Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


И нравственная философия




страница19/27
Дата06.07.2018
Размер5.81 Mb.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   27

5.2. Литературные вариации классического образа Иуды
Обратимся к текстам, сохраняющим образ Иуды-корыстолюбца. В романе «Мастер и Маргарита», в романе Яна Добрачиньского «Письма Никодима», в рассказе Владимира Волкоффа «Несчастнейший из ангелов» мотив вожделенных денег, так или иначе, присутствует, поддерживая связь образа с евангельским архетипом. В этих произведениях Искариот остается предателем. Благородных целей, полностью свободных от корысти, у него нет.

В романе Булгакова история Иуды присутствует как событие суда над человеком, который так и не успел понять, что погиб в увлечении жизнью-наслаждением, без всякой мысли о милосердии и простой солидарности с другими людьми. Сначала Иуда приговаривается к смерти в беседе Пилата с Афранием. Затем следует сцена ночного убийства, после чего автор еще раз обращается к судьям, констатирующим справедливость свершившегося наказания. Судьба Иуды – эпизод общего Страшного Суда, который вершится в «Мастере и Маргарите», охватывая Иерусалим времени Иисуса, советскую Москву и саму вечную жизнь. Как и в «Божественной Комедии» Данте, здесь согласованы священная история и личные испытания автора, а художественный текст становится реализацией неминуемой справедливости, обещанной Богом. Наказан Искариот - прототип менее известных предателей, получили по заслугам и личные враги писателя, независимо от сохранения (Данте) или утраты (Булгаков) своих реальных имен.

Мировоззренческая позиция Булгакова – свободный теизм, не имеющий конкретного конфессионального выражения. Добрачиньский – католик. Он сохраняет евангельского Христа, сохраняет знаковые моменты новозаветной фабулы. Роман – допустимая форма светской проповеди, особый вид религиозной медитации, присутствующей в жанровой форме эпического текста. Польскому писателю важно сохранить и передать духовный опыт, прожить литературную жизнь в образе Никодима – умного и благородного книжника, которому предстоит пройти дорогой утрат и узнать живую любовь. Это книга о том, как хороший фарисей с современными слабостями становится добрым христианином. Для того чтобы стать христианином, нужно пережить личную встречу с Иисусом. Добрачиньский не желает судить и вершить справедливость, его цель – спастись с интеллигентным, обыденно-трусливым иудеем и помочь спастись другим. В «Письмах Никодима» Иуда – человек, постоянно присутствующий возле спасения, но неизбежно срывающийся в погибель. Экзистенциальный кризис главного героя сопричастен духовному познанию. В круге идей и образов Иуды просветления нет. Здесь слишком велико значение власти, рациональной, иерархически выстроенной организации жизни. Здесь постоянно слышен звон денег, а Мессия представляется победившим вождем, разогнавшим «банду богачей и воров» [18,313]. Иуда Добрачиньского знает, что врага нужно уничтожать. Иисус для него гениальный полководец, лидер наступательного, безжалостного добра, который не воспользовался своими возможностями, не позволил миру заработать на Мессии.

Религиозная основательность автора-христианина заметна и в прозе Волкоффа. Но художественная модель мира здесь иная. Метафизический верх предстает в антропоморфном облике ангельских сил, которые озвучивают божественную волю, пытаются спасти человека и страдают, когда цель не достигнута. В романе Булгакова на Иуду смотрит повествователь (Мастер – романный рассказчик – автор), пристрастно наблюдающий за закономерной гибелью предателя, всю душу вложившего в наслаждение. В романе Добрачиньского об Искариоте повествует тот, у кого нет времени на осуждение других. Попытка спасти себя – в контексте нравственных побед и поражений окружающих людей. Иуда – фоновый герой, явление характера, от которого отрекается Никодим. В «Несчастнейшем из ангелов» рассказ ведет хранитель Искариота, проигравший поединок злому ангелу, стоящему слева, и оплакивающий судьбу своего подопечного.

Предательство Иуды было определено свыше. Добрый ангел-хранитель должен был проиграть. Распятие и воскресение Иисуса – одна сторона божественного плана, другая сторона предполагает падение, гибель Иуды. Судьба героя вызывает сожаление. Есть надежда, что его прощение состоится. Претензий к верховной власти, воспользовавшейся страстями Иуды, у несчастного ангела и автора нет.

Если герой спокойно, без сопротивления укладывается в концептуальную идею, отождествляется с тем или иным нравственным тезисом, вряд ли его образ будет совершенным. Одна из главных проблем евангельской прозы - создание внутренней формы канонического знака, оживление архетипического героя, тяготеющего к иконописной определенности. Имя должно получить свою собственную жизнь, открыться как художественно состоявшееся бытие. Сохранение сюжетных и общеконтекстуальных связей с первоисточником предполагает в стилизованных апокрифах и психологическое расширение образа, его самостоятельное становление.

Евангельское имя, независимо от риторического пространства, рвется к этической определенности. От качества этого прорыва зависит жизнеспособность версии – очередной риторической трансформации Священной истории. Художественная интенсивность образа препятствует центростремительному движению имени, его желанию самоопределиться и четко оформить еще один рассказ о Христе и его окружении. Эстетическая сила образа позволяет автору ставить вопрос о сущности имени, заставляет читателя не доверять знаку. Необходимо, чтобы Иуда стал интересен вне зависимости от интереса к евангельской трагедии, чтобы герой стал другим – совсем не евангельским.

В «Письмах Никодима» художественное пространство, в котором обитает Искариот, окрашено в негативные тона, препятствующие сближению героя с читателем. Он живет в речи Никодима, который вызывает доверие трудным движением к свету и честной оценкой происходящих внешних и внутренних событий. Отношение Никодима к Иуде должно, по замыслу автора, передаться читателю.

Искариот – «мелкий купчик» с отталкивающей внешностью: «маленький, тщедушный, вечно подкашливающий, со скользкими, потными, вертлявыми ручками» [18,40]. Он рядом с Учителем, но его путь – ненависть, месть маленького человека богатым и сильным: «Он ненавидит купцов, которые приложили руку к разорению его лавки, ненавидит саддукеев и левитов, которые раздавили его своим золотом, ненавидит людей влиятельных, богатых и счастливых» [18,54]. В «невзрачной фигурке» – «колоссальные амбиции» [18,55]. Иисус должен помочь исполнению иудиных надежд, но он – полководец, не допустивший решающего штурма, в конце битвы отказавшийся от победы. Иуда считает, что настоящий предатель – Иисус.

Душевные прозрения – под контролем рационального сознания. Хождение Иисуса по воде, спасение от бури вызывает у Иуды поэтический восторг [18,189]. Он готов признать Учителя Мессией, а мир – «солнцем, радостью, поцелуем», но вскоре восторг проходит: «Он не хочет учинить великие перемены», «в нем нет ни капли рассудка», он исчерпал силу на прежних чудесах и начинает повторяться, разъясняя старые агады и притчи [18,194]. Возвышение Петра убеждает Иуду в том, что Иисус и его Церковь идут не туда, куда следует идти ищущим земных побед. Замечания повествователя экспрессивны и оценочно конкретны: Иуда напоминает Никодиму «испуганную крысу» [18,182], скрывающую «вулкан гнева и отчаяния».

Активность Иуды все чаще сопровождается агрессией. Иуда не умеет прощать. В сцене суда над женщиной, взятой в прелюбодеянии, жажда разрушения становится неукротимой [18,236]: герой уверен, что падших надо «отталкивать», а не «хвалить», так как грех не исчезает с покаянием и изменением души [18,243]. Иуда Добрачиньского, не обладая способностью сокрушаться о самом себе, отказывает в этом и другим. В «Письмах Никодима» можно обнаружить иронический мотив саморазоблачения и обличения: тот, кто не мог прощать ближним, сам оказался не прощенным.

Пребывание с Иисусом делает все скрытые страсти видимыми. Иуда злится, осуждает, ревнует, впадает в отчаяние. В комментариях Никодима образ Искариота расширяется, становится знаком стандартной реакции темной души на присутствие святости: «Я начинаю понимать всех тех, у кого, подобно Иуде, верность начинает перерождаться в обиду, в упрек, в обвинение в предательстве… Люди надеялись, что за исцелениями последуют не менее чудесные победы над врагом. Но Учитель вовсе об этом не помышляет. Он не понимает, что значит «враг». Можно подумать, что Пилат и римляне Ему так же дороги, как Его братья» [18,258].

Никодим замечает, что Иуда не выносит тайн [18,258]. Ему нужны чудеса, снова и снова доказывающие земной, материальный характер одержанных побед. Если Иисус открывает пространство главной борьбы в душе, то Искариот, не веря в силу внутренних результатов, нуждается в телесном воплощении всех дидактических метафор. Царство Божие и воскресение, апостольскую власть и наказание грешников Иуда хочет видеть сейчас. Он не готов терпеть, страдать и умирать за веру. Таких людей, по признанию повествователя, немало: «У нас в городе многие начинают рассуждать, как Иуда» [18,258]. «Я начинаю рассуждать, как Иуда», - признается Никодим после смерти своей жены [18,272], помогая понять, что для автора Иуда – искушение искаженным образом Царства, в котором воплощается иерархическая, политизированная модель, сохраняющая многие страсти: праведники торжествуют, правят, владеют и наслаждаются; грешники мучаются, страдают и пребывают в рабстве.

Иуда Добрачиньского – это тот, кто очень хочет, чтобы на три предложения дьявола в пустыне Христос ответил «да». Из камней – хлеб. Вместо веры – чудо. Вместо относительности любого земного правления – нерушимая стабильность божественной власти. Искариоту нужен триумф идеи и создание структуры, которая дала бы возможность достойным вечно пользоваться плодами победы. Таков Иуда в момент входа в Иерусалим: «… тот просто лопался от гордости. Он бегал из стороны в сторону и отдавал приказания: одним велел потесниться, другим, наоборот, подойти ближе; (…) Это был уже не бедняк, таящий свою ненависть под маской смиренной улыбки, но один из высочайших царских придворных» [18,295]. Когда исчезают атрибуты власти и поклонения, Иуда «вновь превращается в невзрачного, кипящего плохо скрываемой яростью человека» [18,300]. Такая человечность в «Письмах Никодима» граничит с животностью. Иуда начинает напоминать повествователю «большого паука, в лапы которого давно не попадалась муха» [18,301].

Иисус в оценке Иуды – тот, кто отказался от силы [18,313]. Кульминация становления образа Искариота – в эмоциональном объяснении своего отречения: «Он рассказывает, что, якобы, Он любит людей! Сказки! Он не понимает, что тебя никто не будет любить, если ты урод, нищий, лохмотник! Ему ведь давали деньги! Только у Него их будто никогда и не было! Я так не могу! – у Иуды срывался голос и стучали зубы. – Не могу! Не могу! Никогда тебе ни вина, ни друзей, ни женщины, которая бы сама … сама… никакого просвета… ничего… - снова и снова истерически повторял он, - я так не могу! Не могу!…» [18,314]. Чтобы заглушить свой страх перед крестом, Иуда бренчит монетами. После этого он исчезает из повествования. Его становление как погибшего героя завершилось.

Детализации психологического состояния героя в рассказе Волкоффа препятствует и лаконичность избранной жаровой формы, и модель мира, в которой происходит согласование человеческой свободы с высшей необходимостью. Здесь человек – тот, кто должен услышать и распознать божественные подсказки. Внутренняя борьба приобретает мифологизированный статус в первых фразах рассказа, в словах ангела-хранителя: «Как только он родился, я встал справа от его колыбели и полюбил его. Тот, другой, встал слева и стал обдумывать его погибель. Мы холодно приветствовали друг друга» [13,213]. Один ангел посылает маленькому Иуде мессианские сны, другой «подогревает в мальчугане непомерную любовь к деньгам» [13,213-214]. С детства Иуда - человек, настойчиво ожидающий прихода Мессии и много думающий о золоте, приносящем власть и авторитет.

Ангел-хранитель, пользуясь мессианскими надеждами, выводит героя из Кариота в Галилею, помогает, по указанию «мессира Рафаила», стать избранным учеником Сына Человеческого. Впечатляет картина апостольского служения будущего предателя: «Я был счастлив видеть, как мой Иуда кладет свои веснушчатые руки на голову детям, как он мягко укоряет грешников, как возвещает благую весть всем вокруг, но в первую очередь беднякам, ибо они больше, чем другие, нуждаются в благих вестях, как он возвращает зрение слепым, ставит на ноги хромых, поднимает прикованных к постели, очищает прокаженных» [13,218]. «Творя свои первые чудеса, Иуда плакал от радости…», - вспоминает ангел. Дальнейшее объяснение постепенного отчуждения героя от Христа заставляет вспомнить образ Иуды у Добрачиньского: «Иуда не то, чтобы не любил Учителя, нет, он просто хотел переделать Его по своей мерке, вложить в Него огонь, которым сам горел. Естественно, он желал Ему только добра, но то было добро в его собственном понимании. Иуда был революционером, а для Революции, которую он собирался развернуть во имя Мессии, этот самый Мессия был, по его мнению, слишком мягок» [13,219].

Но если в «Письмах Никодима» судьба героя подтверждает устойчивый смысл канонического знака Иуда-предатель, то в рассказе «Несчастнейший из ангелов» осуждение Искариота нельзя признать состоявшимся. Личные качества Иуды уходят на второй план. На первом плане оказывается сюжет, который ставит вопросы об истинных причинах мрачной судьбы Искариота, о том, кто управляет миром. На вершине ангельской иерархии – перенесенная в Небеса земная бюрократия, некий спецотдел, которым управляет «мессир Рафаил», сообщающий обеспокоенному ангелу-хранителю, что на этот раз ему надлежит не справиться с заданием и позволить своему подопечному сделать то, что он должен сделать – предать Мессию. В диалоге ангела с архангелом проясняется то, что многих авторов стилизованных апокрифах смущает в Евангелии: предательство Иуды совершенно необходимо для решения божественных задач, а вот Иуде лучше было бы не рождаться, не появляться на свет Божий.

Стиль повествования остается спокойным. Никакого Иова, взывающего о справедливости, в рассказе не появляется. Ангел благополучно проваливает естественное для небесных помощников задание по спасению души и, сам того не желая, выполняет задание Архангела – подвести Иуду сначала к фарисеям, потом – к Иисусу, напоследок – к осине. Вопросы появляются: «Почему Господу понадобилось, чтобы эта душа погибла? Разве не кощунством было бы предположить, что Богу может быть нужна или даже приятна гибель хоть одной души? Или все это время я ошибался относительно Господа Бога? От всего этого я лишь сильнее полюбил моего бедного Иуду и не мог удержаться от того, чтобы не предложить ему еще несколько спасительных соломинок. Однако тем самым я лишь лучше сыграл свою роль: избыток добрых намерений при нулевом результате. Мессир Рафаил знал, что делает» [13,222]. Вопросы появляются, а протест – нет.

Ангелу тьмы, стоящему слева, удается убедить героя в том, что Сын Божий впал в слабость и необходимо создать события, которые заставят его проявить силу и начать Революцию. Иуда сначала предал Иисуса, потом удивился, что помощь с Неба не пришла, потом пошел и повесился, погиб, потому что «попытался подчинить Господа своей воле» [13,234]. Но этот мотив недопустимого своеволия ученика отступает перед мотивом высшей целесообразности события. Иуда предстает перед читателем человеком, лишенным помощи, героем, которого соблазнили Небеса, чтобы исполнилось то, что должно исполниться. Завершается рассказ прощением Иуды, которого, по вере неудачливого ангела, должен спасти Христос: «Но я не теряю надежды. Ибо я твердо верю, что когда Сын Человеческий спустится в ад, первым делом он отыщет там Иуду – раньше самых ужасных преступников, - к нему, к Иуде устремится Он прежде всего, чтобы заключить его в свои объятия, чтобы поддержать, утешить его, чтобы вернуть ему поцелуй, который тот запечатлел на щеке Его там, в Гефсиманском саду» [13,235].

В «Мастере и Маргарите» Иуда, если воспринимать героя как очередную персонифицированную версию предательства, представляет психологическую удаленность от Христа, сознательное нежелание мыслить о духовных предметах, отсутствие интереса к вопросам, которые занимают Иешуа, Пилата или Мастера. Совершив предательство, и не задумываясь о его последствиях, Иуда спешит на любовное свидание в Гефсиманском саду.

Булгаковский Иуда не был учеником Иешуа и познакомился с ним лишь за два дня до предательства. Цель знакомства исключала нравственный интерес и была ограничена рядовым, сугубо практичным делом – заставить нужного человека разговориться, сказать те слова, которые хотят услышать заказчики. Если евангельский прототип – корыстолюбец в контексте темных метафизических стратегий, то в «Мастере и Маргарите» предатель лишен таинственного облика. Ему нужны деньги, он не думает о предательстве, о преступлении. Он молод и очень красив. Он хочет наслаждаться жизнью. Грех и святость, трусость и героизм, суд и наказание – не его категории. В своих действиях этот Иуда похож на ребенка («в голосе Иуды послышались какие-то детские интонации» [7,672]), которому еще не ведомы понятия добра и зла. Понадобились деньги – он готов завладеть ими ценой жизни праведного философа, не размышляя о том, каково умирать распятым на кресте. Понравилась молодая красавица, чужая жена – он должен получить ее ласки. Это затянувшееся детство - состояние обычного греха, пребывание в котором не позволяет посмотреть на себя со стороны, оценить свои действия с позиции другого – страдающего из-за не различения добра и зла.

Избавив от нудного пересказа, Булгаков знакомит читателя с Иудой, пребывающим в заманчивом раю эгоиста. Время действия – праздничная ночь, пасхальные часы, заставляющие вспомнить об исходе из Египта, об освобождении от рабства, о едином Боге, которому под силу совершить чудо возрождения. Место действия – Гефсиманский сад, своей просветленной (светит, правда, луна, а не солнце) красотой напоминающий первозданную землю, не знающую зла. Контекст сюжета – предательство доверившегося Учителя, получение денег за преступление, близкое соблазнение Низы.

Религиозные ассоциации находятся в подтексте, а на первом плане – праздник тела и чувственной души, завершающийся умерщвлением празднующего Иуды, задумавшего страстно отметить еврейскую Пасху и еще неизвестную ему Страстную Пятницу. «Горбоносый красавец» в изящной одежде, окруженный праздничной суетой, «забыв про все на свете», бежит на свидание. Булгаковский Иуда не превращается в апокрифический знак, подчиняющий эстетику идеологической четкости. Пыльная дорога в свете луны, тихое журчание воды, «одуряющий запах ночи», «таинственная тень развесистых громадных маслин». В саду – ни души, «и теперь над Иудой гремели и заливались хоры соловьев» [7,675]. Важно и то, что Иуда не замечает. Герой, захваченный своей любовью, абсолютно свободный как от воспоминаний о предательстве, так и от мыслей о самоубийстве, не видит сопутствующих символов, превращающих обманный чувственный рай в ад заслуженного наказания: «мшистые страшные башни Антония», «римский патруль с факелом», «полуразрушенные ворота масличного имения», «масличный жом с тяжелым каменным колесом».

Умирает Иуда с печатью любви, с именем Низы на устах, так и не успев осознать, за что умирает. Киллеров он принимает за грабителей, надеясь, что, отдав тридцать тетрадрахм, сохранит себе жизнь. «Человек спереди мгновенно выхватил из рук Иуды кошель. И в тот же миг за спиной у Иуды взлетел нож, как молния, и ударил влюбленного под лопатку», - сообщает повествователь, подчеркивая, что в предсмертном сознании героя его собственная гибель промелькнула как смерть влюбленного [7,675]. Имя возлюбленной («Ни… за…»), проговоренное «голосом низким и укоризненным», - последнее слово погибающего героя. Афранию, «присевшему на корточки возле убитого», лицо Иуды показалось «каким-то одухотворенно красивым» [7,676]. Умирает Иуда как любовник, которого предали.
5.3. Иуда в агрессивном сюжете авторского мифа
Отдельно рассмотрим шесть произведений, в которых образ Иуда занимает центральную позицию. Интересно, что в рассказе Андреева «Иуда Искариот», в повести Гедберга «Иуда», в рассказе Борхеса «Три версии предательства Иуды», в романе Казандзакиса «Последнее искушение», в романе Панаса «Евангелие от Иуды», в повести Эрдега «Безымянная могила» мотив сребролюбия, ставшего главной причиной предательства, отсутствует.
5.3.1. Роман Т. Гедберга “Иуда. История одного страдания
В 1886 году 24-летним шведским писателем Тором Гедбергом был написан роман "Иуда. История одного страдания». Произведение не отличается фабульным динамизмом. Воспроизведение действий, составляющих евангельский сюжет, не было задачей шведского писателя. Читатель, как правило, знакомится с отраженными событиями, с психологической реакцией Иуды на происходящее. Причем, речь идет не столько об отражении конкретных событий, сколько о рефлексии героя на сам факт присутствия Иисуса в мире. Отказавшись от художественного пересказа, Гедберг избрал один их самых эффективных путей создания стилизованного апокрифа, - он сделал центром повествования личность Иуды, его кризисное сознание, стремящееся к самоидентификации и преодолению деструктивного комплекса. Основное движение, которое без труда обнаруживает читатель, - это духовное становление героя, его путь от депрессивного, бессознательно-невротического состояния к просвещению и обретению смысла. Вехой на этом пути оказываются предательство и распятие. Пережив их, Иуда преодолевает свой кризис, казавшийся непреодолимым. Он был активным негативистом, готовым всех проклинать. Теперь стал человеком веры, нашедшим свой путь. Герой не раскаялся в том, что вступил в сговор с фарисеями и указал на Христа в Гефсиманском саду. Иуда принял активное участие в смерти Иисуса, но при этом нашел конкретные формы проявления своей любви к Учителю. Он избежал самоубийства, вошел в гармонию с самим собой и, судя по финалу, стал настоящим апостолом с самой трудной миссией.

Гедберг предлагает версию евангельских событий. Но в отличие от многих аналогичных обращений к канону, версия шведского писателя не представляет четкую схему, новый сюжет, который легко запомнить и внести в неофициальный кодекс литературных интерпретаций Евангелия. В повести Эрдега или в романе Панаса, в произведениях Казандзакиса, Грейвза или Берджесса мысль и дело Иуды не остаются для читателя тайной. Все загадки разгаданы, Иуда Искариот – проявленная идея.

Неумение сделать сложное словесно простым отличает Иуду Гедберга и, как нам кажется, является главной проблемой автора, который посвящает произведение поиску внутренней цельности. Читатель может признать роман несовершенным, ведь после первого прочтения недоумение лишь возрастает. Страдания Иуды - перед читателем, его внутренний конфликт очевиден, но совсем не ясны причины и сущность конфликта. Трудно что-то определенное сказать и о том, почему Иуда все же склоняется к предательству Иисуса. Читатель вправе сделать вывод о том, что душевное косноязычие героя - следствие авторской некомпетентности, стремления создать литературный апокриф при отсутствии подлинного апокрифического сюжета, который стал бы запоминающимся явлением в ряде художественных интерпретаций Евангелия.

Возможен другой подход, который представляется нам более верным. Тор Гедберг не готов концептуализировать образ своего Иуды, сделать из него знак идейно ясного предательства, потому что он видит евангельского героя как живого человека, сейчас переживающего свою проблему и свободного от всякой ритуальной, мифологической состоятельности. Незнание и непонимание должны быть оценены в контексте серьезной психологической проблемы. Иуда страдает от самого процесса мышления, от естественной хаотичности работы сознания, от неумения охватить поток мыслей и чувств единым интеллектуально адаптирующим усилием. Это усилие призвано сделать внутренний мир ясным и простым, его цель - захватить мир в знаке, классифицировать бессознательное, терроризирующее душу, и построить модель мира, избавляющую от боли бессистемности. Гедберг, располагающийся на границе традиционного психологизма и зарождающегося панпсихизма (мы расширяем термин, примененный Андреевым к своей драматургии 10-х годов, до общемодернистского понятия), стремится показать в образе Иуды страдания, которые не легко победить, потому что трудно определить. Иуда, каким он пребывает вплоть до распятия Христа, удивляет не мыслями, а состоянием. Человек великого прошлого страдает от несправедливости, как ветхозаветный Иов. У Гедберга человек настоящего измучен отсутствием пластичного контакта с потоком жизни. Не отмечен он беспроблемным пребыванием в действительности, будь то окружающая природа или собственная мысль. Позже это состояние назовут экзистенциальным.

Художественное изображение депрессивного сознания Иуды – одна из главных задач Гедберга. С первых страниц в повествование входят два мотива – слепоты и «жесткого», «язвительного» смеха». Если у матери героя отсутствует физическое зрение, и она должна постоянно прибегать к помощи нервного сына, то сам Иуда страдает от внутренней слепоты, от невозможности видеть мир в его спокойном, сверхчеловеческом существовании. И помощи ждать неоткуда. Проблема Иуды – в том, что его взгляд и слух отравлены больным сознанием, не допускающим чистого контакта с природой или бытом. Иуда – вне быта, вне природы, он пребывает в собственной душе, измученной отсутствием ясности и любви.

Проповедь Иоанна Крестителя, его суровая оценка человека становится для героя знаком общемировой жестокости. Герой видит себя проклятым наряду с последними грешниками, и не может понять, в чем его вина – вина человека, не причастного к мрачным преступлениям. «Я хочу мира!», - кричит Иуда [15,142]. Крик, проходящий через многие главы, воскрешает в памяти образ Иова, типологический контакт с которым очевиден. Но персонаж романа Гедберга – Иов нового времени, начинающий свой протестный путь без очевидных внешних причин. У Иуды не погибали дети, он не терял имущества, проказа не ставила его на грань жизни и смерти. Как следствие этой беспричинности – форма пребывания Иуды в радикальном несогласии с мирозданием. В своих мыслях и речах он не обращается к Богу, как библейский праведник, он находится в истерике, не допускающей личного взаимодействия страдающего субъекта и Божества, молчаливо говорящего в душе страдальца. Иуда – в истерике и вне религии.

Одна из самых навязчивых фобий Иуды – ощущение скованности и несвободы, причем автор достаточно часто дополняет это ощущение предчувствием особой судьбы, которая сделает героя пленником мифа: «Ему сделалось жутко от мрака и тишины. Ему казалось, что он чувствует присутствие чего-то чуждого, чего-то невидимого, неуловимого, какой-то странной, загадочной силы, наполняющей вокруг него пространство. И ему почудилось, что его судьба вовлекается теперь в свой заколдованный круг, связывается для того, чтоб никогда больше не вырваться на свободу. Он почувствовал себя скованным чем-то, чего не мог видеть, не мог понять, что превращалось в ничто, как только он пытался возмутиться против него, но тем не менее постоянно было тут, неотвратимое, неисповедимое» [15,146-147]. «Его охватило бешенство, он сжал кулаки, сам не зная, против чего – против себя самого, против всего на свете» [15,147], - это в данном случае закономерная реакция человека, оказавшегося в нехарактерной для евангельских времен и естественной для нового времени модели мира. Суть этой модели в том, что верх и низ как классические архетипы, отвлекающие от погибели и направляющие к спасению, не действуют. Бог и дьявол уступают место всеобщей призрачности, безрадостной туманности, в которой кто-то и что-то – всего лишь малозначимое указание на бессубъектный характер страданий Иуды.

Иуду обманывает память («Я не могу этого вспомнить», - звучит в романе часто), воображение (герой никак не может восстановить в сознании образ Иисуса), слова («как бледны его слова сравнительно с тем, что он хотел сказать» [15,165]). Успокаивающий сон как компромиссный вариант небытия постоянно увлекает Иуду: «Когда он вторично проснулся, солнце стояло уже высоко на небе. Он пролежал сначала несколько минут с закрытыми глазами и с таким чувством, будто он видел что-то во сне и хочет это вспомнить. Но вспомнить он не мог, и у него явилось желание заснуть опять, чтоб в сонном состоянии к нему вернулись ускользающие грезы…» [15,153]. Но растворить свой «Я» в «блаженном сне» Иуде не удается [15,188].

Природа – «кошмар». Иуда «ненавидит эту природу, пышная красота которой, развернувшаяся теперь во всем великолепии лета, давит ему душу» [15,188]. «Благоухание и теплый аромат воздуха» провоцируют «лихорадочную напряженность» [15,163-164]. «Обнаженные горы» «ограничивают кругозор», и на фоне «красного солнца» в сознании героя появляется образ «темницы», из которой нет выхода [15,159]. Любое состояние природы лишь усиливает депрессию: «И вот среди туманов взошло солнце, громадное и пурпурное, и весь ландшафт предстал в лучезарном, волшебном сиянии; но туманы растаяли, вместе с ними исчезло очарование первой минуты, и при трезвом свете дня кругом оказалась голая и угрюмая пустыня» [15,176].

«Если б я только мог перестать думать, думать и чувствовать!», - восклицает герой [15,202]. «Если б он мог сделаться сребролюцем!», - недостижимая мечта Иуды, которого совсем не беспокоят обыденные страсти. Иуда завидует нищему, свободному от потока сознания, завидует он Петру – образцовому практику религиозной жизни, который сумел поверить, чем сразу решил все свои проблемы.

Общение с Учителем, точнее, восприятие Иисуса Иудой готовят кульминацию. Главный герой романа Гедберга наконец-то сумел сфокусировать свой измученный взгляд и увидел в Иисусе корень страданий. «Я убью только свою мысль – свою собственную мысль, - разве не имею я права на это?», - размышляет Иуда, готовясь к предательству. Иисус оказывается терзающим Мессией: «Эта сила, имя которой ему было неизвестно, которой он не понимал, которой не знал, но близость которой пробудила в нем полный предчувствиями страх, эта самая сила выступила затем перед ним в образе Иисуса и упорной борьбой старалась его завоевать, чтобы сделать своим; она истерзала его сердце, приковала к земле узами, которые не могли порваться; из-за нее томился он тоской, не спал ночами и страдал, она была его безнадежной пыткой. Но теперь это кончилось, теперь он хочет сделаться свободным и снова сделается теперь свободным, потому что он умертвит теперь ее, эту силу, теперь он умертвит ее!» [15,222].

В сюжетной структуре романа Гедберга есть несколько встреч Иуды и Иисуса, которые композиционно скрепляют текст и выделяются не только проблемным сближением двух главных героев, но и авторским стремлением повысить сюжетную динамику, прояснить смысл повествования в диалогах. Наиболее важна первая встреча.

Она происходит в третьей главе первой части. Место действия - пустыня. Евангельский контекст воссоздан и в именах героев, и в сцене трех искушений, которая переживается как видение Иисуса. В первых двух главах Иуда изображен жестоким истериком, оставляющим слепую мать и духовно убегающим от Иоанна Крестителя и его проповеди о безграничном покаянии. Иуда ощущает себя в призрачном пространстве, образующем живое кольцо. Оно сдавливает сознание героя образами загадочной силы. Конфликт с чем-то невидимым и неуловимым, который должен рассматриваться как конфликт внутренний, приобретает почти телесную плотность и предстает противостоянием измученного человека с некой мифологизированной идеей. Дважды прозвучавший протестный крик - Мира хочу я! - конкретизирует образ идеи-личности. Иуда отвергает гнев Господень, который наполняет собой мир, преследует виноватых и невиновных, всех делает людьми, озабоченными спасением, а не мирскими трудами и радостями.

Встреча Иуды с Иисусом отмечена снижением внутреннего напряжения главного героя, образом его первого успокоения, вызванного близостью Незнакомца, обещающего не проклинать, то есть, не делать того, чем отличается суровый Иоанн. Тор Гедберг, предпочитающий смысловую неоднозначность мысли и жеста, подчеркивает компромиссный характер первого контакта. Иуда теряет категоричность своей негативной речи, Иисус не приобретает образ Мессии, знающего о ясных путях спасения.

Мысль, выражавшая себя в предыдущих главах в резких выпадах (проклятие проклинающих!), приобретает внутреннее пространство сомнения и спокойной неопределенности. Иисус, услышав незнакомый голос, "делает движение как бы для того, чтоб подняться, но снова опускается на прежнее место". Собираясь сообщить свое имя, Иисус собирается встать, но передумывает. Иуда поворачивается, чтобы уйти, но Иисус останавливает его. Гедберг, не ограничивая эту сцену авторским комментарием, показывает взаимный интерес, сразу же приобретающий многозначительность, и пробуждение первой любви: "Дрожь пробежала по телу Иуды. Он с удивлением взглянул на Иисуса и затем безмолвно потупил взор. Иисус улыбнулся, снял с его плеча руку и стал ходить взад и вперед, между тем как Иуда следил за Ним робким, удивленным взглядом" [15,148]. Внешняя сила, образ которой не покинет роман, меняет свой знак. Эта сила столь же неотразима, как и в первых двух главах, но сейчас она "вливает ощущение покоя и мира" [15,149].

Встреча, начавшаяся в пустыне, продолжается в сонном видении. Иуда, спящий рядом, становится его героем. Иисус переживает три искушения, лицо Иуды - персонификация страдающего человечества. К нему апеллирует "высокий темный призрак", призывающий утолить жажду хлеба, могущества, славы. Этому призыву Иисус, вновь увидевший лицо Иуды, противопоставляет любовь. Надо отметить, что три основных участника искушений отмечены общей печалью.

Проснувшись после тревожного и лихорадочного сна, Иуда видит лицо Иисуса, "неизгладимо запечатлевшееся с этой минуты": "Бледное, исхудалое лицо, обрамленное волнистыми черными волосами, ниспадавшими на плечи. Был какой-то своеобразный контраст между могучим лбом, лежащим строго, почти грозно над бровями, и мягкими, кроткими линиями рта, но в удивительно глубоком взоре этот контраст сливался в одно целое поразительной красоты. А теперь на бледных, изнуренных чертах был разлит свет, говоривший о выдержанной борьбе" [15,152]. В антиномическом взаимодействии могучего лба и кротких линий рта, являющем целое поразительной красоты, источник любви Иуды, который, по слову Иисуса, больше не должен ненавидеть, и может придти к Нему, когда почувствует себя призванным. Завершается сцена уходом Иисуса. Иуда, уставший от проклятий, нашел иное отношение человека к человеку и влюбился в Иисуса.

Центральный конфликт в романе Гедберга – встреча и столкновение двух любовных концепций: вполне понятное и закономерное для евангельской прозы противостояние эгоистического чувства, замкнутого в узком пространстве избрания и ревности, и христианского состояния блаженного пребывания в мире, любовного контакта с человеком и природой, не знающее дифференциации и разделения отношений к другому на люблю и ненавижу. Иисус важен для главного героя не своими словами и делами, не назревающим мессианским подвигом, а самим присутствием, целостным явлением невиданного прежде добра, достойного самой пламенной любви: «В сущности, учение было для него ничто; все сосредотачивалось в Личности» [15,172]. Иуда хочет умереть за любимого, но Иисусу нужен живой Иуда – тот, кто способен отказаться от ненависти и довести до конца дело превращения любви частной в любовь всемирную. Для этого необходимо жертвоприношение, крест и искренние покаянные слезы.



Любовь к Иисусу остается одной из главных проблем произведения, но приобретает неожиданный ракурс. В сознании главного героя не происходит превращения Иисуса в масштабный символ всепрощающей любви, вбирающий в себя всех униженных и оскорбленных, которые становятся формой постоянного присутствия Христа в жизни. Если христианская любовь – это путь от сопереживания подвигу Иисуса, от восприятия его судьбы как личной жертвы Богочеловека к воскрешению святого образа в новом отношении к Богу и ближним, то чувство Иуды Гедберга – вариант эротической муки, любовная трагедия, в которой подсознательный эротический план очевиднее плана религиозного:

« – Здравствуй, Иуда! – сказал Он. – Я тебя ждал.

Иуда взглянул на Него расширенными зрачками. Губы его зашевелились, и, двинувшись на один шаг вперед, он едва удержался на ногах. Затем он склонился, схватил руку Иисуса и запечатлел на ней страстный поцелуй.


  • Господь мой, я люблю Тебя!» – прошептал он» [15,171].

На призыв Иисуса отдать веру и любовь делу, Иуда «настойчиво повторяет»: «Нет, Господи! Я Тебя люблю, одного Тебя» [15,179]. «Иуда, ты не веруешь в Меня!», - подводит итог Учитель, когда Иуда отказался следовать следующим словам: «Все это – горы и луга, воздух и деревья, самую траву, которую ты топчешь, - все это ты должен любить, тогда ты и Меня будешь любить, как нужно!» [15,186].162

Итак, Иуда измучен темным, хаотичным мышлением, не способным к положительной концентрации, к спокойному оправданию существования. Измучен герой и своей любовью, приобретающей такой же депрессивный характер. Иисус начинает восприниматься как главный мучитель, лишивший смысла обыденную жизнь и заставивший Иуду искать несбыточного счастья в эфемерных желаниях. Бегство от Учителя, а потом и его убийство рассматриваются героем как возможные пути освобождения. Легко верить в святое, когда оно не смущает сознание четкостью материального воплощения и растекается по миру как неуловимые мысль и чувство. Значительно сложнее быть со святым в одном времени, визуально ощущать его навязчивое присутствие.

«Ибо с какой-то удивительной, неотвратимой яростью неизменно стояла перед ним мысль, что судьба Учителя скоро свершится. Она терзала его и вместе с тем доставляла ему своего рода угрюмую радость. В силу какого-то странного переворота в его настроении, которого он не мог себе объяснить, эта мысль не вызывала в нем больше страха, - он ждал смерти Иисуса как освобождения, как развязки, счастливой или несчастной, это потеряло для него теперь всякое значение; важно было то, что это будет развязка» [15,210].

В литературе 20 века мотив раскрепощения путем преступления, становления абсурдного Иуды как апологии сложного, не подлежащего однозначной этической оценки низа, встречается часто, переходя из произведения в произведение. «Стена» Ж.П. Сартра и «Торжество похорон» Ж. Жене, «Проект революции в Нью-Йорке» А. Роб-Грийе и «Путешествие на край ночи» Л.Ф. Селина, рассказы В. Сорокина и «Муки ада» Акутагавы, романы В. Шарова и «Парфюмер» П. Зюскинда – примеры подтекстового присутствия Иуды как архетипического образа разных этических парадоксов.

В романе Ю. Мисимы «Золотой храм» послушник буддийского монастыря Мидзогути, страдающий заиканьем и болезненным восприятием красоты как парализующей силы, сжигает буддийскую святыню. Храм – эстетический канон юноши, с детства он становится образом прекрасного, ни с чем не сравнимым явлением духовно-телесного совершенства. Но жизнь, какой она предстает в обычном течении, далека от идеальных форм восточной святыни. Грязь и болезни, нищета и смерть, нравственная скверна в самых разных воплощениях создают контекст, в котором чистая красота храма становится насмешкой над реальностью, над грубым, но единственно возможным миром.

Прекрасным Мидзогути способен признать лишь то, что подвержено смерти, что балансирует на пороге гибели. Во время американских бомбежек юноша любуется храмом, который может рухнуть, разрушенный снарядом. Но когда война проходит стороной, идеал превращает душу в рабу, лишает физической силы, обессмысливает жизнь, лишенную святости. Несчастный Мидзогути дважды собирается заняться любовью, но властный образ Золотого храма мгновенно провоцирует импотенцию.

Психопатологический случай в романе Мисимы становится религиозно-философской задачей, обращенной к читателю. Герой сжигает буддийский храм, но автор подсказывает один из путей истолкования преступления: истинный буддизм (о нем в произведении свидетельствует многое, прежде всего, средневековые коаны, обсуждаемые в «Золотом храме») не должен цепляться за красоту этого мира. Герой с ностальгией вспоминает средние века, когда храмы горели часто, не давая человеку шанса возвеличить и обожествить святую постройку. XX век – иное время. Монахи давно погрязли в суетных спорах, в погоне за личным благополучием. От буддизма остались лишь окостеневшие формы, не способные сохранить дух освобождения в нирване. Поджог, совершаемый Мидзогути, скрепляет несколько уровней истолкования. Читатель может прочитать «Золотой храм» как изощренное и витиеватое явление дзэн-буддийской мудрости, в которой нет границ между высоким и низким. Все средства хороши, лишь бы человек был потрясен, а в потрясении своем освобожден от гнета ratio.

Конечно, Гедберг, скончавшийся за семнадцать лет до рождения японского писателя, далек от решения психопатологических задач как задач художественных и философских. Но и в «Иуде» есть вызов, решительно маргинальное истолкование образа Иуды, неизбежно конфронтационное по отношению к Священному Преданию и церковной практике. К главному герою приходит просветление, но лишь после предательства, которое в целостном осмыслении сюжета перестает быть таковым. Предательский поцелуй в Гефсиманском саду – кульминация проясняющей любви. Невиданная доселе близость Учителя и ученика приносит радость обоим. На лице Иисуса, которого уводят воины, появляется «счастливое, поразительно счастливое выражение». Иуда «ничего не сознавал, кроме одного этого, что он поцеловал Иисуса и, следовательно, любит его. Умиротворяющая радость легла целительным покровом на его усталую, истерзанную душу» [15,227].

В романе Гедберга Иуда предстает смертельно запутавшимся человеком, которому удалось создать высокий трагический сюжет и выбраться из суицидального пространства, где он должен был погибнуть. Светлое преступление (именно так обрисована сцена ареста Учителя) становится началом вечной жизни Иисуса, теперь не скованного временем и пространством, и духовного воскресения Иуды, наконец-то сумевшего расширить любовь к Иисусу до всеобъемлющей христианской любви. Есть в романе мысль о том, что такое предательство, соответствующее мессианскому замыслу, есть момент высочайшей близости, а такая смерть не убивает, а, наоборот, увековечивает жизнь, лишая ее опасных случайностей и слишком будничного течения.

Изображение духовного преображения Иуды – развязка романа. «Отчаяние первой минуты сменилось у него изнеможением, среди которого он ничего не помнил, ничего не думал и н6е чувствовал. Но тем не менее он как-то странно сознавал, что внутри него происходит тихая, таинственная работа, что там точно что-то растет, распространяя вокруг отрадное тепло» [15,227]. «Долго лежал он и все только смотрел и смотрел. Но чем дальше он смотрел, тем настойчивее овладевало им чувство, говорившее ему, что позади или за пределами этого есть нечто, чего он не может видеть, но что между тем есть самое существенное, есть то, что он должен найти» [15,228]. «Да, он вспомнил теперь, - взгляд, - взгляд Учителя! Скатилось страшное бремя с его души; он почувствовал, что прошлое теперь искуплено – искуплено этим лобзанием и этим взглядом, и что теперь нечто другое предстоит ему, к другому должен он стремиться: найти то, чего он всюду искал» [15,228]. У креста «в нем совершился переворот. Ужас, которым он был преисполнен, исчез, и снова проникся он уверенностью в том, что все прощено. Раздирающая душу мысль о своей вине, своем бесплодном раскаянии уступила в нем место глубокому, все существо его пронизавшему сочувствию к страданию, человеческому страданию, которое было у него перед глазами; он почувствовал, что должен стоять здесь и страдать вместе с Учителем, пока не наступит для него миг освобождения, почувствовал, что это его право, дорогою ценой купленное, сладостное и в то же время ужасное право. Он не отрывал взора от бледного, дивно просветленного страданием лица, и при каждом трепетании Его, при каждом содрогании истязуемого Тела он и сам страдал всеми муками распятого на Кресте» [15,230-231]. «И счастье в груди его не исчезало, а все росло и росло. Это было чувство единства, покоя, полной, гармоничной жизни. И это единство он и вокруг себя находил повсюду, во всем, что только мог усмотреть его взор, и во всем, что он предугадывал мыслью. Борьба его кончилась; не было больше двух разнородных сил, старавшихся отвоевать его друг у друга; они были лишь две различные формы одной, всеобъемлющей силы, силы, которая таилась и в нем, связывая его с каждым живым творением, уча его все понимать, всему сочувствовать и все любить. Именно это искал он и теперь нашел, - это была любовь, это была цель жизни» [15,233-234]. Иуда становится одиноким апостолом для таких же мучеников мышления, каким недавно был он сам.

1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   27

  • 5.3. Иуда в агрессивном сюжете авторского мифа
  • 5.3.1. Роман Т. Гедберга “Иуда. История одного страдания ”