в таком удачном синтезе, что стоит признать за Евангелием самобытную и неповторимую жанровую структуру, не нуждающуюся в ином словесном оформлении. Евангелие – жанр религиозной словесности, представленный четырьмя каноническими текстами, вошедшими в Новый Завет и положившими начало литературной традиции, поздний (трудно не назвать его кризисным) этап которой изучается в этой монографии. Прежде чем перейти к представлению конкретных уровней, на которых текст становится Евангелием, скажем о трех главных проблемах, возникающих при рассмотрении сюжетно-жанровой системы повествования об Иисусе Христе. При допустимой интерпретационной рационализации евангельская фабула образует стройный ряд событий от благовещения до вознесения. Они определяют своеобразный минимум сюжета, позволяющий постоянно сохранять предмет диалога всем лицам, в нем заинтересованным. То, что Иисус Христос родился, крестился, избрал учеников, был судим Пилатом, умер и воскрес, дискуссии не подлежит и является общей платформой – …и основой непрекращающихся споров, которые возникают при переходе от формы события к его сути, от формы проповеди к ее содержанию. Подлинный евангельский сюжет реализуется в слове Христа, в системе, которую выстраивает слушатель-читатель, согласующий заповеди блаженства с обличением фарисеев, призыв к непротивлению и всепрощающей любви с риторическим уничтожением врага и образом грядущих мучений для отступников. Речь Иисуса – метафизический уровень его биографии. Формируя пространство свободного поиска, событие и проповедь требуют от воспринимающего сознания совместной работы, не внешнего заучивания, а личного переселения в текст-сюжет, в котором для убежденного соработника открывается жизнь более реальная, чем жизнь, предшествующая общению с текстом. Произнося слово Евангелие, сразу задумываемся: верно ли использование единственного числа и не лучше ли прибегнуть к форме числа множественного Как весть о спасении Евангелие обладает несомненной целостностью, так как в преодолении последствий грехопадения Бог, Иисус Христос и человек выступают в единстве, которое не подлежит дроблению в версиях. Евангелие – одно, а текстов, без которых оно растворяется в бессловесности, - четыре. Классическое объяснение такой множественности хорошо известно: присутствие в Новом Завете нескольких независимых друг от друга текстов, рассказывающих о пришествии Христа, подтверждает реальность самого события, является экстенсивным способом убеждения и доказательства. Библейская наука утверждает, что синоптические евангелисты не изолированы друг от друга, Матфей и Лука писали в несомненном контакте с «Евангелием от Марка», духовидец Иоанн был относительно самостоятелен. Все это имеет непосредственное отношение к работе с сюжетом и жанром. Лука сообщает о рождении Иоанна Крестителя, остальные об этом событии молчат. Иоанн ничего не знает о Нагорной проповеди, но сообщает о воскресшем Лазаре, неизвестном Матфею, Марку и Луке. Христос синоптиков часто говорит притчами, которые исчезают из речи Христа, услышанного Иоанном. Заповеди блаженства, зафиксированные Матфеем и Лукой, имеют серьезные отличия. Духовная поэма, оставленная Иоанном, заметно отличается от биографии-проповеди, созданной синоптиками. Чтобы убедиться в этом, достаточно сделать сравнительный анализ I главы «Евангелия от Матфея» и I главы «Евангелия от Иоанна». Такие расхождения придают сюжету максимальную подвижность, заставляют читателя не только искать смысловое единство всех евангелистов Христос – Сын Божий и Человеческий, проповедовал очищение души, умер за людей и воскрес, победив смерть, но и лично адаптировать неповторимые сюжетные ходы каждого автора, гарантирующие многогранность, а иногда и неуловимость главного евангельского образа.60 Евангелие претендует на особую роль в жизни человека и в мире текстов, и вместе с тем не является изолированным произведением, самодостаточным словом, замкнутым в своей значимости. Отметим основные формы контекста, которые обеспечивают евангельскому сюжету протяженность и развитие. Сначала необходимо оценить Четвероевангелие как часть Нового Завета, включающего еще 23 текста, написанных в жанрах исторического повествования, апостольского послания и апокалиптического пророчества. Сюжет, обладающий значительной подвижностью и в самом Евангелии, приобретает новые очертания: в «Деяниях апостолов», в «Посланиях» апостола Павла Христос, не теряя исторической реальности образа, становится символом внутренней жизни и внешнего поведения, продолжает земное путешествие в проповеди и видениях учеников, творчески развивающих евангельскую идею. Далее необходимо заметить, что Евангелие вместе с другими произведениями Нового Завета входит в единую Библию, продолжая Ветхий Завет и открываясь в нем как система прообразов и пророчеств. Авель и Исаак, Иосиф и Давид, Иона и Иов выходят за пределы родного контекста и работают на идею протоевангелия, повествующего о Христе задолго до его пришествия. Если в «Откровении Иоанна Богослова» сюжет спешит раскрыться в образе конца истории, то в хроникально-эпических, лиро-дидактических и пророческих текстах Ветхого Завета он стремится вернуться к истокам, открыв в них новозаветный смысл. Связывая начала и концы, евангельский сюжет становится кодом восприятия и прогнозирования истории, желает быть ей самой, требуя от верующей души чтения реальности, открытия в ней тех же лиц и событий, которые обнаруживаются в Евангелии. Итак, сюжетно-жанровая система Евангелия осложнена: а высоким статусом речей Иисуса Христа, создающих внутреннее пространство, и объемным характером евангельской дидактики, возвышающей благодать духовная свобода в деле спасения над законом подчинение юридическому авторитету; б разнотекстовым оформлением истории боговоплощения, взаимодействием синоптиков и евангелиста Иоанна, в котором полемический аспект не менее очевиден, чем аспект контактно-согласительный; в стремлением евангелистов поставить повествование о Христе в центр всей библейской традиции Евангелие – способ адаптации сюжета от «Книги Бытия» до «Откровения Иоанна Богослова» и самого исторического процесса от сотворения мира до воскресения всех мертвых и нисхождения небесного Иерусалима. Теперь можно сделать вывод, помогающий оценить апокриф классический и апокриф стилизованный как закономерную форму постевангельского творчества: в основе сюжетно-жанровой системы Евангелия лежит апофатический принцип61 - принципиальная незаконченность, постоянная центростремительность главного новозаветного текста, обусловленные творческим характером речей Христа, сложным синтезом четырех повествований в пределах единого Евангелия и его претензиями на структурообразующую роль как в словесности, так и в истории. Своеобразие евангельского сюжета – в агрессии, которой подвергается историческое время, обреченное искать себя в Новом Завете и открывать Новый Завет в себе. Психологическая убедительность речи Иисуса Христа, трагическая глубина фабулы, воплощающей судьбу праведника в мире фарисеев, влияет на те события, которые могут быть признаны фантастикой насыщение хлебами, искушение в пустыне, воскрешения и воскресение и распространяет на них понятие возможного и реального. Вместо схемы, системы магических знаков Евангелие предлагает жизнь. Сюжет раскрывается навстречу любому тексту, времени и сознанию. Определим основные уровни сюжетно-жанровой системы Евангелия, с которыми придется работать при изучении стилизованных апокрифов. ПОВЕСТВОВАТЕЛЬ: считает себя историком, передающим информацию о реальном событии, случившемся в недавнем прошлом; рассказывая о жизни главного героя, не скрывает, что является его учеником, зависимым от увиденного и услышанного; призывает читателей пережить текст как боговдохновенное послание и изменить жизнь, став учеником героя и соратником повествователя. ПОВЕСТВОВАНИЕ: биография праведника, представленная в событиях, способных выявить его природу (Бог и человек), судьбу и учение; встреча (диалог( ученика) или оппозиционера) - главная сюжетная ситуация, определяющая развитие действия; страдание за идею, следующие за ним смерть и воскресение – кульминация текста, влияющая на трагический характер жанра. СОБЫТИЕ: фабульный блок «Рождение» (благовещение Елисавете и Марии – рождение Иоанна Крестителя и Иисуса Христа – поклонение пастухов и волхвов – сретение – избиение младенцев в Вифлееме и бегство в Египет – двенадцатилетний Иисус во храме); фабульный блок «Проповедь» (Крещение Иисуса – три искушения в пустыне – Нагорная проповедь - избрание учеников – исцеления и другие чудеса – преображение на горе); фабульный блок «Смерть и воскресение» (вход в Иерусалим – изгнание торгующих из храма – предательство Иуды – Тайная вечеря – молитва в Гефсиманском саду – арест Иисуса – суд у Пилата – распятие – воскресение – явление ученикам – вознесение). ИМЯ: Иисус (”Бог Спаситель”) Христос (”Помазанник”, “Избранник Божий”) в проповедях, диалогах и речах, обращенных к нему, предстает как Сын Человеческий, Сын Божий, Пастырь, Агнец, Хлеб, Царь, Слово; большинство имен образует антиномичные пары (например, Бог – Человек, Пастырь – Агнец), расширяющие границы идеального характера, согласующие силовые, духовные образы с образами кротости и непротивления; совершая метафорический перенос, имя вводит образ Христа в различные контексты (пища – власть – семья), настаивая на художественности как на важном принципе восприятия Евангелия. ГЕРОЙ: личность, соединяющая два возможных мира (божественный и человеческий) и решающая проблемы греха-святости, смерти-бессмертия; учитель-страдалец, не только проповедующий жертвенную жизнь, но и подтверждающий ее значимость личным примером; основатель новой религии, провозглашающий абсолютный характер своего слова и дела. КОНФЛИКТ: Иисус Христос – центр всех евангельских конфликтов, в которых участвуют ученики, народ, фарисеи, Понтий Пилат, Сатана; противостояние Христа с миром (на стороне которого часто выступают непонимающие и трусливые ученики), его молитва в Гефсиманском саду и предсмертный возглас на кресте создают образ одинокого праведника, всеми обреченного на смерть; воскресение Иисуса Христа, земное продолжение его личности в деятельности учеников предстают воплощенным в сюжете катарсисом, соединением Иисуса с Богом и человечеством. УЧИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ: нравственная проповедь, призывающая слушателей к изменению жизни; притчи, использующие житейские ситуации (хозяйственные, торговые, семейные отношения) для постоянного восхождения с бытового уровня на уровень философский; сравнительные беседы, сохраняющие преемственность с ветхозаветной традицией, отменяющие ее устаревшую форму и обличающие мнимых праведников. ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО: моменты жизни главного героя, города и селения, им посещенные, сохраняют историческую конкретность, становясь при этом надвременными и сверхпространственными точками встречи Бога с человеком; текст претендует на соединение прошлого и будущего: божественность героя, его родословная и смысловая связь с ветхозаветными персонажами подводят итоги исторического процесса, проповедь второго пришествия и конца мира сообщает о том, что «времени больше не будет»; возникает священная география и священный календарь: территории деятельности героя (Иерусалим, Вифлеем, Вифания, Голгофа), события, происшедшие с ним во времени (Рождество, Крещение, Преображение, Воскресение), приобретают культовое значение. 1.2. От канона – к апокрифу и литературе: краткий очерк становления евангельского сюжета в мировой словесности В начале своего пути первохристианская община, доверявшая памяти и духовному авторитету непосредственных учеников Иисуса, опиравшаяся на религиозную интуицию тех, кто был его современником, не нуждалась в писаниях, превращавших живое слово в священный текст. Лишь во второй половине I века начался активный процесс риторической фиксации событий жизни и речи Христа. Его история, не теряя духовной сложности и открытости, предстала относительно лаконичным, ограниченным во времени и пространством словом, цепью событий, монологов и диалогов, сюжетно-композиционно оформленных в повествованиях, получивших жанровый знак Евангелие. Со временем Церковь признала, что четыре из них верно представляют Священную историю, становясь каноном (вместе с Деяниями апостолов, Откровением Иоанна Богословом и апостольскими Посланиями), которому предстоит регулировать отношения между миром, рвущимся к многообразию, и христианством, стремящимся спасти духовной центр от той или иной деконструкции.62 Параллельно с новозаветными повествованиями, как и годы спустя после признания двадцати семи текстов завершенным сборником священных книг, создавались евангелия и апокалипсисы, деяния и послания, с не меньшим напряжением и дидактическим воодушевлением излагавшие жизнь Христа, передававшие его речи и поучения апостолов63. Апокрифы, считавшиеся тайными или подложными свидетельствами о событиях, которые постепенно формировали общезначимый сюжет спасения, не были игровым подражанием канону или обязательной борьбой с ним.64 “Евангелие от Фомы” и “Евангелие от Никодима”, написанные в гностических традициях, “Евангелие евреев” и “Евангелие от Петра”, созданные в пределах иудео-христианской общины, свидетельствовали о том, что существует и участвует в борьбе за души образ другого Христа, неизвестного повествователям в Новом Завете. Став официальной религией Римской империи и вступив в эпоху Вселенских соборов, христианство избрало двадцать семь текстов, признанных каноном, для переоформления мира по законам священного сюжета. Евангелие стало пространством реализации, событием, границы которого совпадают с границами всемирной истории. В этом пространстве человек рождается, здесь же он проходит жизненный путь, умирает, чтобы достигнуть вечности и стать в ней одним из героев – спасшимся вместе с Петром, Иоанном и Марией Магдалиной или погибшим с Иудой и фарисеями. Церковь – соборный истолкователь события Боговоплощения, храм – место чтения, понимания и мистериального переживания Евангелия. Быстро был перестроен календарь, отразивший Рождество и Крещение, Преображение и Воскресение как дни особого присутствия Бога в христианском мире и праздничного пребывания верующих внутри священной истории, острой сопричастности всему, что случилось в Новом Завете и повторяется в ежедневной литургической практике. Речи Иисуса Христа, конфликты, в которых он участвовал, образовали внешне подвижную, но внутренне целостную систему, ставшую основой средневекового познания и нравственного становления. По сравнению с неизменным Новым Заветом любое слово о евангельских событиях выглядит апокрифом. Средневековая риторика, бесконечно длящаяся речь о Христе, всегда восоходящая к стихам канонических Евангелий, но часто рискованно входящая в новые контексты, в одних вариантах была признана Священным Преданием, в других – допускалась как творчество веры, духовный поиск человека, стремящегося говорить о главном на доступном ему языке. Для идентификации иных форм истолкования новозаветной истории потребовалось понятие ереси. Так были названы апокрифические повествования, представлявшие мировоззрение ариан, несториан, гностиков, монофизитов и других духовных подпольщиков. Бои с ними шли не только на риторическом фронте. Богословие, экзегетика, аскетические писания, духовная поэзия и жития святых – основные жанры средневековой религиозной словесности, давшие евангельским событиям и речам историческое продолжение. В богословии решались самы важные проблемы онтологии священного сюжета. Афанасий Александрийский, Василий Кесарийский, Григорий Богослов, Григорий Нисский и другие отцы Церкви дали ответы на два основных вопроса IV-V веков: Логос, сошедший с Небес и воплотившийся в человеке, является истинным Сыном Бога, Богом по существу или его высшим творением, родившимся во времени В каком отношении пребывают Бог и человек в Иисусе Христе, Спаситель – это человек, достигший божественного достоинства, или Бог, в котором сгорела несовершенная людская природа Назвав Сына рожденным от Отца и единосущным Ему, определив неслитное и нераздельное соединение двух начал во Христе, православное богословие сумело избежать рационализации Нового Завета, представить его формой реализации истинного Бога, ставшего человеком и не подавившего его свободы. Экзегетика – истолкование книг Ветхого и Нового Заветов. Метод этого важного средневекового жанра, достигшего расцвета в трудах Иоанна Златоуста, - внимательное, объемное прочтение Священного Писания, создание актуального психологического подтекста. Не теряя своей соотнесенности с исторической реальностью, события Библии приобретают символический характер, становятся внутренними событиями, интересными для читателя любой эпохи. Экзегетика имеет выход в проповедь, ее цель – исправление души с помощью евангельских слов и дел, сотворение нового человека, который слушает, читает и преображается. В аскетических писаниях монашествующие авторы разрабатывают принципы спасения на основе учительных речей Иисуса Христа. Прежде всего обсуждаются и расширяются те слова, в которых душа превращается в самостоятельную личность, возвышающуюся над суетным миром страстей. В трудах Исаака Сирина, Иоанна Кассиана, Иоанна Лествичника активно используется один из евангельских методов – проповедь внутренней борьбы, обязательной для человека, стремящегося к спасению. Восемь смертных страстей (чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость) мифологизируют борьбу с самим собой, придают сатане житейский, повседневный облик. Монахи, испытавшие эту борьбу на себе и пишущие на вершине опыта, соединяют психологию с мифом, создают внутренний эпос, где герой-душа, желающая чистоты и положительного бессмертия, побеждает злых демонов – страсти, отрывающие от безгрешного Иисуса Христа. Духовная поэзия и литургическая словесность в целом отвечают практической необходимости каждого христианина молиться Иисусу, просить о помощи его Мать, апостолов и святых, достигших, по убеждению Церкви, спасения и получивших право помогать ныне живущим. В тфорчестве Ефрема Сирина, Романа Сладкопевца, Иоанна Дамаскина и других христианских поэтов многие библейские события становятся мистерией, которая ритуально разыгрывается в храме или происходит в домашней молитве, всегда создавая эффект жизнеподобия, присутствия тех, о ком сообщают Ветхий и Новый Заветы, приближая Христа, Богородицу, святых, представляя их в роли бессмертных собеседников, слушающих обращения христиан и отвечающих на них. Герой текста предстает в духовной поэзии живым лицом, действующим по логике произведения, но свободно выходящим в реальный мир и приходящим в любой дом. В литургической словесности было поэтически закреплено становление образа матери Иисуса как Богородицы. В Новом Завете ее присутствие едва заметно, здесь же она достигает такой высоты, что не уступает Христу по числу обращенных к ней молитв. Исторически воспринятый евангельский сюжет становится теплее, человечнее. Образы Отца и Сына встречаются с образом Матери, женственность начинает играть в сюжете особую роль. Житийная литература – развитие архетипа библейского Спасителя в жанре средневековой биографии, использующей как античные, так и христианские мотивы, воспринимающей их в единстве занимательного и дидактического. В житиях Иисус Христос продолжает свое земное путешствие как религиозно-исторический герой, развивший один из мотивов евангельского прообраза до самостоятельной личности. Иисус постился, отвергал богатство и плотское общение, предлагая взамен жизнь свободной души. Его подвиг повторяют преподобные: Антоний Великий, Макарий Римский, Мария Египетская выявляют монашеский потенциал Нового Завета, переходят из истории в церковную вечность. Христос, будучи Сыном Божиим, пришел на землю, стал человеком из бедной семьи, окружил себя простым народом, страдал и умер на кресте. Подвиг самоуничижения берут на себя юродивые Симеон и Андрей. Они подвергаются осмеянию и поношению, в образах шута и безумца помогают многим нуждающимся в духовном спасении. Христос осмысленно принял страдания, часто говорил о неизбежной смерти, готовил центральное событие нового мира – распятие ради воскресения. В агиографии эта грань образа разрабатывается мучениками, несущими свой крест. Иисус лечит, воскрешает – появляются жития врачей-бессеребренников. Он основывает Церковь, руководит ею – святители сохраняют образ правящего Спасителя. В средние века архетип Спасителя, его слова и дела определяют развитие сюжетно-жанровых систем и в религиозной словесности, и в литературе, стремящейся к относительной свободе от церковного стиля. В героическом эпосе, в рыцарском романе, в поэмах Данте апокриф о скрытом присутствии Иисуса может быть подтекстовой структурой сюжета, подтверждающей, как трудно средневековому человеку обходиться без христианских кодов. 65 Более сложные формы подтекстовой апокрифизации в литературе Ренессанса, особенно в ключевых текстах позднего Возрождения – в “Дон Кихоте” Сервантеса66 и шекпировском “Гамлете”.67 Долгое время христианская культура рассматривала евангельскую историю как необходимое внутреннее событие, способную выявить архетипическую модель спасающей жертвы в самых разных контекстах. Ситуация изменилась в XVI веке. Протестантизм поставил перед собой цель оставить человека с Писанием один на один, убрать все коды восприятия, накопившиеся в христианской риторике. Стали появляться конфессиональные пересказы и театрализации библейских сюжетов, полемически заостренные по отношению к католицизму. В протестантской традиции были созданы драмы Бурнарда Вальдиса (“Притча о блудном сыне”) и Теодора де Беза (“Жертвоприношение Авраама”). Мировоззрение и художественные принципы контрреформации отразились в драме Ганса Залата “Блудный сын” и в эпосе Д. Вида “Христиада”. Несколько большую известность получила поэма Т. Тассо “Семь дней сотворения мира”. XVII век – время наиболее интенсивного освоения библейского сюжета в его конкретных формах. Чем больше европейская культура обосабливалась от средневекового христианства, тем очевиднее приближалось Священное Писание к литературе, становясь предметом художественных экспериментов. Классицизм редко обращался к Библии (среди интересных исключений драмы Опица (“Юдифь”) и Расина (“Гофолия”); самые значительные успехи были достигнуты в культуре барокко, в творчестве нидерландца Гроция, бельгийского драматурга Вондела и английского эпического поэта Мильтона. В трагедиях Гроция (“Адам изгнанный”), Вондела (“Люцифер”, “Адам в изгнании”), в поэме Мильтона (“Потерянный рай”) художественно продолжена сцена грехопадения из второй главы Книги Бытия. Образ первой катастрофы, положившей начало всем бедам и страданиям человечества, вполне соответствовал эстетике барокко, в которой власть тьмы была значительной темой. Лаконичная библейская история, рассказ об Адаме и Еве, обманутых Змеем и наказанных Богом, сохраняет в XVII веке и главных героев, и основные проблемы, но становится художественных феноменом, авторским апокрифом. В своих произведениях Гроций, Вондел, Мильтон – читатели Библии, их драматизация и поэтизация Книги Бытия – личная идея сюжета, творческое истолкование Священного Писания. По Гроцию, грехопадение – это роковая встреча двух добрых, безобидных простецов (Адама и Евы) с сильной личностью (Сатаной), воплотившей в себе обособленные от духа смирения разум и чувство. Удачно чередуя провокационные вопросы и утверждения, Сатана заставляет человека в самом себе обнаружить природу, склонную к падению, и признать слабость божественного начала в своей душе. У Вондела грехопадение – в свой срок начавшаяся райская свадьба, ход которой был нарушен духом низших страстей (Велиалом), заставившим Еву увидеть в себе обиженную Богом невесту. Ей следует украсть не подаренный к бракосочетанию плод и накормить Адама, который вместо свадьбы попадает в семейный скандал и останавливает его ценой личного и всечеловеческого падения. Если у Гроция на первом плане – соблазняющий Сатана, то у Вондела – соблазняющаяся Ева. В поэме Мильтона грехопадение – общение трех романтически настроенных героев (Адама, Евы, Сатаны), следствием которого стало искушение художественно мыслящим мстителем влюбленной пары, ставящей чудо, знание и любовь выше послушания. В рай пребывает не философ (как у Гроция), не страстный негодяй (как у Вондела), а коварный поэт, рисующий перед Евой словесные картины. Основой грехопадения в трагедии Гроция становится агрессивный разум, в трагедии Вондела начало зла – освобожденная страсть, герои Мильтона поддаются поэтическому призыву, раскрепостившему разум и чувство. Художественная профанация теологического образа Троицы и Христа, психологическая детализация библейского сюжета, повышение статуса и расширение образа Сатаны, риторическая свобода авторов и героев, выходящих за пределы канонического стиля, - основные принципы авторских апокрифов в XVII веке. В “Потерянном рае” – в одной из самых рискованных парафраз, принадлежащих перу христианина, они проявились в полной мере. Идейно побеждая и унижая Сатану, вскрывая психологические подтексты зла, английский поэт дает ему эстетическую свободу. Этого оказывается достаточным для внутренней инверсии образной системы.68 Канонический текст, переходя из относительно стабильной сферы религиозной словесности в подвижную сферу свободной литературы, становится спорным сюжетом, меняющим содержание библейских событий. Если Мильтон в “Потерянном рае” стремился дать библейскому сюжету новое художественное пространство для продолжения его священного дела подлинной христианизации мира, то Байрон в мистерии “Каин” от таких высоконравственных замыслов далек.69 Для него литературное обращение к четвертой главе Книги Бытия – способ игры с сакральными образами, возможность взрыва традиционного сознания. Стабильные смыслы, сопровождающие становление Авеля, Каина, Люцифера как героев христианской культуры, исчезают под напором новых речей и оформляющей активности автора, который сохраняет всем известную фабулу (Каин убил Авеля), насыщая ее альтернативным для традиции содержанием. Мистерия Байрона – сложный диалог об онтологии мира, о том, что является первопричиной бытия и его не слишком высокого качества. Бог как разрушитель – главная тема, обсуждаемая героями. Люцифер – учитель, Каин – ученик. В диалогах с Люцифером главный герой, уже знающий смерть как следствие греха родителей и главную проблему всей жизни человека, познает общий для вселенной закон страдания и умирания. Верховный для христианской культуры образ (Бог- Творец – Спаситель) оказывается в пространстве бессловесности. В молитвах Адама, Евы, Авеля слишком много статичного страха, чтобы молчаливый Бог вызвал у читателя симпатию. В речах Каина и Люцифера Тот, кто творит, чтобы рушить, предстает отрицательным Абсолютом, пугающим доверчивого читателя. Он попадает в логически обоснованный мир злого Божества. Читающий романтик не боится, вместе с Люцифером и Каином (независимо от степени сближения с ними) понимая, что необходимо творить внутренний мир, раз мир внешний плох и обманчив. Такое познание счастья не принесет (Каин все равно убьет Авеля, любой человек останется одиноким и смертным), но позволит пережить трагедию с честью.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27