Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


И нравственная философия




страница11/27
Дата06.07.2018
Размер5.81 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   27

Внутренний образ Внешний образ


чистоты власти
Это очевидное противопоставление позволяет говорить об идейно-художественном протестантизме Лагерквиста, свободного от конфессиональной определенности. Дело в другом. Банальная, на первый взгляд, антитеза не может быть обнаружена в других произведениях шведского писателя. Идея богослужения в душе не отличает ни Агасфера, ни Джованни, ни Сивиллу или Варавву. По крайней мере, там нет внутреннего, потаенного христианства.

Повторяющаяся характеристика Мариамны («Она была из тех, кто непрестанно себя корит») не отличала авторскую концепцию личности.

Итак, Мариамна знает Бога, потому что не ищет его и не собирается размышлять и говорить о нем. Такая интерпретация повести, ее художественного богословия особенно интересна на фоне анализа предшествующих произведений Лагерквиста. Вспомним, что все его герои пребывают в пространстве мифа, они изъяты или сами изъяли себя из обыденности ради познания богочеловеческих отношений. В «Палаче», «Сивилле», в трилогии «Пилигрим» Лагерквист в навязчивой повторяемости основного конфликта создает единый сюжет – трагедию проклятых и избранных, обреченных напряженно искать соотнесения своей судьбы с замыслом Бога, с его мыслью о человеке.

Такой герой есть и в последней повести – царь Ирод. На этот раз богослов особенно несчастен и душевно мертв. Ему не под силу освобождающее предсмертное движение, которое можно увидеть в судьбах Агасфера, Джованни, Товия и даже Вараввы. Они достигают катарсиса (очищающее переживание читателем кульминации пути героя) в успокоении. Агасфер перестал думать о Боге, Христе и проклятии – ему стало намного легче. Он освободился, пусть это спасение и синонимично смерти.



Бог по-настоящему есть, когда его нет. Постмодернистский смысл тезиса стоит признать. Мы еще будем говорить как о типологических, так и о прямых контактах постмодерна с богословским апофазисом, восходящим к трудам (Псевдо)Дионисия Ареопагита. Сейчас же подведем итоги анализа прозы Лагерквиста в контексте изучения художественного богословия: религиозное успокоение, во многом равное познанию и самой жизни, наступает тогда, когда Абсолют перестает быть объектом пристального страдальческого созерцания.

«Мне, как и Мариамне, не нужен храм. Мой храм был тьмою, в которой жил Бог», - писал Лагерквист [29,336]. Образ отягчающего, ревнивого Божества сочетается с образом его отсутствия. В этом отсутствии приближается настоящий покой, и всегда остается противоречие – ядро художественной системы, которое препятствует ее упрощению. Будем помнить, что позиция от человека остается для Лагерквиста главной. Судьба героя – символизация людского удела. Так происходит даже с образом Ирода: «И вот он обречен смерти. Одинокий, всеми покинутый, он умирал, как будем умирать и мы. Ибо перед лицом смерти все мы одиноки, все покинуты. И вот он умирал, как умрем и мы» [29,186].

Экзистенциальное приближение библейского сюжета, использование художественного текста для богословского дискурса, актуализация священной истории в повседневности читателя отличает еще один шведский роман – «Вирсавию» (1984) Торгни Линдгрена. Сюжетное пространство – история ветхозаветного царя Давида (1- 3 Книги Царств) с акцентом на одном из ключевых эпизодов, на грешной любви правителя к чужой жене, приведшей к наказанию виновного и в то же время подарившей Израилю мудрейшего царя Соломона. Как и в повести «Мариамна», здесь любовь властелина к простой женщине дает автору возможность обратиться к религиозной проблеме, к отношениям Бога и человека, не отрываясь от любовно-эротического и семейно-психологического планов. В «Вирсавии» двуплановость повествовательной структуры – отличительная черта поэтики: читатель следит за развитием фабулы, наблюдая за конфликтами библейских героев (Давид – Вирсавия – Амнон – Авессалом – Фамарь – Урия – Нафан), но в каждом событии идет поиск Божьего присутствия, ответа на главный вопрос романа – каков Бог в той или иной истории?

Как и Лагерквист, Линдгрен не боится повторяемости религиозных суждений, позволяя героям настойчиво искать самые точные слова, отражающие характер трансцендентального в его личностном отношении к человеку.

Протагонист мистерии богопознания (именно она совершается в «Вирсавии») – царь Давид, переживающий свою царственность как знак Господнего характера: «Он – Бог неумолимый и беспощадный, Он – Бог пустыни, в пустыне Он явился нам, Он – Бог пустыни, губительный и испепеляющий, Бог бурного ветра, и во власах Его песок [33,57] (…) Он велик. Более велик, чем жизнь и смерть, вместе взятые. Он столь велик, что мы даже не смеем произносить подлинно имя Его [33,37] (…) Жизнь есть непрестанная погоня за Богом (…) Нет, кроме Бога, иной добычи, имеющей цену и значение [33,61] (…) Бог – Он как муж. Без плодовитости и Бог, и человек были бы обречены гибели. Мужским естеством побеждается смерть. Мужским естеством оживляется мертвая природа [33,62] (…) Бог совершенен и благ. Но Он еще и Творец. А Творец не может быть благим. Когда Он творит, Он выходит из Своего совершенства и делает как мы, и тогда может произойти все что угодно, тогда Он одной рукой уничтожает, а другою созидает [33,124] (…) Нет победителя, кроме Господа. Ты остаешься с побеждающим, побежденного Ты оставляешь, Ты истребляешь плод его с земли. Во время гнева Твоего Ты сделаешь его, как печь огненную, и пожрет его огонь [33,128] (…) Именно в этой двойственности я узнаю Господа. Многообразие и противоречивость отличают Его. Внушение и запрет. Искушение и ответственность. Обетование и кара (…) Если бы Он не наказывал меня, я бы не видел Его» [33,227].

Главные слова Давида о Боге слагаются в один большой псалом, и это вполне соответствует логике образа ветхозаветного царя. Сюжетный контекст создания псалма – насилие над Вирсавией, совместное явление царственности, звероподобия и божественности; убийство близкого слуги Шафана и воина Урии, повинного лишь в царском влечении к его жене; немотивированное избиение детей вражеского народа одним из полководцев; предательство сыновей и многочисленные страдания народа. Линдгрен подчеркивает катастрофический характер, эпический размах обстоятельств, вызывающий образ противоречивого, силового Божества, чуждого милосердия и как бы отвечающего за напряженное течение бытия. В напряжении – сложность мира, не сводимого к нравственным формулам. Бог Давида не поддается моральной рационализации. Более того, непредсказуемость – серьезный аргумент в пользу его существования, доказательство божественного присутствия. Жизнь царя – погоня за Богом, типологическое воспроизведение сакрального характера, не знающего добра и зла, не умещающегося ни в жизни, ни в смерти.



Псалом Давида, складывающийся в сюжетном развитии, созвучен хору многих персонажей романа. Амбивалентность Божества – идея, к которой возвращаются снова и снова: «Он таков, каков Он есть. Он многообразен, Он обладает всеми свойствами, какие только можно помыслить, Ему присущи все качества, какие только есть на свете и могут быть нами помысленны. Он кровожаден, и полон любви, и мстителен, и всепрощающ, и отвратителен, и прекрасен. Он заслуживает весь гнев, и всю ненависть, и всю любовь, какую мы способны питать к Нему» (слова Мемфивосфея, 99).

Пророк Нафан объясняет Давиду философию страдания позицией человека в Божьем замысле: «Бог создал нас и затем, чтобы наказывать, произнес пророк. Если бы не было человека, карающий бич Божий поражал бы пустее ничто» [33,82].

В женских речах находит подтверждение образ Бога-мужчины. Одна из жен Давида называет Его «похитителем младенцев» [33,99]: «Мне всегда было чрезвычайно трудно любить Бога. Я думаю, занятие это – любить Бога – более прилично мужам и храбрым военачальникам» [33,100]. «Господь тяжел. Наш Бог самый тяжелый в мироздании», - сообщает Иоав Авессалому, который убивает его [33,279].

Основное сюжетное движение в романе Линдгрена – самоутверждение мужского образа Божества, постепенное обнаружение образа женского, который своим ненавязчивым возвышением художественно воспроизводит психологию перехода из Ветхого Завета в Завет Новый. Как и в последней повести Лагерквиста, в «Вирсавии» женское имя, символизирующее новую интуицию, выходит на первый план.

Вирсавия: «Я думаю, все заключает в себе что-то еще… Подо всем, что мы видим, кроется еще что-то, нам невидимое».

Давид: «Никто не отходит от своей сущности… Бог есть Бог» [33,140].

Этот диалог – знак возрастающей сложности трансцендентальной образности в романе. В речах Давида Бог не просто амбивалентен, Он – само бытие в любых его проявлениях, трагическое всеединство добра и зла, жизни и смерти, причем в образе Абсолюта привычные значения слов растворяются в яростном безмолвии Творца, в его категорическом нежелании объяснять свои движения.

Казалось бы, что может быть свободнее ничем не ограниченного метафизического начала? И здесь мы снова должны вспомнить о позиции Лагерквиста: речи о Боге – высокая необходимость, узнавание его иерофаний – задача мудрецов, своими словами наполняющими текст, но бессловесность и отказ от богословской речи подводят к познанию трансцендентального Отсутствия. Тогда и наступает успокоение.

Давид, как и большинство героев романа, слишком громко и часто утверждает неуловимость Божества, так, что их видение бесконтрольной мощи небес оборачивается замыкающим тезисом:

1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   27