Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


I " Больной, проснитесь примите снотворное"




страница3/4
Дата08.01.2017
Размер0.61 Mb.
ТипГлава
1   2   3   4

Среди ребят нашего двора было много татар, но на посиделках в вечерних майских сумерках на опустевшей от мам и их чад детской площадке всегда присутствовали два мальчика-еврея - Миша Рутман и Миша Гутман. Они вели себя тихо и скромно, не пели под гитару модные песни Северина Краевского, не тянули из горлышка популярный в народе портвейн “Солнцедар”, а просто присутствовали в компании. И с соседями мне повезло - на нашей лестничной клетке обитало целых три еврея: пенсионер Леонид Тимофеевич Заславский с супругой, и вальяжный белолицый красавец - дамский парикмахер и угодник Аарон Валевич. Кем был Леонид Тимофеевич я не знал, но когда уже основательно вымахавший, похудевший и обнаглевший - в самом пике переходного возраста, я ругался с бабкой и пугал, что когда-нибудь прибью ее как Раскольников старуху- процентщицу, испуганная бабуля в ответ грозила, что обратится к соседу общественнику и он “примет меры”. Что за профессия “общественник” я представлял себе с трудом, но выглядел Леонид Тимофеевич представительно и никак не производил впечатление побитого жизнью человека. Супруга его крошечная как птичка, была тихой и опрятной старушенцией и никто и никогда не слышал, чтобы они ссорились. Леонид Тимофеевич любил водочку, выпить мог много, но не косел. Никогда.

К этому времени, а точнее к 1971-му году, году окончания школы, я окончательно и на всю голову двинулся на поп-музыке, гитарах и джинсах, словом, на всем том, что, несмотря на железный занавес, хлынуло в страну мощным потоком в чемоданах дипломатов, спортсменов, и добросовестно ругающих капитализм журналистов-международников. Длинные волосы в школе носить запрещалось, и наши учителя героически боролись с этим стихийным бедствием, словно китайцы с нашествием саранчи. Только завидев наши отросшие и лишь чуть-чуть спускающиеся на ушки шуршики, «железная леди» Майя Михайловна уже писала в дневник своей американской шариковой ручкой - “Товарищи родители, подстригите сына”.

Вырвавшись из-под школьного надзора, я дал себе волю, постепенно приобретая наружность настоящего тевтонского рыцаря, с локонами спускавшимися до плеч и ровной челкой над бровями. По моде того времени прическа эта была выкрашена лондестроном в темно-красный цвет и, для полного и окончательного счастья, мне не хватало только джинсов. Джинсы! Джин-сы! Джины! - само ваше называние созвучное волшебнику-джину и еще никогда не пробованному американскому спиртному напитку. Среднее между ласкательно-восточным “джана” и знаменитой кудесницей - Джуной, производное от ковбоя Джона и красавицы Джины. Темно-синие как южная ночь, вытираясь, вы становились голубее летнего неба, и вас можно было поставить рядом почетным стражем, охраняющим сон и покой счастливого хозяина. “Суперрайфл” с медными клепочками и молниями, с брелочками на задних карманах, твердокаменный “Левайс”, “Лии” с широкими штрипками и внешней рубчатой строчечкой, “Врангеля” с особой выделкой котона - клешеные, прямые, и дудочки, пахнущие упоительным заграничным запахом, новенькие и до дыр протертые, вы преображали советского человека не только внешне, но и внутренне, делая своего хозяина настоящим “фирмачом”. Вы раскомплексовывали морально, и носивший на чреслах это счастье, чувствовал себя высоко и звучал гордо. Вы нравились девчонкам и порой гораздо больше вашего владельца, но этого было вполне достаточно для того, чтобы ему – владельцу - достались все связанные с этим удовольствия. Вас закупали спортсмены, преступно затаив валюту в штанах или бюстгальтерах бежали покупать по заморским магазинам обалдевшие от счастья советские туристы, загружали в контейнера дипломаты, мешками везли иностранцы, чувствуя в вас стабильную, обеспеченную русской водкой, икрой и женской лаской валюту. Вас “доставали” у фарцовщиков, с риском для репутации покупали на бесполосые сертификаты в магазинах “Березка”, вас снимала с подвыпивших или трусливых владельцев борзая, но душевная советская шпана. Вы перевернули душу целого поколения и это поколение, когда пришло время выбирать, вместо серпа и молота выбрало вас! Элегия, древнегреческий гимн - “Пэан”, эпиталама Рубинштейна - вам штаны, из которых я не вылезал 15 лет своей жизни и жалкое подобие которых можно сейчас запросто купить в магазине. Те, настоящие, - вы родились, прожили, и ушли как Могикане, оставив о себе светлую память у тех, кому за 40. Мир вам, добрые старые джинсы. Я все сказал, хуг!

Мой милый и всегда баловавший внука дед не только пошил своему любимцу клеша, но в последнее лето школьных каникул подарил мне магнитофон. Бедные родители! Они еще не знали, какая многолетняя пытка им предстояла, и по-прежнему трогательно наивно пели проникновенными голосами милые их сердцу советские песни. Я же демонстративно закрывал дверь в их комнату, заводил музыку, и этот замечательный хриплый и истеричный ор на английском языке, так ласкавший слух, стал тем основным фоном, на котором отныне проходила вся моя жизнь и жизнь моих, как казалось, безнадежно отставших от цивилизации предков. Врубая на всю мощь пленки, переписанные у соседа по подъезду - фарцовщика и студента Второго Меда, а ныне профессора, я начинал тихонько подпевать, хотя ненавидел пение с тех пор, как обнаружившая у меня музыкальный слух небезызвестная учительница, после покушения на Ильича, и, чтобы я в дальнейшем чего доброго не поджег мавзолей - убедила родителей отвести меня в вокальный кружок районного ДП. Но это - это была совсем другая музыка! Ни наигранная бодрость пионерских песен, ни фальшивый пафос советских мадригалов, ни однообразные баритоны Хиля и Мулермана, ни, в общем-то, славный и душевный тенорок любимца девочек Валеры Ободзинского, нет! - это был совсем другой драйв, другая динамика, другая раскованная и свободная манера выплеска эмоций и чувств. Битлы, Роллинги, Кринденсы, для которых в советской прессе не находилось иного определения как “пресловутые”, казались мне на высоту пика Эверест, выше любого Магомаева и Карузо.

Английский язык, к удивлению железной леди и моих родителей, давался мне легко, слух у меня, как оказалось, был абсолютным, и, хотя я не утруждал себя вниканием в суть текстов - подпевать кумирам было для меня верхом наслаждения. Именно не петь, а подпевать, ибо так орать, как делали это они, на мой взгляд, не смог бы ни один смертный. Чувствуя, что в отдельных местах у меня получается очень даже похоже, я постепенно прибавил форте, пару раз до хрипоты сорвал голос, и, наконец, совсем обнаглев, заорал в полную силу. Когда ежедневно из-за не очень толстой и абсолютно звукопроницаемой стенки стали раздаваться мои вопли, сосед-общественник сильно затосковал и первое время культурно стучал в стенку. Во время одного из моих вокально-магнитофонных испражнений, терпение его лопнуло. С мокрым полотенцем на всклокоченной голове, повязанном в виде тюрбана, и оттого сильно смахивающий на басмача, в одних трусах и с колуном в руке, под сочувственный шепот бабушки Пахомовой, Леонид Тимофеевич укрепился в дверном проеме. Сделав зверское лицо, страшно вращая еврейскими глазами и крича, что сейчас здесь-таки будет смертоубийство, он заявил, что порубит в щепки мою музыку, а потом, видимо, окончательно собираясь испугать, пригрозил, что подаст на меня в товарищеский суд.

Вид пожилого еврея в чалме, без штанов, и с топором в руках развеселил меня до икоты, и, вытирая рукавом мокрые от смеха глаза, я заявил, что на этом-то самом суде я как раз и скажу, что по ночам Леонид Тимофеевич слушает “голос Израиля”. Сосед неожиданно и сильно подобрел, и, отложив колун и прижав руки к груди, тихим голосом попросил сделать музыку потише, что я охотно и исполнил, хотя, каюсь, надолго меня не хватило.

От таких ежедневных концертов, которыми я занимался вместо подготовки в институт, сила моего голоса возросла еще больше, в песнях любимых Битлов я вытягивал уже все ноты, визжал фальцетом и, беря почти две октавы, естественно готовил себя к карьере рок-звезды. Как это будет выглядеть в стране, строящей коммунизм, я не задумывался, но так как ничего кроме музыки в моей голове отныне уже не звучало, я был твердо уверен, что карьера эта состоится. С того памятного дня претензий Леонид Тимофеевич больше не предъявлял. Вероятно, он свыкся с моим ором как с данностью, а потом, когда я действительно стал артистом, он здоровался со мной почтительно и не без гордости за наше соседство.

Благополучно провалившись в институт, что было закономерно, отрастив желанные волосы, заведя себе вдрызг истертые джинсы Лии, и ободранную кожаную куртку, которую вероятно носил еще Александр Македонский, я, забыв все прочитанные книги, и сильно поглупевший, словно в наркотическом трансе, уже без помех предался своему любимому занятию - орать под магнитофон, и в своем модном прикиде гулять по двору босиком, показывая окружающим, что обладатель этих замечательных джинсов, куртки и волос - парень из 209 квартиры, почти состоявшийся американец.

Дабы не болтаться без дела до того, как меня загребут в так любимую мною армию, и попытаться поступить в институт еще раз, коллега мамы по работе, адвокат (и опять же – еврей), устроил меня протирать штаны в институт Гидропроект, что на развилке Волоколамского и Ленинградского шоссе. Мне обещали 80-и рублевую зарплату и, читатель несказанно удивится, если я на ушко сообщу ему, что свою трудовую деятельность я начал ... в должности ... бухгалтера!

Заросший волосами как Робинзон Крузо, я влился в замечательный коллектив, состоящий из лиц женского пола самого разного возраста. Как оказалось, дамы поголовно повыгоняли мужей-импотентов и, будучи свободными и независимыми, а также в некоторой степени заинтересованными проблемами интима - очень любили демонстрировать мне, девственнику, свое новое нижнее белье, и, как бы невзначай, старое. Мое смущение им очень нравилось, хотя краснеть при виде женских прелестей я разучился именно там. Работой меня не отягощали, и я, даром получая зарплату, сидел за своим столом, рисуя гитары, древнеримские шлемы, и пил пиво в институтском буфете, или курил в просторном холле коридора, куда все институтское население, без сожаления отрываясь от проектных калек каждые двадцать минут рабочего времени, выходило курить, обмениваться новостями и травить вошедшие в моду антисоветские анекдоты. Мужчины-экспедиторы хвалились друг перед дружкой скабрезной хроникой “пикирующего командировщика”, а по лестницам туда и обратно бегали очень интересные женщины и девушки в кофточках-лапша и обязательных сапогах-чулках.

В нашей школе имелся музыкальный ансамбль, который при вооруженном нейтралитете учителей, организовала пара двоечников нашего класса. Выпиленные из дерева и снабженные звукоснимателями гитары-доски подключенные к усилителю от кинопроектора или радиоприемнику, безбожно расстраивались, но при всех издержках все-таки издавали упоительные звуки настоящих электрогитар. Ударник Петя со скоростью зайца лупил палочками по пионерскому барабану, и ансамбль даже несколько раз играл на школьных вечерах. По сравнению с нашим доморощенным школьным - вокально-инструментальный ансамбль института «Гидропроект» выглядел великолепно. На сцене актового зала красовалась переливающаяся искрами зеленая ударная установка «Trova» с многочисленными барабанчиками и тарелочками, а рядом возвышались желтые фабричные аккустические колонки с встроенными в них усилителями “Электрон 20”. Все это богатство венчала массивная стойка с самым настоящим микрофоном. Возглавлял ансамбль красивый и высокий в джинсовой куртке юноша с самой что ни на есть фирменной внешностью, которую я после окончательной дезинтеграции дышащих на ладан кожанки и джинсов, несколько утерял. После этой невосполнимой утраты на работу я ходил в обычных брюках и пиджаке, на воротник которого водопадом спускались мои медно-рыжие космы. С Игорем Окуджавой, так звали хиппаря, мы познакомились в столовой, и в тот же день после работы он пригласил меня в актовый зал на репетицию своей группы без названия.

Начиная с конца 60-х, под мощным влиянием охватившей мир и дошедшей до нас «битломании», ансамбли эти со скоростью размножения кроликов плодились в каждой школе, ЖЭКе, институте. Фантазия юных кулибиных воспроизводила деревянные гитары с немыслимыми рогами, но даже с такими рогами эти гитары не в состоянии были конкурировать с фабричными импортными немецкими и чешскими “Музимами” и “Торнадами”. Во времена тотального музыкального бума 70-х, любая организация могла по безналичному расчету купить инструменты для “красного уголка”, но этих инструментов все-равно не хватало на всех желающих играть и петь, и на одной и той же казенной ЖЭКовской или институтской аппаратуре обычно репетировали группы две или три, как и повсюду на родине - в порядке общей очереди.

Девушки, милые девушки, от сотворения мира вы тянулись к личностям неординарным. Еще в начале века вы любили поэтов, потом перешли на комиссаров и стахановцев-шахтеров, следом появились летчики и моряки, офицеров сменили физики и инженеры и, наконец, силой никогда не подводящей вас женской интуиции, в благословенных 70-х вы нюхом почувствовали новое веяние и, помножив физиков на нуль, заменили их на музыкантов. Многие из впоследствии на всю жизнь связавших себя с шоу-бизнесом нынешних мэтров от музыки, первый раз взяли гитару, сели за барабан, или открыли рот у микрофона, исключительно ради того, чтобы нравиться красивым девчонкам. А те, в батниках и с прическами “а ля Бриджит”, хлопая накрашенными как у древних египтянок глазищами со стрелками, приходили в общежитие или на танцверанду, танцевать обезьяний танец “Манкиз”, где за символические деньги, а часто и совсем бесплатно играла группа. Сверкая коленками и выбрав на сцене предмет обожания, красавицы посылали понравившемуся мальчику томные, полные ожидания взгляды, и, если мальчик с гитарой, ты был еще и симпатичен, как известный Алена Петров, врач-венеролог был тебе обеспечен. Положившая на тебя «глаз» «телка» так долго и упорно виляла крупом перед сценой, что не заметить ее было невозможно, а дальше… дальше все проходило по естественным законам этого вечного как мир и по сей день не утратившего свою привлекательность процесса.

Иногда из-за «артиста» девушки таскали друг друга за патлы, но чаще, за какую-нибудь местную королеву влетало самому кумиру - как правило, не очень сильно и не очень больно. Завистники могли подождать красавчика после танцев и навешать пару оплеух, на первый раз гуманно предупредив, чтобы не подходил к такой-то, если человек не понимал, его могли поучить более вразумительно, но ни ногами, ни другими подручными предметами, человека не калечили, и мужественно пострадавший за любовь после этого нравоучения, как правило, становился на дружескую ногу с живущей в окрестности шпаной и ему, как петуху, попавшему в курятник, отныне был обеспечен полный карт-бланш.

Спев Игорю “Венеру” - наипопулярнейший в то время хит группы “Шокинг Блю” более известную в народе как “Шизгара”, я тут же был принят в ансамбль, чем был несказанно счастлив. Мы пели в самый настоящий микрофон, по сверкающему зеленому барабану громко долбал местный инженер-чертежник, красивый Игорь Окуджава брал аккорды на немецкой гитаре с торчащими у колков во все стороны тараканьими усами струн, а в просторном актовом зале усиленная микрофоном и акустикой гремела безобразная, но так ласкающая наш слух какофония. Институтское начальство, никак не вдохновленное от такой игры, вскоре положило предел нашему творчеству, запретив механику в радиорубке включать микрофон, но один единственный раз, 8 марта 1972 года, мы все-таки по-настоящему сыграли! Все девушки, бывшие в актовом зале хлопали и смотрели на хиппового Игоря влюбленными глазами. Мне тоже перепало несколько взглядов и с тех пор я знаю, как смотрят женщины на мужчин, которые им интересны.

В ту зиму я снова получил повестку в военкомат, про который как-то совсем запамятовал. Придя к военкому, товарищу Канищеву, я был уведомлен, что предназначаюсь (он так и сказал: “предназначаетесь”) для службы во флоте. Перспектива служить три года вдали от кипящей и бьющей через край московской жизни не радовала, хотя мои детские мечты стать китобойцем в связи с этим обретали реальные очертания. Более того, меня просто бросало в дрожь и в состояние легкого умопомешательства, при мысли о том, что я не смогу каждый день вопить под магнитофон любимый “Дип Перпл “ин Рок”, собачиться с братом, бабкой и родителями, приходить домой поздно запоздно не очень твердым шагом, после распития из горлышка вина с дворовым хулиганом Лерой, и сладкого тисканья местной профурсетки Ленки за маленькие, но крепкие сиськи. Успокаивало то, что до очередного призыва было еще время, и может быть удастся внедриться в Пед. на истфак, куда по моим сведениям поступало полтора человека на место.

Лето 72-го было апокалиптически жарким. В Шатуре горели торфяники, в огромные черные воронки проваливались бульдозеры и грейдеры, а над Москвой стояло вязкое, почти осязаемое рукой марево. Я разорал себе фальцет до третьей октавы, и спокойно вытягивал третье “ля” в песне “Дитя во времени” новых кумиров “Deep Purple”, сменивших в моих музыкальных пристрастиях распавшихся к тому времени “Beatles”.

Уволившись из проектного института, чтобы лучше подготовиться к экзаменам, я репетировал с новой группой со смешным названием “Ну, погоди”, куда меня привел один знакомый татарин.

В клубе завода по выпуску грампластинок фирмы “Мелодия” стоял стационарный, мощный и огромный как «Empire State» усилитель, а завклубом Дима, уже обремененный женой и детьми, полный лысоватый дядька лет тридцати, стоял на сцене вместе с нами и, когда в окна заглядывали очередная девушки, начинал сексуально извиваться. По причине полного неумения играть, он имитировал процесс музицирования, лобая по струнам неподключенной к усилителю казенной «музимы».

Видимо “лобали” мы чересчур здорово, потому что месяц спустя нас выгнали, в чем мы, непонятно почему, обвинили семейного Диму, и даже хотели его бить.

Пусть простит читатель пространные и, возможно, затянувшиеся экскурсы в мою биографию. Все дальнейшие события и встречи будут проходить на фоне музыки, на долгие годы ставшей мне основной профессией, которой я и зарабатывал свой нелегкий черный хлеб (с черной икрой). Начало моей музыкальной карьеры типично почти для всех рок-музыкантов нашего поколения и, возможно, многие из них, если сейчас читают эти строчки, узнают в них себя.

В тот упоительный африканский, пахнущий торфом август, случилось Это. Экс-гитарист нашей выгнанной с завода грампластинок великой группы, чтобы как-то скрасить общую трагедию, пригласил трех знакомых девиц со второго часового, мы набрали в рюкзаки бормотухи, взяли переносной магнитофон, гитару, и, сев на электричку, отправились в “поход”. У каждого в жизни есть моменты, которые он не забудет никогда, это и было, вероятно, мгновение счастья, которое, как время нельзя ни вернуть, ни остановить, но можно воскресить в памяти. Лес, запах костра, чувство блаженства от выпитого портвейна, магнитофон, песни под гитару, когда я по просьбе ребят отмачивал очередной финт голосом, и ощущение призывного взгляда неизведанной еще самки, а потом медвяный дух скошенного сена, пряный запах травы и лунной ночи, темное небо, яркие звезды и уверенные женские ласки.

Я возвращался на Белорусский вокзал с гордо поднятой головой, как в победном 45-ом возвращались на него наши отцы-победители. Я стал мужчиной и совершил ЭТО так - будто только и делал, что занимался данным занятием всю свою сознательную жизнь. Есть маза!!!

По приезду домой, оглядев домочадцев с гордым видом познавшего суть вещей человека, я налил ванну и с удовольствием опустил в нее истомленное ночными ласками тело. Расслабившись и закрыв глаза, я прокручивал в памяти все, что произошло этой ночью и, когда вновь разомкнул веки, испустив сладкий и томный вздох, внимание мое привлек еле заметный прыщик, как раз на том самом инструменте, который и втянул меня в беду. Вспомнив рассказы парней, и прочитанные книги, я с ужасом уставился на свое плавающее буйком сокровище. От хорошего настроения не осталось и следа. Воображение дорисовывало страшные картины отваливающегося носа и конечностей, и я, из предосторожности, даже не вытерев себя полотенцем, как был сырой, поехал в КВД, который находился недалеко от до боли знакомого мне военкомата. В диспансере был ремонт, белили стены и красили двери, покрашенная дверь в кабинет врача была открыта, и проем был отгорожен от посетителей лишь тоненькой полотняной ширмой. Дождавшись своей очереди, я сел на стул напротив старой и сморщенной как стручок бабки-венеролога. Бабка, писавшая что-то в карте, вдобавок оказалась тугой на ухо, и, когда я полушепотом, стесняясь сидящих в коридоре сифилитиков, поведал ей о своей проблеме, она недоуменно подняла на меня глаза: “Что?” - “Прыщик тут, понимаете”. - “Что?” - “Прыщик на ... гм... кхм...” - понимаете” - пролепетал я, начав краснеть и смущенно поглядывая за ширму - “Ась?” - “Прыщик” - заорал я, как Ян Гилан. - “Когда имели половую связь?” - “Вчера.” - “Вчера - а - а?” Даже не посмотрев на проблему воочию, бабка уставилась на меня. “Ты что, идиот?” - “Нет” - оскорбился я. - “Вон отсюда” - в свою очередь разоралась бабка. Грубая женщина - однако, я пулей вылетел из кабинета - все, больше никогда, никогда, никогда, никогда ... Никогда!!!

Глава V

Поднятая целина”







Из источника наслаждений исходит нечто горькое,

что удручает даже находящегося среди цветов.

Лукреций




1   2   3   4

  • Лукреций