Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


И. И. Шпаковский (Минск) «непреднамеренный жанр нечаянного моего писания равен дневнику»




Скачать 94.61 Kb.
Дата15.05.2017
Размер94.61 Kb.
И. И. Шпаковский (Минск)
«НЕПРЕДНАМЕРЕННЫЙ ЖАНР НЕЧАЯННОГО МОЕГО ПИСАНИЯ РАВЕН ДНЕВНИКУ»: О ЖАНРОВОМ СВОЕОБРАЗИИ «НЕЧАЯНИЯ» Б. АХМАДУЛИНОЙ
Для современного литературного процесса характерно появление глубоко самобытных произведений, которые отмечены печатью тесного художественного контакта различных родовых начал, порой самых невероятных жанровых мутаций, а значит, не могут уложиться ни в одну из уже имеющихся типологических «схем». Трудности, с которыми сталкиваются исследователи при попытке дать им жанровую характеристику, усугубляются еще и тем, что писатели нередко сами очень смело дают собственные жанровые определения. Они, как правило, носят метафорический характер, иногда просто произвольны. Так, Б. Ахмадулина, называет свое «Нечаяние» «дневником», правда, чтобы тут же себя опровергнуть: «...Я не соблюдаю порядок летоисчесления возростов и событий»[1, с. 227]. И действительно, данное жанровое определение сразу провоцирует на отрицание: если жанр дневника является «открытой системой» с реальным хронотопом «стихийного» жизненного потока, с характерной синхронностью записей непосредственных впечатлений автора по отношению к изображаемым событиям, то в «Нечаянии» доминирует хронотоп «психологический» с особой концентрацией внимания на духовной жизни субъекта повествования, динамике его раздумий-переживаний. Рефлектирующая героиня, мысленно двигаясь в пространстве и во времени, «обозревает» прожитое, и то, что когда-то представлялось неповторимым и уникальным, теперь в ее сознании уже обернулось частью устоявшегося бытия, психологической характерностью. Глубина и философичность поздних оценок как бы компенсирует утрату «дневниковых» качеств оперативности и документальной достоверности. Но все же «Нечаяние» — это, прежде всего, откровение, исповедь, взволнованный разговор с читателем, при котором, условно говоря, «дневниковый» материал привлекается лишь по мере его причастности к «наболевшим раздумьям», к «...непокойной теми меж челом и потылицей» [1, с. 204]. Отсюда «поэтизация» ситуации воспоминаний, «силуэтность» прорисовки характеров, специфическая «незавершенность» в наборе индивидуализирующих портреты героев «штрихов» и «черт». Да и повествовательный поток «Нечаяния» определяет слово предельно эстетически нагруженное, слово не совсем «дневниковое», и даже не совсем «прозаическое». Оставаясь в рамках единого художественного мироощущения, Б. Ахмадулина в этом своем произведении выступает в двух ипостасях – условно говоря, прозаика (формально, морфологически ее «дневник» образование прозаическое) и поэта: характерная живописность и экспрессивность предметной изобразительности, обилие поэтических фигур, отклонение стилистического «центра тяжести» в сторону возвышенной велеречивости предопределяет как бы невольное, импульсивное создание «стихового поля» – повествование раз за разом срывается в стихи или сгущается в достаточно выразительные стихоподобные строки. Даже нейтральные «прозаизмы», предельно насыщаясь энергетикой лирико-медитативных мотивов, предстают как ранний этап работы над поэтическим замыслом. Словом, если все же согласится с тем жанровым определением на котором «настаивает» сам автор, то необходимо существенно его откорректировать: «Нечаяние» Б. Ахмадулиной – «лирический дневник», своеобразное жанровое проявление литературного импрессионизма, для которого характерно экспрессивное воспроизведение развитой системы чувств, настроений, тематически разветвленных и «подвижных» картин действительности (бытовых зарисовок, сцен, диалогов и т. д.), «смонтированных» с помощью как бы спонтанных мнемологических связок, осложненных шлейфом исповедальных размышлений и игрой ассоциаций.

Но и это определение не исчерпывает все стороны жанрового облика «Нечаянья» хотя бы уже в силу разнообразия используемых автором повествовательных стратегий, скрещивания в художественном целом многих «малых» литературных жанров: сугубо лирических воспоминаний и поэтически возвышенных раздумий, семейной хроники (пунктирно прослежено сто лет истории рода Лебедевых), сюжетных миниатюр и бытовых зарисовок, философского и литературно-критического эссе, а так же проблемно-публицистического очерка с его «приземленным» аналитизмом; повествовательный поток к тому же щедро сдобрен агиографическим стилем, призванным создать «иконный лик тети Дюни» [1, с. 245]. Все эти жанрово-стилевые начала взаимодействуют не по правилам арифметического действия сложения, но по законам «химического» синтеза, составляя нерасчленимый сплав, системную целостность, в которой генеральным «организатором» становится «“нечаяние” – условное, кажущееся бесчувствие, зоркое и деятельное несознание, чуткое забытье…,опыт важного, как бы творческого, сна или хворобы, претерпеваемой организмом с трудным усердным успехом, с нечаяной пользой и выгодой драгоценно свежего бытия» [1, с. 204]. Поэтому хоть «Нечаяние» и основывается на мемуарно-автобиографическом материале, однако это не дневниковая, не автобиографическая, не мемуарная проза в «чистом» виде, но проза лирико-психологическая. Причем при всей жанрово-стилевой полифонии, говорить даже о примерной равновеликости сюжето- и структуроопределяющей роли лирического и эпического начал, характерной для классического жанрового типа «лиро-эпоса», в отношении «Нечаяния» можно лишь условно: окружающий мир как будто воссоздается в пространственно-временной перспективе, во всей ощутимой социореальности, с повествовательным живописанием, однако все «выходы» к нему совершаются в рамках развертывания «драмы» чувств и мыслей исповедующейся героини, все более пристального ее вглядывания в собственный «пейзаж души»; оживает в ее «памяти сердца» не действительность, а представление о ней, т. е. действительность творчески доработанная, домысленная, поэтически возвышенная. Вспоминает она лишь те моменты жизни близких ей по духу людей, которые соприкасаются с ее эмоционально-психологическим «полем». То, что она их «жадно присваивает, “присеребривает”»[1, с. 263], позволяет переводить «взгляд на саму себя», выявляющий как определенные этапы духовной эволюции, так и то, что составляет для нее на данный момент фокус бытия. Словом, «двигательной силой» сюжета «Нечаяния» становится не цепь событий, слагающих судьбы героев, но переживания-размышления лирической героини, связанные с этими событиями.

С другой стороны, нельзя сказать, что авторское «я» закругляет повествовательное «все». Субъект повествования стремится к познанию не только самого себя, но «через» себя – и мира. Мотивные линии «исследования» умом и сердцем эпохи, лирического «переживания» исторических судеб России пронизывают собою, как тончайше разветвленная нервная система, главный сюжетный «ствол» сокровенных признаний. Все микросюжеты отражений в лирической дали воспоминаний объективной данности явлений и характеров обладают большим зарядом центростремительной силы, направленной на эмоционально напряженную трактовку условий бытия личности и общества в социальном, нравственном и субстанциальном измерениях. Но интересует Б. Ахмадулину не столько «человек в истории», сколько «история в человеке» и степень развернутости характеристик ее героев, в отличие от «чисто» мемуарных портретов, как раз определяется не социально-исторической масштабностью их личности, но авторским к ним отношением, человеческой приязнью, степенью сердечной и духовной близости. Трепетное отношение к тем, кто вызвал у автора «пылкое почтение», «ощущение кровного, терзающе-сострадательного родства» [1, с. 268], резко экспрессивное выражение социально-психологического «содержания» их личности позволяет преодолевать противоречие между «единичностью» субъективно-индивидуального и «тотальностью» универсальной всеобщности социума. Конкретно биографическое, попадая в сферу авторской рефлексии, окружается таким ореолом эстетического и идеологического смысла, что в личности единственного в своем роде человека обнаруживаются черты, которые подымают образ до масштабно осмысленного социального типа, а затем и до предельного обобщения: «образ тети Дюни… для меня есть зримо выпуклый, объемный образ горемычной, благословенной родной земли» [1, с. 204]. Ее «родовая память» предстает основой памяти национальной, хроника ее жизни – сагой жизни общенародной, «биографией века» с его расстроенной, катастрофически непредсказуемой социодинамикой.

Разрушение узколирического содержания исповедального монолога вплоть до выражения общенародной меры знания и понимания жизни, до слития «я» в обобщенное «мы», происходит еще и потому, что «внутренняя биография» лирической героини «Нечаяния», отмеченная напряженными духовными поисками, сомнениями, раздумьями, прозрениями, не автономна, вписана в социально-политический контекст эпохи. Ее образ в полной мере сопричастен судьбе народа («с удовольствием ощущаю свою не-иностранность» [1, с. 215]), движению истории, несет в себе черты «созидающей» ее личность действительности, а значит становится в определенном смысле образом эпически значимым. При отсутствии формальных признаков «эпизации» сюжета (объективизированное изображение связанных каузально событий, «самораскрытие» характеров), «Нечаяние» Б.Ахмадулиной «эпично» в силу наполнености актуальным философско-историческим и социально-психологическим содержанием, формирования глобальной концепции человека и истории, обобщенного образа мироздания. «Эпичность» эта носит экспрессивно-философский характер: во-первых, создается она за счет «перетряхивания», корректировки той модели мира, которая существует в сознании каждого человека, экспрессивно-эмоциональным зарядом лирического переживания-размышления и, во-вторых, проявляется не столько в романной детализации «биографии века», предметно развернутом отражении богатства человеческого бытия, сколько в масштабности и глубине концептуально-образного раскрытия сути важнейших процессов эпохи, духа времени. Концепция мира и человека в «Нечаяньи» произрастает не из унифицированных примет и явлений мира, укрупненных абстракций, но благодаря ассоциативности, сквозным поэтическим метафорам, сверхсемантизации будничных подробностей, транспонированию в мир, на первый взгляд, сугубо камерного как сущностного, бытийного. Субъективная доминанта повествования, т. е. принципиальная свобода от пут каузальных и хронологических связей, не мешает «эпизации» повествования, напротив, предоставляет дополнительные возможности в создании масштабной мирокартины, историософской панорамности изображения: составляя целое из дробных частей, соединяя в одном повествовательном потоке различные эпохи, отдаленные пространства, неоднородные явления, рефлектирующая героиня Б. Ахмадулиной может подняться над локальным, сделать такие мгновенные обобщения, для которых в «чистой» эпике понадобилось бы десятки страниц.



За счет перевода эпической историко-биографической конкретики в план внутреннего переживания, насыщения психологизмом и экспрессией всех пор структуры внешнесобытийного ряда, бытовые ситуации утрачивают свое бытовое содержание, приобретая либо напряженное социальное звучание (развитие тем «веролютия», раскулачивания «пред-северных мест», «афганской войны, большой кровью омывшей Вологодчину» [1, с. 231]), либо звучание бытийное, онтологическое, того «большего и высшего, имеющего быть и длиться» [1, с. 167]. Собственно говоря, одним из главных структурообразующих принципов в «Нечаянии» становится как раз переход от субъективного восприятия времени как индивидуального психологического ритма «заповедной окраины быстротекущего сердца» [1, с. 204], к художественно-эстетической «агрессии» по отношению к реальному конкретно-историческому времени, к усвоению социальных хронотопов “богоугодного порядка прежних времен» [1, с. 226] и «современного захудания и разора» [1, с. 239], а далее к «прорыву» через исторические аналогии к надысторической бесконечности, к обращенному в Вечность «напряженному труду на посту у вселенной» [1, с. 262]. Особенно заметно, что рефлектирующая героиня «Нечаянья» стремится выйти на «очную ставку» не только с историей, но и с духовной бесконечностью мира, отразить «всю действительность» -- не только в конкретно-личностном, социально-историческом, но и универсально-бытийном преломлении, когда ее наблюдения-выводы уводят читателя в зеркала потаенных смыслов, наполняются «вневременным» религиозным настроением, «мерцают» мистическим: поднявшись над эмпирической реальностью, текучестью бытия, героиня принимает «соучастие в ходе луны и неботечных созвездий» [1, с. 262]. То, что время объективное, социально-историческое, бытийное как бы «втягивается» в субъективно-психологическое время «потока сознания» субъекта повествования по его «собственному вольному усмотрению» [1, с. 266], должно было бы привести к искажению смысла событий и характеров в «плане содержания», к алогичности в «плане выражения», так сказать, «лирическому беспорядку». Однако этого не происходит: «Нечаяние» отличает точность хронологических «скреп» между сюжетными компонентами, постоянный «обратный контроль», «обратная» ориентация субъективно-психологического времени на причинность времени объективного. Субъект повествования, стремясь зафиксировать зыбкую текучесть чувств, казалось бы, полностью отказывается от всякой выравненности изложения событий, заданности развития образов, но при этом «Нечаяние» отличает внутренняя спаянность всех структурно-композиционных компонентов. Движущаяся панорама событий, «клочков воспоминаний», отдельных «кадров», «рельефов», «фресок», «осколков» действительности, каждый из которых окрашен в свой цвет и передает отдельное душевное движение, психологический «жест», тонко и целеустремленно организованы в художественную целостность, приведены в гармоническое равновесие сердечной лирической проникновенностью в суть жизненного материала. Актуализация биографической, психологической, сокровенно-духовной конкретики в обрисовке лирического «я» в «Нечаянии», его предельная открытость и эмоциональность, постоянное ощущение абсолютной спонтанности и безыскусности воспроизведения «драмы сознания» делает перегородки между искусством и жизнью, художественным и реальным прозрачными. Особенно усиливается это впечатление, когда частью авторской рефлексии становится «переживание» процесса эстетической практики, самого «акта письма». Читатель доверительно призывается к соучастию в литературном творчестве, вовлекается в текст и во внетекстовые сцепления как в свое личное воспоминание-переживание. Острая потребность в читательском сопереживании, стремление субъекта повествования передать свои впечатления во всей их свежести и многогранности, так, чтобы вызвать у «собеседника» подобные же ощущения, становится важным составляющим «нервной системы» художественного текста, одним из главных смысловых и жанрообразующих факторов.

Итак, жанровое своеобразие «Нечаяния» Б.Ахмадулиной определяет такое лирическое освоение мира, которое заключает в себе глубокую социальность и, одновременно, воссоздание самой экзистенции бытия. Смешение разнородовых и разножанровых принципов повествования, образно-стилевая полифония, многослойность структуры, соединившей в целое «отражение» различных сфер жизни и временных пластов, общего и личного, истории и автобиографии, «дополнение» сугубо художественного иными перекрещивающимися потоками информации дает основание квалифицировать «Нечаяние» Б.Ахмадулиной как полижанровую автобиографическую эссеистику исповедального характера.



__________________________________

1. Ахмадулина Б. Проза поэта / Б. Ахмадулина. – М., 2001.