Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


I. Феномен неосознанного негативного выбора 26 Негативный выбор при решении мнемических задач




страница1/27
Дата05.07.2017
Размер5.28 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27




ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие автора 3

Вступление б

Глава I. Феномен неосознанного негативного выбора 26


  1. Негативный выбор при решении мнемических задач .... 26

  2. Негативный выбор и вытеснение 38

  3. Негативный выбор неосознаваемых значений слов . ". . .46

  4. Гештальт — психология: последействие фигуры и фона ... 60

  5. Негативный выбор при многократном предъявлении однотипных
    стимулов. Пример обработки экспериментальных данных . . 67

  6. Неосознанный негативный выбор при переработке информации
    человеком. Экспериментальные исследования и выводы ... 81

Глава П. Логическая природа феномена

неосознанного негативного выбора 96



  1. Двойственное значение методологии науки для психологии и про­
    блема обоснования эмпирических феноменов 96

  2. Стадии развития науки. Психология на стадии перманентного
    кризиса 104

  3. Центральная «аномалия» психологической науки 121

  4. Процесс обоснования 129




  1. Выбор оснований 130

  2. Защитный пояс теории . . 135

  3. Признаки методологической дефектности теории. Анализ по­
    стулата ограниченности в психологии 142

  4. Методологическое требование независимой проверяемости. 150

2.4.5. Обоснование открытия 163

2.5. Ловушка для психики. Операции над значениями и проблема

негативного выбора 171


  1. О знаках и значениях 17'.!

  2. Об актуальных значениях 175

  3. О психических операциях 17'

  4. О сфере смысла . 187

  5. О психической сфере 100

Глава III. Образ психического в контурах познавательных процессор, 106

  1. Сличение как процесс порождения значений 1И

  1. Классические феномены психической интерференции и их НМСМС*
    сическое обоснование 119

  1. Множественность психических сфер. Парал.м'лыин-п, , .• рппт

и моторного '/Vi

3.4. Человек как идеальная познающая система .... 24/



I

3.5. Кружева инодстерминизма ЧУ;

  1. Происхождение социального 2(>N

  2. Свобода выбора и множественность познавательных кит урон. '.'75

  3. Индивидуальные различия и продолжительность жк.ши.
    Трансцендситальность оценок эффективности познания . . 28(>

Заключение. Взгляд на пройденный путь 307

Именной указатель . . 321

Предисловие автора

Теоретическая психология в этой книге строится ио канону естественных наук. Самые разные психические и социальные яв­ления (от порогов чувствительности и феноменов интерферен­ции до природы научного открытия и агамных запретов в пер­вобытной культуре) рассматривается с единой, хотя и несколько непривычной точки зрения. Ключом к пониманию всех этих яв­лений служит взгляд на психическую деятельность как на дея­тельность субъекта по проверке собственных гипотез, созданных одновременно в нескольких независимых познавательных конту­рах. В этом же контексте анализируется экспериментально обна­руженный автором феномен неосознанного негативного выбора.

От читателя не требуется каких-либо предварительных пси­хологических знаний, а предполагается лишь интерес к духовной жизни человека, навык в логических рассуждениях и знаком­ство со способами обработки экспериментальных данных. Поэто­му книга доступна как начинающим психологам (студентам стар­ших курсов, аспирантам), так и специалистам в смежных об­ластях, связанных с изучением познавательных или социальных процессов. Предлагаемый подход может быть полезен также практическим психологам и психотерапевтам, хотя, в основном, речь идет об исследовании так называемых фундаментальных проблем, а такие исследования, как известно, не ориентированы на непосредственное практическое использование. Пожалуй, толь­ко психологи-теоретики смогут в полной мере оценить новизну подхода и увидеть такие его стороны, о которых сказано поне­воле бегло.

Известно, что до сих пор не существует единой, всеми приз­нанной теории психических явлений. Автор объясняет это так: все до сих пор созданные концепции психики содержат какой-то общий порок. Поэтому следует найти то общее, что содер­жится во всех концепциях, и попробовать от него отказаться. Но разве может быть что-нибудь общего в психологических воззре­ниях всех (или хотя бы почти всех) западных и восточных мыс­лителей от древности до наших дней? Что одинакового в основа­ниях самых разных и не совместимых друг с другом школ? Толь­ко очевиднейшие банальности, отказ от которых и невозможен,



3

и нелеп. Так автором овладело мятежное стремление пересмот­реть основания психологической науки. В итоге книга оказалась написанной в весьма своеобразном жанре — его можно было бы назвать жанром научной революции.

Резумеется, любые революции и мятежи мало кому достав­ляют удовольствие и очень редко заканчиваются удачей. Автор отдает себе отчет, что расплата придет отнюдь не п виде лавро­вого венка. С него было бы достаточно, если бы гул книга вы­звала у читателя сомнения в том, что досель никогда не подвер­галось никаким возражениям. Автор счел бы свою задачу совер­шенно выполненной, если бы эти сомнения побудили проведение новых исследований, пусть даже опровергающих сказанное им.

В книге представлен лишь набросок теоретической психоло­гии, никоим образом не претендующий на законченность и клас­сические формы. Это тоже естественное следствие выбранного жанра. Круг обсуждаемых вопросов настолько велик, что ни один из них просто не мог быть рассмотрен с надлежащей тща­тельностью. Не стоит поэтому удивляться, что автор .легко сми­ряется с белыми пятнами в рассуждениях и признает произволь­ность многих толкований. Да и читателю не следует тратить сверхусилия для постижения частностей, если какие-то места в тексте покажутся ему не совсем понятными. Лучше вернуться к ним при повторном чтении, когда станет ясным общий замысел: элементы контура на рисунке вычленяются гораздо быстрее, если известно, что нарисовано.

Никто не начинает мятеж в одиночку. Я бы, наверное, не рискнул написать эту книгу, если бы не поразительное долготер­пение родных, выдержавших мученичество моего многолетнего писания. Особая признательность — моим сотрудникам и друзь­ям как по кафедре прикладной психологии и социологии Петер­бургского института инженеров транспорта, так и по психологи­ческой коллегии «Леонардо». Без их помощи и поддержки эта книга никогда бы не вышла в свет.

Моему отцу, одарившему меня энергией. Памяти моей мамы, ее сестры и братьев -всему великому клану Прохоровичей, научивших меня верить и сомневаться.

ВСТУПЛЕНИЕ

Досточтимый читатель! Перед тобой плод моей двадцатилет­ней работы, плод незрелый, - - ибо что иное мог породить мой неразвитый ум вкупе с присущей мне праздностью? —• но горя­чо любимый. И сели у тебя хватит мужества осилить столь не­удобочитаемое чтиво и хоть на некоторое время поверить в су­ществование необычного мира, представленного на этих страни­цах, то я уже буду рад этому как невероятному успеху. Ну, а ес­ли ты сможешь жить в этом мире, преобразовывая его на свой лад, я буду счастлив. Возможно, что тебя будут раздражать не­суразности в моих рассуждениях, капризность и прихотливость стиля, склонность глумиться — отнюдь не всегда с достаточным основанием — над привычными представлениями. Прошу тебя, однако, прости мне эти слабости. Они вызваны естественным ро­дительским стремлением подчеркивать достоинства своего люби­мого дитяти, не обращая внимания на выпирающие во все сто­роны недостатки.

Научные произведения всегда автобиографичны. Ученый, вкла­дывая в свою работу жар души, доверяет своим пристрастиям больше, чем кажущейся объективности бесстрастного ремеслен­ника. И не так уж страшно, что научный труд при этом чаете становится воспеванием собственной самодовольно^ ограничен кости. Все-таки есть надежда преодолеть эту ограниченность — отстаивать свои предрассудки перед самим собой, всячески иро низируя над ними и пытаясь их опровергнуть. Гораздо хуж ориентация на безличную, т. е. лишенную страсти и предубежд? ний, научную деятельность, так как это ориентация на деятел! ность автомата, а не ученого. Труд ученого тогда становится и* полнением повинности, а не творчеством, службой, а не служ

нием.

Смею надеяться, дорогой читатель, что лежащая перед тоб<



книга содержит достаточное количество заблуждений, чтобы : претендовать на полную объективность и абсолютную исти ность. Весь вопрос: те ли это заблуждения, которые ведут к г иску истины? Или иначе: помогают ли они «отойти, чтобы в? нее попасть», или направлены лишь на то, чтобы просто отой в сторону от верного пути? Мне как автору не может быть вед

Правильный ответ на этот вопрос. Вот почему я обращаюсь к тебе, читатель, и прошу твоего суда.

Научный поиск во многом интуитивен, не определяется не­посредственно ни логическими, ни эмпирическими основаниями. Однако полученный в итоге результат должен быть изложен так, чтобы его могли понять другие люди, в первую очередь члены научного сообщества. Для этого приходится выражать этот ре­зультат на каком-либо языке, использовать логику и другие при­нятые данным научным сообществом нормы обоснования. К со­жалению, изреченная мысль далеко не всегда соответствует за­мыслу говорящего — любая мысль содержит в себе нечто невы­разимое, невербализуемое. А потому читателю бывает трудно восстановить «молчаливый подтекст» написанного текста.

Задача же обоснования ведет к тому, что научное исследова­ние описывается не в соответствии с подлинной хронологией, а является логической реконструкцией реального хода научного поиска: то, что для исследователя было неожиданным, явилось эмоциональным потрясением, выдастся за очевидное, тривиаль­но логически и эмпирически обосновываемое, поддерживаемое весьма авторитетными ссылками. В итоге такой логической сте­рилизации нарушается историческая правда исследования, но за­то исчезает хаотичность, описание становится более кратким и убедительным. Правда, за счет этого мысли, плохо выразимые в слове и пока не поддающиеся ясной логической интерпретации, тем более ускользают от внимания читателя.

Чтобы хоть отчасти преодолеть эту трудность, я постараюсь некоторые существенные положения рассматривать несколько раз под разными углами зрения. Тогда есть надежда, что читатель сможет найти то общее, что содержится в разных формулиров­ках. Такой замысел волей-неволей порождает своеобразную ком­позицию: основные утверждения, как темы в музыкальном по­лифоническом произведении, пронизывают весь текст, появляясь иногда в самых неожиданных ракурсах. .По аналогии с музы­кальной композицией, основному тексту книги предшествует экс­позиция, в которой некоторые важные для последующего идеи сразу выставляются напоказ и только затем уже подвергаются более тщательной разработке. Надеюсь также, что читатель луч­ше меня поймет, если сохраняя ориентацию па стройность логи­ческой структуры текста, я смогу ввести некоторые диссонирую­щие с этой стройностью ноты, которые, однако, в большей сте­пени соответствуют подлинной истории исследования.

Общественное мнение ждет от психологии больших сверше­ний. Однако уровнем развития психологии сегодня неудовлетво­рены в первую очередь сами психологи. Если так можно выра­зиться, сейчас психологи гораздо больше умеют, чем зна­ют. Научившись в некоторой мере решать важные практические

6

задачи (психологического проектирования деятельности, психо­диагностики, коррекции поведения, регуляции состояний, органи­зации среды, комплектования групп и т.д.), психологи вынужде­ны обходиться без какой-либо общепризнанной психологической концепции. Трудности в построении такой концепции во многом связаны с отсутствием психологической теории познания, по­скольку познавательная деятельность лежит в основе всех пси­хических и социальных явлений. Не случайно почти во всех сло­варях слово «психика» явно пли неявно определено как такое свойство, которое делает познание возможным. Но констатируя это, никто еще не показал, что же делает возможным познание.

В логической реконструкции процесс создания теории обычно выглядит так: в экспериментах устанавливаются какие-либо эм­пирические законы, зависимости, затем теоретик придумывает та­кой способ рассуждения, при котором эти законы становятся очевидными, а если этот способ позволяет к тому же правильно предсказать новые, доселе неизвестные экспериментальные ре­зультаты, то считается, что теория состоялась. Однако реальный ход теоретического исследования, как показывает история науки, протекает несколько иначе.

Толчком к построению теории служит осознание ученым не­коей проблемы как логической головоломки. Если ученому по­везет и он не найдет решение этой головоломки в рамках уже существующих представлений, то тогда в результате «положи­тельно дикого брожения ума», как выразился И. М. Сеченов', может возникнуть новая нестандартная («сумасшедшая», по из­вестному высказыванию Н. Бора) идея, позволяющая под новым углом зрения посмотреть не только на решаемую головоломку, но и на давно известные, привычные явления. Так начинается теория. Потом уже она более тщательно примеряется к эмпири­ке, модифицируется, уточняется, но отчасти и сама>,.к^)ректиру-ет эмпирику, тем самым предсказывая новые результаты. По ви­ду головоломки или ее кажущейся важности заранее не устано­вить, потребует ли ее решение создания новой теории. Тем менее понятно, каким способом ее решать, какой из многих потенци­альных вариантов решения является перспективным, в том чис­ле для дальнейшей (и отнюдь не тривиальной!) подгонки под эмпирику.

За последние десятилетия мотодологи науки, опираясь на историко-научные исследования, выявили ряд эвристических пра­вил или критериев, в соответствие с которыми при создании тео­рий обычно работали (решали головоломки) выдающиеся уче­ные. Конечно, методологические конструкции не столь однознач-

1 Сеченов И. М. Избранные философские и психологические произведения, М, 1947, с. 70.

Г

ны, чтобы их можно было непосредственно превращать в теоре­тические положения. И все же почему бы не применить эти ме­тодологические принципы к построению психологической теории?

Нерешенных головоломок в науках о познании более, чем до­статочно. Вот, например, одна весьма и весьма серьезная. Все мы живем в реальном мире, в котором движемся и совершаем поступки. Этот действительный, реальный мир (Д-мир) отли­чается от его отражения, модели, создаваемой субъектом (М-мир)1. Для того, чтобы оценить, правильно ли каждый из нас отражает внешний мир, надо установить соответствие М-ми-ра Д-миру. Но как это сделать? Прямо сопоставить между со­бой М-мир и Д-мир невозможно, так как последний дан нам не непосредственно, а только в отражении, т. е. как М-мир2. А без такого сопоставления невозможно познание.

Тем не менее вся история человечества, личный опыт каждо­го из нас, да даже психологические эксперименты - - все свиде­тельствует, что познание реально осуществимо. Это непрелож­ный эмпирический факт. Следовательно, сопоставление М-мира и Д-мира возможно. Надо лишь найти логическую возможность этого сопоставления, чтобы оправдать существование познания логическими средствами.

Я думаю, что без решения столь важной гносеологической проблемы ни одна психологическая теория познавательной дея­тельности не сможет рассматриваться как состоятельная. Тем паче, что эта проблема имеет вполне конкретные аналоги, легко формулируемые на психологическом языке. Как перцептивный образ может быть соотнесен с внешним предметом, если послед­ний дан субъекту только в виде субъективного образа? — спра­шивает В. П. Зинченко3. На основании каких критериев, — пе­реводит этот же вопрос на сенсорный уровень Ю. М. Забродин4,

1 Термины «Д-мир и «М-мир» употребляются в работе Дж. Синга («Бе­
седы о теории относительности», М., 1973, с. 18 и далее). Ясно, впрочем, —
это отмечает и сам Синг, — что идея их введения <дадека от оригинально­
сти» (ук. соч., с. 20). Добавлю, что В. II. Пушкин («Психология и кибирне-
тика». М., 1971, с. 31) считает представление о «мозговых информационных
моделях внешнего мира» настолько важным, что даже вводит его в определение
предмета психологии.

2 Э. В. Ильенков («Диалектическая логика». М, 1984, с. 19) формулирует
это так: «невозможно сравнить то, что есть в сознании, с тем, чего в созна­
нии нет». Он, кстати, указывает (с. 22), что первым осознал трудность сопо­
ставления двух миров («мира вещей» и «мира внутренних состояний мышле­
ния») Р. Декарт. Мне же кажется, что эта проблема была ясна уже по край­
ней мере Платону.

3 Зинчепко В. П. Проблема генезиса восприятия. // Восприятие и дейст­
вие. М., 1967, с. 67.

4 Забродин Ю. М. Некоторые методологические и теоретические проблемы
развития психофизики. // Психофизика дискретных и непрерывных задач. М.,
1985, с. 24—25.

8

— человек способен определить, что он правильно решил психо­физическую задачу? Ну, а по отношению к субъективным состо­яниям другого человека эта проблема всегда имела для психо­логии методологическую остроту: как, например, соотнести пред­положение о мотивах поведения другого человека с действи­тельными его мотивами?



Более того, решительно неясно, как человек способен убеди­ться в правильности знания о самом себе, о своей личности. Мо­жно ли знание о самом себе как-либо сравнить с самим собой? Непонятно даже, как человек может проверить свои собствен­ные ощущения. Каковы, например, — не случайно ставит проб­лему Д. Бэм \ - - возможные механизмы для ответа на вопрос: «Действительно ли я голоден?».

Не менее загадочные проблемы возникают на мнемическом уровне. Парадоксальность процессов памяти понимал уже св. Августин. Как человек может узнать, что он нечто забыл? «Если я говорю о забывании и сознаю, о чем я говорю, — рас­суждал Августин, — то как бы я сознавал, если бы не помнил?»2. По существу этот же вопрос можно поставить и шире: как я во­обще могу проверить правильность своего воспоминания? Ведь если для этого мне надо сравнить мое воспоминание с тем, ко­торое соответствует правильному воспоминанию, то воспомина­ние, соответствующее правильному воспоминанию, должно мне быть заранее известно. Но тогда в чем смысл процесса воспоми­нания, если я заранее знаю нужный результат? Как я при этом могу допускать и исправлять мнемические ошибки?

Все гносеологические головоломки с очевидностью имеют ре шения. Само существование психической деятельности наглядно это демонстрирует. Но если мы хотим построить теорию, то нам надо понять, как, каким конкретным способом природа решает эти головоломки. Это — путь построения психолосиичгпознания по образцу великих естественных наук.

На заре науки Нового времени Ф. Бэкон сформулировал ис­ходную установку естественных наук: тонкость природы во мно­го раз превосходит тонкость рассуждений3. Это значит, что как бы блестящи ни были наши умозрительные построения, они не смогут соревноваться с соразмерностью и логической стройно­стью, присущей природе. Поэтому не следует приписывать при­роде логику, даже кажущуюся самой совершенной, а надо учить­ся этой логике у природы. Но логике нельзя учиться, накапли­вая наугад любые факты, как нельзя научиться играть в шахма-



1 Bern D. J. Self-perception theory. // Advances in Experimental Social
Psychology, 1972, 6, 1—62.

2 Августин. Исповедь. М., 1914, с. 264. (См. также перевод в: Одиссей.
Человек в истории. М., 1989, с. 159).

3 Бэкон Ф. Соч. т. 2. М., 1972, с, 16,

9

fbi, анализируя взятые наугад из разных партий отдельные хо­ды. Мир слишком многообразен, чтобы нам был дан шанс за де­ревьями фактов увидеть могучий лес теории. Только тогда, ког­да мы научимся задавать своими экспериментальными исследо­ваниями вопросы природе о путях решения мучающих пас голо­воломок или хотя бы когда ответы природы позволят нам по­нять головоломки, которые с их помощью разрешаются, только тогда, почувствовав логическое совершенство ответа, мы подой­дем к созданию теоретической концепции.

Психологией познания за сто лет своего существования было найдено большое число интереснейших экспериментальных фено­менов, которые вряд ли могли придти кому-либо в голову из чис­то умозрительных соображений. Однако до сих пор не ясно, ка­кие головоломки с помощью этих экспериментов могут быть раз­решены: сами феномены не имеют объяснения в рамках единой теории, их логическая взаимосвязь ускользает от понимания. Для придания эмпирически найденным феноменам жесткого логиче­ского каркаса необходима некая ключевая идея, которая была бы, с одной стороны, достаточно «сумасшедшей», так как стан­дартные подходы, несмотря на обилие попыток, к успеху не привели, а с другой — являлась бы достаточно естественным развитием идей, последовательно обсуждавшихся в реальной ис­тории изучения познания.

Теперь, наверное, я могу выразить - - пока в самой общей формулировке — ту точку зрения, которая будет развита на страницах этой книги. Я предлагаю трактовать возникновение психики и сознания как способ, с помощью которого природа решила головоломку, связанную с возможностью сопоставления Д-мира и М-миров, т. е. как способ установления истинности дан­ных субъекту моделей мира.

Позднее эта точка зрения будет рассмотрена подробнее, обо­снованнее, с демонстрацией неожиданных (иногда, мне кажется, просто шокирующих) эмпирических и логических следствий. По­ка же я попытаюсь показать некоторую историческую преемст­венность предложенного взгляда. Для краткости - ■ и пусть до­стопочтенный читатель извинит меня за это - я бегло изложу попытки гносеологов сконструировать логику познавательной дея­тельности в весьма вольном историческом эссе.

Прежде всего гносеологи поняли: входная информация не мо­жет сама по себе привести к образованию понятий (это было хорошо известно уже Платону1). Следовательно, для образова-

1 См. например, тонкое обсуждение в «Федоне» вопроса: откуда берется знание о равенстве самом по себе? (Платон, соч. т. 2, М., 1970, с. 36—37), а также блестящий анализ подхода Платона к проблеме образования понятий в: Рассел Б. История западной философии. М, 1958.

10

нйя понятий необходима еще специальная программа обработки информации (по-видимому, первым на это явно указал И. Кант1). Психологи, экспериментируя, по существу и пытались найти пра­вила, согласно которым человек обрабатывает входную инфор­мацию2 и все же не слишком преуспели на этом пути. Пожалуй, чуть более конструктивными оказались работы в области искус ственного интеллекта: во всяком случае программы формирова­ния образов, гипотез, простых понятий созданы и машинно реа­лизованы. А если учесть темпы, с которыми развивается эта об­ласть исследований, то в самом ближайшем будущем здесь мож­но ожидать прямо-таки грандиозных достижений. Однако серь­езного влияния на психологию познания эти работы не оказали и, как я полагаю, не смогут оказать, так как — в чем собствен­но и убеждают эти исследования — обработка входной инфор­мации происходит автоматически и для ее осуществления ника­кая психическая деятельность не нужна.



Впрочем, философы (и в первую очередь сам Кант) предчув­ствовали подобный подвох и ввели — правда, в достаточно ту­манной форме — различение рассудочного и разумного мышле­ния. Они, конечно, не говорят об автоматизме и непсихичности рассудка, ведь для них речь идет о рассудочной деятельности сознания, но все же, все же... «Отражение действительности рас­судком, — писал П. В. Копнин, — носит, до некоторой степени, мертвый характер. Главная функция рассудка — расчленение и исчисление»3. А Энгельс отмечает, что у людей «общие с жи­вотными все виды рассудочной деятельности»4. Но что же вы­падает на долю разума? Здесь философы застывают в почти­тельном молчании, прикрываясь темными, загадочными для са­мих себя словами: «интуитивное» порождение идей, «таинствен­ная» способность, фантазия, творческое воображение и т. д. Г. В. Ф. Гегель, мудрейший из мудрых, чтобы все-е»ело понят­ным, пишет так: «Разум есть бесконечное содержание, вся суть и истина, и он является для самого себя тем предметом, на об­работку которого направлена его деятельность...». И добавляет: «то, что мы называем иррациональным, есть скорее начало и след разумности», «все разумное мы, следовательно, должны

1 По Канту, опыт содержит в себе «два весьма разнородных элемента, а
именно материю для познания, исходящего из чувств, и некоторую форму для
упорядочения ее, исходящего из внутреннего источника созерцания и мышле­
ния, которые приходят в действие и производят понятия при наличии чувст­
венного материала» (Кант И. Соч. т. 3, М., 1964, р, 155).

2 Когнитивные психологи, по-видимому, до сих пор не отрицают, что они
исследуют «функциональную архитектуру превращений стимульной информа­
ции».

3 Копнин П. В. Рассудок, разум и их функции в познании. // Вопросы
философии. 1963, № 4, с. 69.

4 Маркс К., Энгельс Ф, Соч., т. 20, с. 537,

И

вместе с тем назвать мистическим, говоря этим лишь то, что оно выходит,за пределы рассудка»1.



(Извини, дорогой читатель, за, возможно, несколько утоми­тельный исторический экскурс. В конце концов цитаты и приме­чания можно опустить, не читая. Но мне все-таки хочется под­готовить тебя к дальнейшему).

Допустим пока, вслед за философами, что существует некий процесс разумной деятельности, который совсем не автоматичен и даже не поддается выражению в понятиях, поскольку понятия образуются в результате деятельности рассудка. Но все-таки этот процесс направлен на постижение действительности, а не самого себя. Поэтому следует найти критерий, который бы позволил оценить соответствие между результатами работы разума и дей­ствительностью. Можно, конечно, считать, что раз уж сам про­цесс непонятен, то и критерий тоже непонятен, а разуму уж как-нибудь самому известно (самоочевидно), что есть истина. Такой подход, однако, совсем не конструктивен п ведет в конечном счете к мистике.

Где же искать критерии? Д-мпр существует сам по себе, не­зависимо от познающего разума. Именно разум стремится к то­му, чтобы соответствовать действительности, а не наоборот. Но, значит, п оценка собственной деятельности нужна самому разу­му. Как иначе он сможет корректировать свои идеи? Итак, кри­терий истинности, или «подлинной разумности», должен быть «внутриразумным», находиться в самом разуме. Примерно так рассуждали И. Кант и его последователи. И пришли в тупик.

Ведь разум (то бишь, мышление) ничего, кроме мыслей, не содержит2. Следовательно, применяться заданный разуму крите­рий может только путем сопоставления мыслей друг с другом -иного содержания у разума нет. Но тем самым он не дает воз­можности оценить соответствие между идеями разума и Д-ми-ром, так как Д-мир, если не впадать в крайности, непосредст­венно в мыслях не содержится. Таким образом, получается, что никакой критерий истинности не может являться критерием ис­тинности. (Даже при сильном упрощении логических пируэтов классиков философии видно, как чисто логический путь ведет их из одного порочного круга в другой).

Неизбывную противоречивость познания наиболее ярко bi ра-жает И. Кант. Он пишет: «Истина, говорят, состоит в соответст­вии знания с предметом. Следовательно, в силу этого лишь_ сло­весного объяснения, мое знание, чтобы иметь значение истинного,

1 Цит. по: Автономова Н. С. Рассудок, разум, рациональность. М., 1988,
с. 86, 87, 89.

2 Ср. высказывание неокантианца П. Наторпа: «Для мышления не суще­
ствует никакого бытия, которое само не было бы положено в мысли». См.:
«Современная буржуазная философия», М., 1972, с- 40.

12

должно соответствовать объекту. Но сравнивать объект с моим знанием я могу лишь благодаря тому, что объект познаю я. Следовательно, мое знание должно подтверждать само себя, а этого еще далеко не достаточно для истинности. Ведь так как объект находится вне меня, а знание во мне, то я могу судить лишь о том, согласуется ли мое знание об объекте с моим же знанием об объекте»1. Выход из этого логического круга, продолжает Кант, «невозможен вообще и ни для кого». Отсюда он делает знаменитый вывод: «достаточный и в то же время всеобщий признак истины не может быть дан»2. Вот так. Куда ни кинь, везде клин.

Но не случайно П. А. Флоренский называет Канта «великим лукавцем»3. Если Кант в чем-то и уверен, то зачастую совсем не в том, о чем он уверенно пишет. Конечно же, знание может непосредственно сопоставляться субъектом только со знанием же (как бы долго нас ни уверяла в обратном каноническая совет­ская философия, утверждая загадочную возможность непосред­ственного сличения мысли с действием или с практикой). Одна­ко, согласившись в этом с Кантом, разве мы обязаны признать неизбежность логического круга? Неужели соответствие каких-то знаний (т. е. М-миров) друг другу не может дать нам никаких оснований для утверждения о соответствии этих знаний реально­сти (т. е. Д-миру) ?

Будем рассуждать так. Пусть два М-мира построены субъек­том совершенно независимо друг от друга путем переработки принципиально разной информации с помощью абсолютно раз­личных алгоритмов. Ни один из этих М-миров субъект не может непосредственно соотносить с Д-миром, но может сопоставлять между собой. Допустим, он обнаруживает соответствие этих двух М-миров друг другу. О чем это говорит? Если М-миры достаточ­но сложны, то их случайное совпадение практически невероятно. Но раз они все же совпадают, то это характеризует1"то общее, что есть у этих М-миров, а именно — один и тот же фрагмент Д-мира, который они одновременно отображают. Если при кор­ректном воплощении этого замысла удастся избежать противо­речий, то это значит, что никакого круга нет. Самое порази­тельное, что И. Кант был так близок к этой идее, как никто иной.

Прислушаемся к словам самого Канта. Во-первых, он под­черкивает, что познание осуществляется двумя разными путями или, в терминах Канта, с помощью двух разных способностей: способности чувственности (т.е. сенсорики) получать представ-

1 Кант И. Трактаты и письма. Логика М., 1980, с. 357.

2 Кант И. Соч., т. 3, с. 160.

3 Флоренский П. А. Космологические антиномии И. Канта // Вопросы тео­
ретического наследия Иммануила Канта. Калининград, 1978. Вып. 3, с. 132.

13

ления и способности рассудка образовывать понятия. Он назы­вает их «двумя основными стволами человеческого познания»!, «двумя основными источниками души»2 и т. д. Во-вторых, он требует «тщательно обособлять и отличать» эти способности од­ну от другой3, т. е., скажем мы, настаивает на их независимости друг от друга. Во всяком случае наиболее тонкие комментаторы Канта именно так его и понимают. А. С. Кармин полагает, на­пример, что эти способности, по Канту, «не имеют между собой ничего общего; они дают нашему сознанию представления двух совершенно различных типов»4. Наконец, в третьих, Кант утвер­ждает, что достоверное знание получается только в результате слияния в синтезе чувственных представлений и мысленных кон­струкций, порожденных рассудком. «Только из соединения их, — пишет Кант, — может возникнуть знание»5. Рассудок спонтан­но, т. е. независимо от сенсорики, и априорно, т. е. независимо от опыта, мысленно конструирует предметы, которые возмож­ны в опыте, но только соответствие сенсорного опыта и рассу­дочных понятий дает субъекту информацию о том, что существу­ет в действительности6. Кант, по выражению Л. Бэка7, уравни­вает истину с деянием: мы понимаем лишь те чувственные пред­ставления, которые сами способны свободно сконструировать в своем воображении.

Казалось бы, И. Кант прямо говорит о сопоставлении двух разных и независимых М-миров, взаимно проверяющих правиль­ность отображения друг другом того или иного фрагмента Д-ми-ра. Позднее мы еще оценим перспективность такого подхода для построения теоретической психологии познания. Однако сам Кант в явном виде ничего подобного не формулировал. Более того, создается впечатление, что он прошел мимо такого варианта ре­шения проблемы истинности. Отчасти, возможно, потому, что, расщепив в анализе чувственность и рассудок, он не смог в ре­альной познавательной деятельности рассматривать их как пол­ностью независимые8. Достаточно сказать, нто, по Канту, синте-



1 Кант И. Соч., т. 3, с. 123—124.

2 Кант И. Там же, с. 154.

■ggi -о х 'ьоо 'И JI'BM s



4 Кармин А. С. Проблема субъекта и объекта в кантовской теории позна­
ния. // Кантовский сборник. Вып. 8, Калининград, 1983, с. 45.

5 Кант И. Сок., т. 3, с. 155.

6 Ср. Кант И. Там же, с. 214; а также Мотрошилова Н. В. Рождение и
развитие философских идей. М, 1991, с. 393.

7 См. Философия Канта и современный идеализм. М., 1987, с. 139.

8 Он доказывает неразрывную связь чувственности и рассудка в своей
знаменитой формуле: «Мысли без (чувственного) содержания пусты, созерца­
ния без понятий — слепы». Правда, я не понимаю, почему размышления о
нечувственных идеях (например, о боге) пусты и почему зрительные ощуще­
ния слепы..,

14

тическая деятельность (т. е. в предложенном понимании сам акт сопоставления) — это всегда деятельность рассудка1. Впрочем, что он на самом деле имел в виду — об этом даже кантоведы до сих пор не могут договориться между собой.

Классики философии стремились все объяснить строго логи­чески. Если это не удавалось, их охватывал ужас. Поэтому Кант назвал «скандалом для философии и общечеловеческого разума» невозможность логически доказать существование вещей вне нас2. Однако логические конструкции всегда должны опираться на ка­кие-либо постулаты, которые сами из логики не выводимы. Если исходные постулаты лишены эмпирического содержания, то по­строенная на их основе философская система с неизбежностью превращается в фантасмагорию. Но, чтобы это понять, потребо­вался Гегель, доведший логизирование до своего логического конца — до логически стройного абсурда. Выводя все из ничего, он умело соединил панлогизм с мистикой. Система Гегеля яви­лась предостережением для всего последующего развития фило­софии. После Гегеля двигаться вперед в поисках более совер­шенных логических форм стало совершенно бессмысленно.

Вопрос о критериях соответствия мышления и действительно­сти снимается Гегелем с очаровательным глубокомыслием: соот­ветствие обязательно предполагает две стороны, ни одна из ко­торых не есть истина, поскольку истиной считается их соответст­вие, но соответствие не может быть истинным, если обе стороны соответствия не истинны. Следовательно, «чистой истиной» мо­жет быть только то, что в самом себе содержит истину3. Напри­мер, по Гегелю, истиной может быть форма, имеющая в себе са­мой «содержание, адекватное этой форме»4. Гегеля обычно об­виняют в противоречии между разработанным им диалектиче­ским методом (рассматривающим знание только в становлении, только как незавершенное) и созданной им философской систе­мой (оцениваемой им как высшая ступень познаниЯ7""Мк завер­шение процесса еамопознания духа). На мой взгляд, такое об­винение незаслуженно: Гегель столь велик, что способен вмес­тить в себя любое противоречие.

Попытку выхода из тупика, в который зашла классическая философия, предложил марксизм: «Все мистерии, которые уво-

1 Ср. Длугач Т. Б. Проблема единства теории и практики в немецкой
классической философии. М., 1986, с. 40.

2 Кант И. Соч., т. 3, с. 101.

3 Это глубокомыслие до сих пор популярно. Так, Ю. Ведин («Структура,
истинность и правильность мышления», Рига, 1979, с. 91) уже от своего лица
уверяет читателей, что «истина — не соответствие содержания познавательного
образа действительности, а само содержание, которое соответствует действи­
тельности» и т. п.

4 См. Асмус В. Ф. Историко-философские этюды. М., 1984, с. 197.

15

дят^ теорию в мистицизм, находят свое разрешение в человече­ской практике...»1. «Впервые, — пишет в этой связи Н. С. Авто-номова, — разум перестал быть критерием самого себя»2. Рас­смотрим вначале логический аспект этого ключевого для марк­систской философии утверждения. Обычно подразумевалось: раз Д-мир существует независимо от познающего субъекта, то Д-мир вообще независим от познающего субъекта, т. е. он остается са­мим собой, как бы ни протекал процесс познания. Но вот это-то и неверно. Субъект не только познает, но, познавая, и преобра­зовывает мир. Эффективность, истинность познания проявляет­ся в способности людей целенаправленно изменять Д-мир. Сле­довательно, логически возможно проверять идеи разума на прак­тике. «Двуединая природа практики обеспечивает ей роль кри­терия истины: знания о реальном мире, воплощенные в прак­тике, контролируются законами этого мира»3.

Правда, конкретный механизм проверки идей на практике, процесса воздействия практики на познание остается неизвест­ным4. Однако — ив этом другой аспект марксистского подхо­да — поиск конкретного механизма вообще не может быть осу­ществлен в рамках чистого мышления. «Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью, — вовсе не вопрос теории, а практический вопрос», — писал К. Маркс5. Для классиков марксизма достаточно, что логически возможный кри­терий истинности превращается в историческую реальность в со­циальной практике человечества. В основание философии кла­дется постулат, имеющий не логическое, а эмпирическое содер­жание.

Конкретный механизм обратной связи «действие — познание» начал активно изучаться лишь в науке XX в.: в физиологии, где точная приспособительная реакция организма в ответ на сенсор­ное раздражение смущала умы ученых со времен Р. Декарта, но только в нашем столетии стали нащупываться механизмы это­го; в системах искусственного интеллекта, которые собственно и возникли после работ Н. Винера, давшего понятию обратной связи наиболее четкое выражение; в методологии науки, где и

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. т. 42, с. 263.

3 Автономова Н. С. Ук. соч., с. 104. Впрочем, независимо от Маркса, та­кой последователь Беркли, как Дж. Ройс, принимает — разумеется, в других терминах — весьма сходную трактовку: в качестве реальных, утверждает он, надо признавать .«такие факты, которые следует понимать так, что они лучше способствуют осуществлению нашей воли, чем если бы мы не признали ре­альности этих фактов». (Цит. по: Сидоров И. Н. Философия действия в США: от Эмерсона до Дьюи. Л., 1989, с. 72). Еще более близкие мотивы развива­ются в прагматизме.

1 Чудинов Э. М. Природа научной истины. И., 1977, с. 127.

2 Автономова Н. С. Ук. соч., с. 105.

3 Маркс К., Энгельс Ф. Там же, с. 264. ...

16

Логически, и исторически (т.е. эмпирически) изучается влияние экспериментальных подтверждений и опровержений на развитие научных теорий; в психологии, куда представление об обратной связи вошло в 50-е гг., оказав огромное влияние на психологию познания. Однако основные проблемы организации обратной свя­зи не только не были решены, но, пожалуй, даже не был найден путь их возможного решения. Причем наименее понятным ока­зался принцип работы простейшего, на первый взгляд, блока в структуре обратной связи — блока сличения.

Впрочем, с античности известно, что нет двух одинаковых ве­щей, а следовательно, при сличении чего-либо с чем-либо никог­да нельзя установить отношение тождества. Уже Платон убеди­тельно показал, что общие понятия (например, «кошка», «дом», «равенство») в принципе ie могут быть тождественными ника­ким чувственным образам. Как же осуществляется сличение? Гносеологи дают ответ: происходит отождествление нетождест­венного1. Д. П. Горский полагает, что «закон отождествления нетождественного» настолько важен для процесса познания, что даже относит его «к протометодологии»2. Но как происходит такое отождествление?

Психологи ответа на этот вопрос не знают. Они строят, ска­жем, схему опознания, где без всякого разъяснения указан блок сличения, в котором — как утверждается — понятие отождеств­ляется с образом, и все тут. Даже в психофизике, изучающей простейшие варианты сравнения раздражителей, процесс отож­дествления ускользает от понимания. В физиологии же вообще только недавно задумались о возможных механизмах этого про­цесса. Робость и гипотетичность выдвигаемых физиологами по этому поводу идей бросаются в глаза. Ненамного лучше поло­жение и в методологии науки.

Поразительные успехи в области искусственного интеллекта завуалировали главный недостаток интеллектуальных систем — их неумение отождествлять нетождественное, беспомощность в самостоятельном оценивании своих решений и действий. Маши­ны ныне делают то, что классики философии, наверное, посчи­тали бы подвластным только разуму: сочиняют музыку и сти­хи, управляют заводами и сложнейшими летательными аппара­тами, ставят медицинские диагнозы, создают скульптуры, игра­ют в шахматы, находят и доказывают новые математические теоремы, обрабатывают экспериментальные данные в поиске «единства в многообразном» (о чем И. Кант говорил как о глав-



1 См. подробное обсуждение этото утверждения и изложение истории
проблемы в: Г. Д. Левин. Диалектико-материалистическая теория всеобщего.
М., 1987.

2 Горский Д. П. Познание и проблема отождествления нетождественного.//
Творческая природа научного познания. М., 1984, с. 49.

17

ной задаче разума), выполняют различные трудовые операции, тем самым самостоятельно (с учетом обратных связен) преобра­зовывая действительность, и даже начинают понемногу разгова­ривать с людьми. И все это совершается искусственными творе­ниями, не обладающими ни психикой, ни сознанием. Создается впечатление: все то, что мы обычно относим к достижениям ду­ховной и практической деятельности человека, вполне достижи­мо и машинами — ну, если не сегодня, то завтра. И для всего этого, как выясняется, психика просто не нужна '.

Но системы искусственного интеллекта могут не все. Как от­мечает М. Минский, необходимым условием успешного решения задач является заранее введенный в вычислительную машину критерии приемлемости решения2. Этот критерий сама машина породить не может, он задается человеком — создателем систе­мы. Машина способна к многим достижениям, но оценить, что некоторое достижение произошло, в конечном счете может толь­ко человек. Для интеллектуальных систем, созданных для реше­ния узкого класса вполне конкретных задач, пусть с трудом, по все же обычно удается найти более-менее удовлетворительный критерий, с помощью которого оценивается правильность реше­ний. Но как задать такой критерий для решения любых позна­вательных задач? Как, иначе говоря, задать машине критерий ис­тинности? Пока это совершенно не формализуемо.

Всегда считалось, что получение нового знания — подлинно творческий акт, который труднее всего логически объяснить. А тут вдруг обнаруживается, что этот процесс автоматичен, его вполне успешно могут выполнять машины, которые, однако, не умеют совсем другого — не умеют оценивать полученные знания. Как же так? Почему на лабораторных занятиях в школе и в ин­ституте всем удается установить правильность открытых велики­ми учеными законов, но никому из школьников не удалось само­му создать новый закон?

Нашу интуицию, однако, подводит многозначность слова «зна­ние». Эта многозначность блестяще продемонстрирована в соот­ветствующей статье «Философского энциклопедического слова­ря»3. Как и полагается, в начале статьи можно прочесть опре-



1 В одной из самых первых работ, посвященной принципам построения
адаптивных систем, автор мудро написал: «На протяжении всей книги ничего
не говорится о сознании и о связанных с ним субъективных элементах ПО
той простой причине,- что я ни разу не испытывал необходимости вводить пх
в нашх анализ». (Эшби У. Р. Конструкция мозга. М., 1964, с. 35). И па са­
мом деле, даже если кто из творцов интеллектуальных систем и говорит о
сознании, то он делает это без всякой необходимости.

2 См. Дрейфус X. Чего не могут вычислительные машины. М., 1978,
с. 223.

3 Философский энциклопедический словарь. М., 1983. с. 192. В последую­
щем переиздании многозначность термина «знание» видна не так явно.

18

деление заглавного понятия: знание — это «проверенный обще­ственно-исторической практикой и удостоверенной логикой ре­зультат процесса познания действительности, адекватное ее от­ражение в сознании человека в виде представлений, понятий, суждений, теорий». Но данное определение тут же вступает в противоречие с последующим текстом. Читаем далее: «знание обладает различной степенью достоверности». Как это может быть? Ведь если знание, по определению, адекватно действитель­ности, то ни о каких степенях достоверности не может быть и речи — оно просто достоверно. Но этого еще мало, следующая фраза уже должна погрузить читателя-буквалиста прямо-таки в безысходную печаль: «элементарные знания, обусловленные био­логическими закономерностями, свойственны и животным». Ах, как остроумно сказано! Термину «знание» приписывается смысл, противоречащий всем аспектам знания, выделенным в исходном определении. Не могу не отметить невероятную для энциклопе­дического издания смелость автора словарной статьи — в каж­дом предложении без всяких пояснений он использует одно и то же слово в разных значениях.



Во-первых, знание («элементарные знания») может тракто­ваться как результат приема и переработки поступающей ин­формации организмом. Все живые существа, наделенные орга­нами чувств, в каждый момент времени получают какую-либо новую информацию и как-то перерабатывают ее. Думаю, нет ни­чего удивительного в том, что процесс получения такого знания автоматичен и вряд ли является творческим актом. Такой про­цесс, кстати, никак не ограничивает возможности генерации идей: и человек, и машина, например, могут легко нагородить огромное их множество (например: «Александр Невский был марсианином, а Леонардо — переодетой женщиной», «человек экстравертирован или интровертирован в зависимосиг-ет четно­сти часа, в который он родился», или «я путешествую в компа­нии комет, рожденный когда-то и потерявшийся в звездной пы­ли, освещенный алмазами бесконечности»1).

Во-вторых, знание трактуется как результат переработки ин­формации человеком с указанием степени истинности (достовер­ности) этого результата. И, наконец, в-третьих, знание тракту­ется как окончательная истина, приобретенная человечеством в ходе своего общественно-исторического развития. Великий ученый отличается от простых смертных не тем, что он придумывает неч­то новое, а тем, что он устанавливает истину. Под «получением знания» наша интуиция понимает, как правило, именно получе-



1 Последний пример — из «Сюиты подсолнуха», созданной машинной про­граммой БАРД (см. Мичи Д., Джонстон Р. Компьютер — творец. М, 1978, с. 160—161).

2* 19


ние истинного знания, а для этого надо уметь не только пере­рабатывать информацию, но и оценивать истинность результата переработки. И, кстати, ни один школьник на уроках не оцени­вает истинность изучаемых им законов — вычислив или измерив данные, противоречащие закону, он получит двойку, а не опро­вергнет закон.

Кратко резюмируем сказанное. Процесс познания можно рас­членить на два процесса: на процесс приема и переработки входной (сенсорной и моторной) информации и на процесс оцен­ки истинности результатов переработки. Оба процесса весьма сложны, и нам еще очень далеко как до понимания их реаль­ных механизмов, так и до моделирования реального хода чело­веческого познания. Тем не менее первый процесс более просто поддается изучению и моделированию, и для его описания, похо­же, не требуется представления о какой-либо особой психиче­ской деятельности. Логические трудности в понимании второго процесса гораздо серьезнее. Осознание этих трудностей — за­слуга классиков философии. Поиск логически непротиворечивой возможности оценить истинность знания стал логическим исто­ком той дилемы, которую вслед за Ф. Энгельсом именуют основ­ным вопросом философии, и именно признание или непризнание существования возможности оценки истинности разбил филосо­фов на два воинственно настроенных друг к другу стана '. Встав на позицию материализма, мы признаем, во-первых, что сущест­вующий вне нашего сознания мир познаваем, и человечество спо­собно устанавливать истину, а во-вторых, что поиск конкретных механизмов оценки истинности должен происходить не путем чисто логического постижения, а в конкретно-научном исследо­вании. «Теорию познания, — как заключает М. А. Розов, — сле­дует строить по аналогии с развитыми дисциплинами естествен­но-научного профиля»2.

Таким образом, проблема оценки истинности наличного зия­ния оказалась достаточно значимой и коварной головоломкой, измучившей не одно поколение достойнейших умов. Поэтому, на­деюсь, не так уж удивительна предложенная мной точка зрения, что именно психике предназначено природой устанавливать ис­тинность, что возникновение психики стало необходимым как раз для того, чтобы живые существа могли оценивать адекватность своего отражения внешнего мира, что вся психическая деятель-

'. Как отмечает Э. В. Ильенков («Диалектическая логика». М., 1984, с. 19), для того, чтобы быть идеалистом, вовсе необязательно отвергать бы­тие вещей вне сознания. «Отвергается «лишь» одно — возможность прове­рить, таковы вещи «на самом деле», какими мы их знаем и осознаем, или же нет».



2 Розов М. А. Проблемы эмпирического анализа чаучных знаний. Новоси­бирск, 1977, с. 5.

20

нбсть тем самым есть деятельность по оценке степени Достовер­ности результатов обработки входной информации, осуществляе­мой автоматически. Эта точка зрения, однако, отчасти противо­стоит, отчасти уточняет некоторые положения, принятые в каче­стве очевидных практически всеми школами и направлениями в психологии, но принятые, как мне кажется, не в итоге длитель­ных изысканий, а просто в силу соответствия *этих положений здравому смыслу.

Обычно утверждается, что основные функции психики — от­ражение среды и регуляции поведения, поскольку без этих функ­ций психика «была бы просто ненужной»1. Лишь когда речь за­ходит о том, как психика выполняет эти функции, возникает раз­нобой мнений, ни одйо из которых, кстати, не признано убеди­тельным. Точка зрения автора: для отражения внешнего мира и регуляции поведения психика, вообще говоря, не нужна — эти процессы протекают автоматически. Но без отражения мира и регуляции деятельности психика не была бы возможна. Не смо­жет психика оценить адекватность отражения, если само это отражение в психике не представлено. Не сможет психика и при­менить критерий истинности, связанный с практической дея­тельностью организма, если она вообще не способна управлять деятельностью.

Обычно считается, что психическая регуляция деятельности обеспечивает адекватность поведения окружающей среде. С точ­ки зрения автора, это утверждение должно быть уточнено (при всем том, что оно заведомо не строго, ибо критерии адекватно­сти поведения не могут быть заданы): психика лишь опосредова­но обеспечивает адекватность поведения. Непосредственно же действия, управляемые психикой, планируются не как наиболее адекватные среде, а как необходимые для проверки наличного знания. В частности, если это необходимо для проТГерки, дейст­вия могут быть даже «умышленно» неадекватны.

Согласно общепринятому подходу, психическая деятельность созидательна: она направлена на построение образов, формиро­вание понятий, поиск решения задачи, и т. д. С точки зрения ав­тора, психическая деятельность, т. е. деятельность по оценке ис­тинности того или иного отражения, той или иной модели реаль­ности, направлена не на созидание, а на выбор из многих одно­временно возможных образов, понятий, решений и т. п. того ва­рианта, который оценивается как наиболее верный. Правда, такой выбор не одномоментен, а формируется в деятельности, поэтому — в духе традиции — процесс выбора можно было бы назвать

1 Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М, 1984, с. 118.

21

процессом формирования, построений или решения, но, йа взгляд автора, это запутывает суть дела.

Традиционно в экспериментальной психологии познания изу­чается зависимость результата познавательной деятельности от параметров входной информации и среды (в том числе социаль­ной среды), а также от характеристик субъекта познания. Пред­лагаемый автором подход побуждает последователей искать от­веты и на другие вопросы: почему из многих возможных вари­антов решения выбран именнно этот? какие иные альтернативы были возможны? как отвергнутые альтернативы повлияли па по­следующий выбор? и т. п.

И еще одно отличие от традиционной точки зрения. При всей нелюбви психологов к редукционизм)/, они не могут избавиться от тенденции объяснять наблюдаемые явления пусть пока еще не полностью известными, но наверняка — как ожидается — су­ществующими биологическими, физиологическими пли социологи­ческими причинами '. Так, например, регистрируемые в экспери­ментах ограничения психических возможностей человека обычно объявляются «структурными ограничениями», предопределенными физиологической природой (единичные отклонения от такого представления мы рассмотрим позднее, но и они скорее под­тверждают общее правило), а, скажем, феномен сознания трак­товался, особенно советскими психологами, как предопределенный развитием общественных отношений. Попытки же «внутрипсихо-логического» объяснения поведения обязательно сопровождаются указанием на какие-либо человеческие потребности (от инстинк­та самосохранения и либидо до потребностей в общении и в тру­де). Однако во всех имеющихся классификациях потребностей бросается в глаза не только их «произвольность и пестрота»', но и откровенно выраженные биологические и социологические основания. Редукционизм в психологии не изживаем до тех пор, пока не определена собственная «точка отсчета» для любого пси­хологического объяснения, т. е. пока не определена природа пси­хического.

С позиции автора, такой точкой отсчета может стать логика процесса установления истинности. Приняв эту точку зрения, мы сможем на многое посмотреть по-иному. Вот, например, класси­ческая проблема: как объяснить возникновение социального на некотором этапе эволюции биологических систем? В этой проб­леме содержится противоречие, четко отмеченное Б. Ф. Поршне­вым: «Социальное нельзя свести к биологическому. Социальное

1 О разных типах редукционизма («сведения») в психологии см. Пиа­
же Ж. Характер объяснения в психологии и психофизиологический паралле­
лизм. // Экспериментальная психология. Вып. 1, М., 1966, а также Рого­
вин М. С. Введение в психологию. М., 1969, с. 281375.

2 Симонов П. В. Эмоциональный мозг. М., 1981, с. 149.

22

не из чего вывести как из биологического»'. Мы еще обсудим попытки решения этого парадокса в рамках привычных пред­ставлений. Если же исходить из предложенной точки отсчета и принять как эмпирическое обобщение положение марксизма, что окончательным критерием истины является социальная практи­ка, то мы увидим, что развитие психики, т. е. совершенствование процесса установления истины, с необходимостью должно вести к использованию все более и более совершенных критериев ис­тины и в конце концов — к возникновению социальной практики как основному критерию истинности. Социальное, таким обра­зом, оказывается выводимым не из биологического, а из психи­ческого. А потому поиск биологического оправдания возникнове­ния социального вряд ли целесообразен. Но, разумеется, вслед за признанием неизбежности перехода от психического к соци­альному, надо еще понять конкретный механизм этого перехода. Конечно, откровенный «гносеологизм» развиваемого взгляда на природу психического вызывает сомнения. Разве можно все богатство психической жизни вывести из решения исключитель­но, казалось бы, гносеоло! ической головоломки? Такие сомнения естественны, по заранее до исследования их нельзя считать оп­ровергающими предложенный подход. Вот, скажем, такая, по выражению Э. Клапареда, «запутанная часть психологии», как психология аффективных процессов, — можно ли ее распутать с помощью представления о психике как способе оценки истин­ности? Думается, что во всяком случае нельзя сходу отвергать такую возможность. Ведь по мнению большинства психологов эмоции неразрывно связаны с познавательными процессами, эф­фективность является неотъемлемым компонентом процесса пси­хического отражения2. Советские психологи любили в этой свя­зи цитировать в учебниках Ленина: «без «человеческих эмоций» никогда не бывало, нет и быть не может человеческого искания истины»3. Но если понять эту фразу буквально; она как раз обо­значает, что искание истины, т. е. то, что мы назвали психиче­ской деятельностью, с необходимостью предполагает существо­вание аффективности. Разумеется, цитата сама по себе ничего не доказывает (тем паче, что любовь к Ленину заметно поубави­лась, да и у Ленина эта фраза включена в сугубо полемический контекст, не. имеющий никакого отношения к обсуждаемой теме). Но все-таки даже желание рассматривать этот текст как пси­хологический показывает, что поиск логической необходимости возникновения эмоций в процессе установления истины по мень­шей мере не абсурден.



1 Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. М., 1974, с. 43.

2 См. Вилюнас В. К. Психология эмоциональных явлений. At, 1976, с. 5 —
6; Ломов Б. Ф. Ук. соч. с. 172—173; и мн. др.

3 Ленин В. И. Поли. собр. соч. т. 25, с. 112.

23

И еще одно сомнение. Всё мы знаем, как влияет на наше по­ведение чисто физиологическое состояние организма. Предлагае­мый же подход не разрешает ссылаться при обосновании психи­ческих феноменов на физиологические механизмы, а требует объ­яснять эти феномены, исходя из логики процесса оценки истин­ности. Но, приняв такой подход, тем самым не выплескиваем ли мы, заодно с водой, и ребенка? Ведь хорошо известно влияние на психическое физиологических процессов. Попробую объяснить свою позицию аналогией. Телевизионное изображение несомнен­но зависит от «физиологии» телевизора: его марки, технического состояния и т. д. Но, если мы хотим понять логику смены кад­ров на телеэкране, знание об этой зависимости нам ничего не даст. Для того, чтобы познавать, человеку надо жить, иметь ор­ганы чувств и т. д. Вот физиологические механизмы в целом и обеспечивают возможность познания. Но сам процесс познания протекает не по физиологическим законам. Поэтому будь, напри­мер, у человека еще больше органов чувств, замечают материа­листы, он от этого не познал бы «больше свойств или рещей природы» '.

Ну, что ж, теперь, досужий читатель, если тебя не шокировал предложенный подход и не смутил мой беспорядочный стиль из­ложения (то игривый, то вязкий, а в целом столь не соответст­вующий обычному монументально-безличному построению науч­ных произведений) и если тебе не кажется слишком узким челн естественно-научного подхода в психологии, я готов пригласить тебя в дальнее плавание. Конечно, впереди нас ждут немалые опасности — не так просто переплести воедино эксперименталь­ные данные с методологическими отступлениями (которые к ™о-му же сами иногда будут трактоваться как эмпирические дан­ные) и теоретическими коструктами, не теряя при этом чувства жанра и композиционной стройности. Понятно, что, странствуя в неизведанных просторах, за одно короткое путешествие не со­ставить подробной карты. Но все же я надеюсь, что большинст­во неясностей и зияющих пустот, которые встретятся нам на пу­ти, — это не мрачные опровергающие тупики, а перспективные зоны поиска.

Но перед дальней дорогой, как было уже обещано, стоит пре­дварительно расставить первые вехи на грядущем пути. Вот за­тронутые во вступлении утверждения, которые мы еще будем об­суждать в дальнейшем:

1. Психология вообще и психология познания в частности на­ходятся в состоянии кризиса («не определена природа психиче­ского», «уровнем развития психологии не удовлетворены в пер­вую очередь сами психологи»).

См. Ленин В, И. Поли., собр. соч. т. 29, с. 51—52.

24

2: Психологическую теорию следует строить по канону, при­нятому в естественных науках, в соответствии с правилами, раз­работанными методологией науки.

3; Теоретическая психология — это прежде всего теоретиче­ская психология познаний:


  1. Для психологической теории биологические, физиологиче­
    ские, социологические и прочие подобные аргументы не имеют
    объяснительной силы. Логика психологической теории — это ло­
    гика процесса оценки истинности имеющихся в наличии моде­
    лей внешнего мира (М-миров).

  2. Путь познания (научного познания) — это путь нестан­
    дартного решения головоломок и парадоксов.

  3. Ни одно решение на этом пути не является единственным,
    и весьма мало вероятно, что некоторое найденное решение явля­
    ется лучшим.

  4. Принятие ошибочных решений — зачастую необходимый
    шаг в поиске истины.

  5. Самые лучшие — истинные — решения предлагает приро­
    да, но мы не имеем возможности непосредственного сравнения
    наших решений с теми, которые она делает.

8. Психика ■— это способ, созданный природой для оценки истинности построенных моделей.

  1. Психическая деятельность не направлена на отражение
    внешнего мира и регуляцию деятельности. По своей сути пси­
    хическая деятельность — это проверочная деятельность.

  2. В экспериментальных исследованиях следует обращать
    особое внимание на те модели мира, которые были отвергнуты
    в результате психической деятельности.

  3. Возникновение социальных отношений есть логически не­
    избежная ступень в развитии психики.

  4. Познание (научное познание) всегда опирается на пред­
    посылки, никогда полностью не вербализуемые. ' *

  5. Для того, чтобы способствовать правильному пониманию
    текста, целесообразно одно и то же рассматривать под разными
    углами зрения. Для того, чтобы оценивать истинность, целесо­
    образно строить разные модели одного и того же.

  6. Нормы для обоснования теории задаются научным сооб­
    ществом. Общая норма естественнонаучного мышления такова:
    теоретические законы должны быть логически очевидными и
    предсказывать новые результаты.

Позднее эти утверждения могут быть переформулированы. В таких случаях, конечно, именно последняя формулировка долж­на рассматриваться как наиболее авторитетная. Но только все формулировки вместе (п. 14) в наибольшей степени будут спо­собствовать пониманию замысла автора.

25


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

  • 1972, с, 16, 9
  • М., 1987. 2 Горский Д. П. Познание и проблема отождествления нетождественного.// Творческая природа научного познания. М., 1984, с. 49.
  • 1969, с. 281 —375. 2 Симонов П. В. Эмоциональный мозг. М., 1981, с. 149. 22