Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


I " Больной, проснитесь примите снотворное"




страница4/4
Дата08.01.2017
Размер0.61 Mb.
ТипГлава
1   2   3   4

Несмотря на относительно небольшой конкурс, я вновь срезался на родном русском письменном, сдав остальные предметы в высшей степени похвально. Обидно было сходить с дистанции из-за каких-то тире и запятых, но четыре синтаксические ошибки в сочинении, обладай его автор и Тургеневскими дарованиями, выносили абитуриенту смертный приговор.

Успокоился я скоро, создавая очередную группу, и уже не мог думать ни о чем кроме музыки. Со следующим новым энтузиастом - невысокого роста, носатым мальчиком по кличке Кацо, сильно смахивавшим на армянина и имеющим собственную красивую электрогитару “Торнада” мы лихорадочно соображали, где достать денег на аппаратуру. После долгих размышлений, когда были отвергнуты варианты грабежа банка и собирания стеклотары, гениальный Кацо предложил заложить собственные тела в анатомический театр по 500 рублей за штуку. Увы, благородные пропорции наших скелетов никак не вдохновили ученых мужей, потому что по изложении сути дела, нас без долгих разговоров выгнали вон.

Волосы мои росли, а характер становился все сволочнее и непокладистее. Я нагло обзывал родителей новым только что вошедшим в обиход словом “совок”, символизирующим безнадежную закосневшую в развитии отсталость, издевался над их добрыми песнями, бессмысленными партсобраниями, ехидно интересуясь, когда же, наконец, мы будем жить при коммунизме. Но этого мне, молодому негодяю, казалось мало - я беспричинно третировал младшего братишку, бабушка Пахомова пулей вылетала за дверь после хорошего пендаля, а со стен моего обиталища, где я из микроскопической точки расширился до размеров галактики, скалили зубы мои хрипато-волосатые идолы - Элис Купер, Ози Озборн, Девид Боуи и им подобные черти.

Родители, которых я достал до тремера в коленях, не могли взять в толк, что делать с сыном-чудовищем. Не знаю, какой сострадалец внушил им подобные мысли, но, доведенные до отчаяния, предки умудрились тайно съездить в военкомат и пожаловаться на меня самому военкому - товарищу Канищеву, умоляя забрать сына в армию как можно быстрее, а если время призыва еще не приспело, ради такого случая сдвинуть на полгода вперед и сам призыв.

Вызвав отщепенца немедленно, военком начал гневно стыдить меня за длинные волосы и гадкое поведение, не соответствующее образу настоящего советского юноши - продолжателя дела отцов, обещая, что в первую же призывную неделю я главный кандидат на перековку. “Тебе там патлы-то быстро остригут” - пригрозил он пальцем.

Вернувшись домой и, закатив родителям грандиозный скандал, трагизмом напоминающий известную картину художника Брюллова, я объявил, что после содеянного ими гнусного и подлого предательства ухожу из дома и не вернусь... долго!

Успокоившись и здраво рассудив, что уходить мне, в общем-то, некуда, я, скрепя сердце, остался в семье, продолжая вопить под магнитофон, хамить окружающим и не работать, не забывая, впрочем, каждый день шарить в холодильнике. А также пить портвейн “Солнцедар” с соседом Толиком - парнем чуть постарше меня, но уже отъявленным мерзавцем и законченным алкоголиком.

Некоторое время спустя, после демарша, гуляя с Кацо недалеко от его дома в районе метро «Сокол», обсуждая очередные далеко идущие прожекты по созданию группы и генерируя массу идей на этот счет, на одном из зданий серого туфа, фундаментальной сталинской постройки, мы заметили скромненькую вывеску “отдел кадров института ВНИИНМ”. От любимого военкома геноссе Канищева и от перспективы служить три года на обещанной им подводной лодке я собирался злостно уклоняться и бегать, пока не поймают. Надо было зарабатывать деньги на джинсы, портвейн и магнитофонную пленку, а самое главное бесконечное выяснение отношений с предками мне и самому порядком надоело. Я часто подумывал, как было бы славно снять угол, перенести туда свою музыку, развесить плакаты и здравствовать в свое удовольствие.

Зайдя из праздного любопытства в эту ничем не примечательную дверцу, мы с приятелем не могли себе представить, что дверь эту нам открыла ни кто иная как сама ее величество Судьба. Внутри располагался отдел кадров филиала строго засекреченного режимного предприятия легендарного и страшного института им. Курчатова - того самого сказочного места, где сидя на брони, от армии спасались почти все московские хиппи, фарцовщики, и прочие устроенные сердобольными мамами и папами элитарные разгильдяи. Приняв от нас заполненные анкеты в несколько десятков пунктов подтверждающие, что ни я, ни мой друг Кацо не были в плену, не имели государственных наград, не судились, не привлекались, не ездили за границу, суровый кадровик деловито убрал анкеты в стол и замогильным голосом сообщил, что, если наши биографии и биографии наших родственников благополучно пройдут проверку, он пошлет на нас бронь. При ласкающем душу слове “бронь” мне представилась мощная стомиллиметровая лобовая броня немецкого танка “Ягд-панцер”.

Радость не приходит одна. По выходу на улицу мы неожиданно познакомились с двумя разбитными девахами хиппового вида, которым, окрыленный успехом юркий и чернявый Кацо очень складно втирал про лучшую в мире группу, представив меня как ее вокалиста, что окончательно бросило дев в наши объятия.

Красавицы оказались завсегдатайками баров “Аист” и “Аэрофлот” (последний на хиппово-сленговый манер они называли “Аэрофак”), куда тут же пригласили и нас.

Раньше мне не приходилось бывать в подобных заведениях, если не учесть, что по рассказам мамы ее повезли рожать меня из Махачкалинского ресторана “Каспий”. Тогда по причине эмбрионального состояния запомнить обстановку того веселого места я, к сожалению, не мог, но зато сейчас, оглядываясь вокруг на кишевших тараканами и так милых моему сердцу длинноволосых хиппарей, тупо сосущих из трубочки один коктейль на десятерых, я с удовольствием отметил, что наконец-то нахожусь в достойной меня обстановке. Бар закрывался в одиннадцать часов вечера, и мы с Кацо, быстро ставшие завсегдатаями, разбившись по парам, расходились по подъездам тискать подружек, мучаясь сладкой истомой нереализованного либидо по той простой причине, что делать ЭТО в подъезде было скотством, а ехать для воплощения наших сексуальных фантазий - к сожалению, некуда.

Проблема, однако, оказалась решаемой. У одной из наших пассий оказался дядя-алкоголик, обитавший в деревне где-то под Москвой. Родственник имел большой бревенчатый дом и, по словам племянницы, если ему хорошо налить, не возымел бы ничего против нашего грешного присутствия. Обрадовавшись такой перспективе и, предчувствуя необычные приключения, экзотику сельского быта и сладкие минуты половой близости, в ближайшую же пятницу, на два червонца, что Кацо беспардонно вытащил из кошелька у матери, был закуплен дешевый портвейн в бутылках-огнетушителях и мы, влекомые мощной энергией Эроса и жаждой странствий, сели на пригородную электричку, отходящую со славного Белорусского вокзала.

На станции Перхушково - конечной цели нашего визита, в тревожном 41-ом располагался штаб Западного фронта, где молодые мордовороты из НКВД, офицеры, писаря и интенданты, не взирая на сложную оперативную обстановку, щедро рассеивали среди местных колхозниц свой воинственный и сдобренный самогоном генофонд, отчего по прошествии тридцати с лишним лет на этом историческом месте произросла мутировавшая от этого самого самогона и дешевой советской водки злая, пьяная и нахальная популяция.

Завидя чужаков, да еще такого супер американского образа, к нам направился недоброго вида чушарь. Презрительно покосившись на стоявших рядом в вытертых джинсах и с индейскими хулахупами на голове наших хипповых подруг, гоблин, сплюнув сквозь зубы и обозвав фраерами, коротко приказал нам с Кацо следовать за ним и, не оглядываясь, развинченной походкой блатного пошел по перрону. Разгоряченные выпитым в электричке, мы с приятелем решительно двинулись за наглецом, но прошли недолго. Сзади послышался топот многочисленных и тяжелых ног, и не успели мы оглянуться, как по нам паровым катком прокатилось целое кодло неизвестно откуда появившейся на перроне местной шпаны, оставив за собой на заснеженной платформе два распростертых тела. Оглянувшись назад, скорчив без того гнусную рожу, и презрительно бросив напоследок – «Маячили, маячили – вот их и отхуячили», чушарь сотоварищи преспокойно погрузились в подъехавшую к перрону электричку, поехав развлекаться дальше, а мы с Кацо, как два убитых викинга лежали, запрокинув длинные волосы, и остановившимися взорами смотрели в тусклое осеннее небо, пока подбежавшие подруги валькириями не захлопотали вокруг, пытаясь приподнять наши благородные головы. Удар, сбивший меня с ног, пришелся по касательной, и я, поскользнувшись на мокром перроне, при падении лишь больно ударился об асфальт задницей. Но, взглянув на Кацо, я не знал – смеяться мне или плакать - правое армянское око Васи с княжеской фамилией Тараканов на глазах заплывало, а уста напоминали губы Луи Армстронга, и для полного колера ему не хватало только дудки.

Любимые, наконец, подняли нас, отряхнув от грязи и, стерев носовым платками кровь из ссадин - после чего, гордо расправив свои узкие плечи, непобежденные, мы, прихрамывая, направились через поле к близлежащей деревне, где ждали нас дядя-бухарь, баня, русская печка и, наконец, желанная награда за героическое поведение в бою.

А через несколько дней после возвращения из Перхушково, нам, еще предающимся воспоминаниям об этих великих событиях, позвонил кадровик и сообщил - анкеты наши прошли, бронь в военкомат послана и что на следующей неделе к такому-то часу он ждет нас у себя.

Я тут же сообщил об этом радостном событии родителям, с удовольствием садиста наблюдая, как вся семья принялась глотать сердечные капли. Но одного триумфа мне показалось мало и я на глазах несчастных набрал номер военкома, спокойным тоном сообщив ему печальную для него новость, на что после некоторого замешательства товарищ Канищев, прокашлявшись, ответил: “А ты, однако, гусь”.

ВНИИ неорганических материалов, или как его еще называли “девятка”, был огромным городом, огороженным как концлагерь непроницаемой желтой стеной с торчащими на ней кронштейнами с колючей проволокой под напряжением и охраняемой злыми, как волкодавы квадратными дядьками в костюмах. Над многочисленными лабораториями и цехами возвышалась труба ядерного реактора, за вредность выдавались бесплатные талоны на молоко, а на почетном стенде в огромном вестибюле каждый месяц трагически чернел очередной некролог. По всему периметру внутренней территории этого огромного комплекса взад и вперед очумело бегали физики с ополоумевшими глазами и всклокоченными неухоженными бородищами, рёхнутые на науке, совсем также как я на рок-музыке. Институт считался “грязным”, даже вилки и ложки в столовой «звенели», и безобразных хиппи охотно брали лаборантами - получать рентгены, на мытье грязных полов, забивать асбестом машины с урановыми сердечниками и ворочать в термоцехе радиоактивные кобальтовые чушки, честно зарабатывая себе бериллиоз, облысение и импотенцию.

Я попал в лабораторию № 17, где кроме мытья полов новичку вменялось в обязанность каждые два часа отмечать показания счетчиков с приборов. Работа была не пыльная, сменная и дополнялась зарплатой в 130 руб., талонами на бесплатное молоко, стерильным белым халатом и свято преданным делу науки начальником - инженером Иваном Дмитриевичем Кобызевым.

В полуподвальном зарешетчатом помещении, где рядами стояли машины похожие на блестящие импортные термосы времен советско-китайской дружбы, наполненные радиоактивным содержимым и щиты с ртутными датчиками, обитало еще несколько человек - заместитель инженера Кобызева, Альберт Васильевич Сорокин-Гурфинкель - спокойный, похожий на Свердлова еврей с очень приятным бархатным голосом, и ширококостный и длинношеий заместитель Свердлова - хохол Александр Спиридонович Щук. В подвале работало несколько ребят-лабарантов - студентов вечерних и заочных институтов, пара мужиков пожилого возраста, засидевшихся здесь еще с юности, да так и оставшихся в теплом радиоактивном болоте и две “старые работницы” - как они с гордостью себя называли - пожилая и страшная как мегера тетка по фамилии Игнашкина и пышущая здоровьем румяная и толстая бабища Марья Ивановна Грибенюк.

“Старые работницы” исподволь собирали лабораторные и институтские сплетни и, как полагается, постукивали на молодежь инженеру Кобызеву, который, имея собственный с сейфом и лампой стол у входа в полуподвал, повседневно являл сослуживцам вежливое очкастое лицо, ослепительно белый халат под номером «2», а на косолапых ногах - стоптанные домашние тапочки.

Так и не получив обещанных талонов на молоко, я, как новоприбывший салабон-первогодник, был сразу же зачислен в формирующийся от института ударный отряд, который по сложившейся в стране традиции в скором времени должен был отбыть на трудовой фронт - помогать селянам в осуществлении важного государственного дела - уборке картошки. Многие помнят то славное время, когда, копаясь в грядках скрюченными пальцами, мы в полном соответствии с программой партии стирали грань между городом и деревней, приближая страну к обещанной Никитой Хрущевым в аккурат к 1980 году от рождения Христова, полной и окончательной победе коммунизьма.

Наша трудовая бригада насчитывала человек тридцать и включала в себя завлабов, инженеров и техников с лаборантами. Тряхнуть лопатой поехало и несколько благообразного вида ученых - докторов наук, а возглавлял нашу энергичную трудовую колонну самый что ни на есть настоящий академик.

Когда-то в далекие-далекие времена Александрийские гностики утверждали, что наш прекрасный мир, где светит солнце, зеленеет трава и поют птицы - недоразумение и сам по себе мерзок и отвратителен. Думается мне, попади они на картошку в те забытые богом края, куда по вечным российским колдоебинам мчал нас новенький институтский автобус, ребята еще больше бы укрепились в своих неутешительных выводах.

Расположенный неподалеку от старого города Волоколамска совхоз «Львовский» дышал мерзостью запустения. На пробитом, видимо еще со времен войны куполе полуразрушенной колокольни, ютились стаи картавых ворон, а вокруг расположилось два десятка обшарпанных хижин с прирезанными к ним палисадами, на которых под мелким сентябрьским дождиком копошилось несколько согбенных фигур, не проявивших ни малейшего интереса к нашему появлению.

Растянувшись, мы шли гуськом по изрезанной тракторными колесами и щедро украшенной коровьим дерьмом мокрой от дождя грунтовой дороге с брошенной и ржавеющей по обе ее стороны совхозной техникой, напоминающей документальные кадры немецкого отступления. Свернув к сельсовету, мы увидели идущего навстречу не совсем твердой походкой небритого мужчину в брезентовом плаще, резиновых сапогах и шляпе. Це был председатель. Мужик демократично поздоровался с лауреатом государственной премии и повел гостей располагаться в большой совхозный барак, где уже стояли приготовленные для нас койки.

Всегда интересно видеть настоящее светило науки, но еще интереснее видеть это светило, выуживающее из черной, промокшей земли грязную пупырчатую картофелину. Мы выходили на совхозное поле ранним утром, предварительно позавтракав в местной столовой фирменным блюдом - растолченной картошкой с хлебом. В деликатесе попадалась неочищенная кожура, и приходилось усердно снимать ее, интеллигентно складывая на обсаженный мухами длинный дощатый стол. На обед была та же картошка, чуть сдобренная маслом, со стаканом парного, прямо из-под буренки, молока на десерт. Та же картошка, только с чаем была и на ужин.

От такой разнообразной и калорийной пищи первым вспучило академика. каждые десять минут он отбегал в ближайший перелесок прямо через расположенные неподалеку личные делянки совхозников. На огородах этих как будто бы для того, чтобы специально показать городским, что совхозные дела их не интересуют априори, демонстративно копошились мужики и бабы в телогрейках и со злыми испитыми лицами. Когда несчастный завлаб с мукой на лице тушканчиком скакал по их грядкам к лесу, аборигены махали лопатами и агрессивно матерились, а один - угрюмого вида мужик, выбив соплю из носа и, стряхнув ее на землю при помощи двух грязных пальцев, деловито пообещал пробегающему мимо очередному засранцу: “Еще, бля, раз, бля, пробежишь, бля, возьму топор, бля, и снесу башку на хуй!”

Молодежи в совхозе не было, и только на ферме работали две прыщавые молодухи, которые угощали нас, хочется думать - искренне, теплым и парным коровьим напитком. Быстро смекнув, что для городских желудков парное молоко не есть good, мы предпочитали пить что-нибудь попроще. В местном сельпо, где кроме кислого, плохо пропеченного серого хлеба и килек в томате уже не было ничего - диктую по буквам - Никифор, Иван, Харитон, Ульяна, Яков - в винном отделе гордо красовался «Камю Наполеон» и батарея бутылок с марочным шампанским, откуда я сделал вывод, что население совхоза Львовский после вечернего бриджа, укрывшись клетчатым пледом, и поместив у ног породистого сеттера, не прочь посидеть рядом с камином с сигарой и рюмочкой доброго французского «Мартеля».

Самогон они гнали отменный из яблок-китаек, что в изобилии валялись вокруг. Это единственное лекарство и спасало нас от несварения, скуки и промозглого холода, когда началась распутица, а потом ударили первые заморозки. Барак, где мы спали, не отапливался, и с наступлением холодов по ночам стоял такой кальтенбруннер, что сильно повезло тому, кто захватил с собой теплое одеяло.

Прошел уже месяц командировки, и наш интеллигентный научный коллектив начал потихоньку скотинеть. Перестав бриться и мыться, мы за несколько недель утратили весь столичный лоск и превратились в грязные заросшие непроходимой щетиной вонючие существа, тупо и механически исполняющие нудную и противную работу. Нетрезвый председатель иногда появлялся на поле и что-то орал, взмахивая руками и, ругаясь неведомо на кого, после чего, обидевшись, уходил, но обычно мы были предоставлены самим себе. Выдергивать из мерзлой земли ненавистную до черной икоты картошку уже никто не спешил, да в этом и не было смысла. Картошка на поле все равно сгнила.

Однажды в предвечерних сумерках, шагая в сельпо за кильками, я почувствовал за своей спиной чью-то тяжелую поступь. Оглянувшись, я увидел сзади чудовище огромных размеров, и, призвав на помощь все свои познания в зоологии, понял, что это бык. Скотина, тупо посматривая на меня недобрым красным глазом и угнув лобастую морду с рогами и железным кольцом в ноздрях короткого и толстого носа, тяжело и грозно сопя, упрямо шла следом. Вспомнив доброго Брэма, я лихорадочно успокаивал себя тем, что быки - спокойные травоядные животные и не едят людей, но ноги, независимо от моей уверенности в бычьем миролюбии, сами собой прибавили ходу и, оглянувшись, к своему ужасу я увидел, что прибавил ходу и бык. Поблагодарив в мыслях учителя физкультуры Виктора Никитьевича Гирея-Чернова за то, что он научил меня бегать, я припустился позорным аллюром, все больше и больше переходя в намет, пока уже полным галопом не ворвался в дверь сельпо к изумлению пьяненькой продавщицы. Отдышавшись и купив килек с хлебом, я с осторожным видом выглянул в окно - бык меня не догнал!



А смены все не было. Не было и обещанной бани. А потом навсегда исчез и председатель. Проведя еще пару недель в этом райском уголке земли, окончательно деградировав как личности, одурев от безделья, холода, пьянки и поноса, кое-кто из нас уже всерьез подумывал о дезертирстве, но однажды с утра по грязной, уже чуть тронутой ледком дороге, весело сигналя, протарахтел институтский ЛИАЗик с очередными каторжанами. Домой! Домой! Домой!

Кляйсер - альбом для марок (филат.)


Сучий комитет - сидящие у подъезда, сплетницы (нар.)


До сих пор не понимаю, почему зал назывался «актовым» и какие такие «акты» имелись в виду

С конца 60-х советские женщины тотально влезли в колготки. Надежно, конечно,и практично, но не то, не то…

Северин Краевский – солист очень модной в то время в Союзе польской группы «Червоны гитары»

ДП – Дом пионеров

Драйв – ритм (муз.)

За все время существования этих групп, в сборнике музыкального калейдоскопа шестой серии на фирме “Мелодия” была выпущена лишь одна песня группы Beetles “Girl”, песни «Rolling Stones» и «Creedance» не выпускались вообще


Не скажу за Карузо, но, если честно, Магомаев мне все-таки нравился. Все мое детство и детство моего поколения проходило под песни этого красивого и пафосного парня – любимца Гейдара Алиева, Судьбы и Екатерины Фурцевой. Справедливости ради надо заметить – тогда из наших эстрадников рядом с ним не стоял никто.

Форте – громко (муз.)


Например: Мальчик приходит к папе-еврею и спрашивает: Папа, а что такое счастье? - Счастье, сынок, это жить в нашей великой стране – стране победившего социализма! – А что такое несчастье? – спрашивает мальчик. А несчастье, сынок, - отвечает папа, погрустнев, – это иметь такое «счастье».

Группы эти исполняли самый разный репертуар – от очень модных тогда и совсем неплохих «поляков» и порою очень душевных советских шлягерочков (чего стоит лишь «Для меня нет тебя прекрасней») до песен собственного сочинения и дворового фольклора, переложенных в «бите». И конечно же любая уважающая себя команда была обязана испонять «Битлов», «Роллингов» и «Криденсов». Названия групп не отличались оригинальностью – «Мифы», «Скифы» и т.д., но попадались и новаторы – одна группа даже назвала себя «Сломанный воздух»

Батник – приталенная рубашка

Алена Петров – известный любимец дам, знаменитый донжуан и сердцеед начала 70-х, тогда музыкант

Вышедший в 70-м году диск группы «Deep Purple»

«Child in Time» - «Deep Purple in Rock»

Лобать – играть (муз.)

Маза – вероятно, судя по всему, да! (хип., муз.)

Солист группы «Deep Purple»

1   2   3   4